Ненастоящая пленница и король соседнего государства

— Принцесса Селина, — сказал герцог. Голос у него был низкий, хрипловатый, с южным акцентом, от которого гласные становились мягче, а согласные — твёрже. — Рад видеть вас.

— Герцог д'Арконт, — ответила Лира, и голос её не дрогнул, хотя внутри всё кричало. — Добро пожаловать в Эльдон.

Он протянул руку — не ладонью вверх, как для поцелуя, а ладонью вниз, как для танца. Музыка стихла на миг и начала новую мелодию — медленную, торжественную, с длинными, тягучими нотами, которые тянулись, как нить из веретена.

Лира положила ладонь на его руку. Его пальцы были тёплые, сухие, сильные. Он повёл её в танец, и Лира пошла — круг, поворот, смена рук, два шага в сторону. Она помнила. Ноги помнили. Тело помнило то, что голова забывала от страха.

Они танцевали молча. Герцог не говорил, и Лира была благодарна за это. Она чувствовала его взгляд — не на лице, а где-то в стороне, как будто он смотрел на неё, но не прямо, а боковым зрением, проверяя, оценивая.

— Вы танцуете хорошо, — сказал он наконец, и в голосе его не было ни похвалы, ни упрёка — только констатация.

— Спасибо, — ответила Лира и чуть опустила голову, как делала Селина, когда хотела скрыть лицо.

Танец закончился. Герцог поклонился, Лира сделала реверанс. Зал зааплодировал — вежливо, сдержанно, как аплодируют на официальных церемониях. Лира почувствовала, как спина покрывается холодным потом, и поняла, что хочет на воздух. Ей нужно на воздух.

— Прошу прощения, — сказала она, и голос её был тих, но ровен. — Мне нужно… я на минуту.

Герцог кивнул — без вопросов, без удивления. Может быть, он принял это за каприз принцессы. Может быть, ему было всё равно.

Лира повернулась и пошла к террасе.

Терраса была пуста. Двери — стеклянные, с серебряными ручками — вели из бального зала на каменную площадку, обнесённую балюстрадой, с видом на дворцовый сад. Было темно — облака закрывали луну, и только факелы по бокам террасы бросали дрожащий оранжевый свет на камень. Воздух был холодный, влажный, пахнущий мокрой землёй и чем-то ещё — хвоей, может быть, или туманом.

Лира подошла к балюстраде, положила руки на холодный камень и выдохнула. Долго, медленно, до дна. Потом вдохнула — глубоко, жадно, как тонущий, которого вытащили на поверхность.

«Я сделала это, — подумала она. — Я станцевала с герцогом. Он не понял. Я — принцесса. На один вечер.»

Она стояла так, может быть, минуту. Может, две. Смотрела в темноту сада, где деревья чернели, как нарисованные тушью. Слушала далёкий шум бала, приглушённый стёклами, — как будто мир был за стеной воды.

А потом она почувствовала, что не одна.

Не звук — она не услышала ни шага, ни дыхания. Ощущение. Чужое присутствие, как холод, который подкрадывается со спины. Лира обернулась.

На террасе стоял мужчина. Высокий — выше герцога, выше любого мужчины, которого она видела. Тёмный силуэт на фоне тёмного неба. Факелы бросали на него неровный свет, и она увидела: широкие плечи, длинный тёмный плащ, и волосы — пепельные, почти серые, отливающие серебром в свете пламени. Лицо — наполовину в тени, наполовину освещённое: острый, жёсткий профиль, высокие скулы, тонкие губы, и глаза…

Глаза были фиалковые. Тёмные, пурпурные, глубокие — как её собственные.

Лира хотела закричать, но не успела. Рука — сильная, в коженой перчатке — закрыла ей рот. Другая рука обхватила её за талию, прижав к телу, твёрдому, как камень. Она попыталась вырваться, но хватка была железной. Она укусила перчатку — вкус кожи и металла. Мужчина не ослабил хватку.

— Тише, — сказал он, и голос был тихий, ровный, без угрозы, но и без пощады. — Тише, принцесса. Никто не причинит вам вреда.

Лира не поверила. Она извивалась, била кулаками, царапала — но мужчина держал её, как держат котёнка: крепко, чтобы не выскользнул, и осторожно, чтобы не сломать. Из террасы, через боковую дверь, вышли ещё двое — в чёрном, с капюшонами. Один из них достал из-под плаща что-то — ткань, смоченную чем-то сладковато-горьким — и прижал к лицу Лиры.

Она задержала дыхание. Потом вдохнула — потому что не могла не вдохнуть. Мир поплыл, расплылся, как отражение в воде, в которую бросили камень. Последнее, что она увидела, — фиалковые глаза. Они смотрели на неё спокойно, внимательно, без жалости. Без ничего.

Потом — тьма.

Она очнулась от холода. Не от боли, не от света — от холода, который был везде: в воздухе, в камне под щекой, в собственном теле, будто её вынули из кожи и оставили остывать.

Лира лежала на боку, на жёсткой лавке, покрытой грубым сукном. Над ней — потолок, каменный, тёмный, с трещинами, в которых чернела паутина. Стены — камень. Пол — камень. Окно — узкое, как щель, с решёткой, через которое шёл серый, водянистый свет.

Она села. Голова кружилась, и к горлу подкатила тошнота. Она прижала ладонь ко рту, сдержала. Осмотрелась.

Комната была маленькая — шагов пять в длину, три в ширину. Лавка, стол, стул, кувшин с водой, кружка. На столе — хлеб, сыр, яблоко. В углу — ведро с крышкой. Дверь — дубовая, железная, без ручки с этой стороны.

Тюрьма.

Лира встала. Ноги не держали — она схватилась за стену и постояла, пока мир не перестал качаться. Потом подошла к окну. Заглянула.

За окном были горы. Снежные, острые, уходящие в низкое серое небо. Между горами — ущелье, по которому бежала река, белая от пены. Внизу, под окном, — стена, за стеной — крыши, за крышами — ещё одна стена, выше, с башнями, и над всем этим — небо, тяжёлое, свинцовое, без солнца.

Север.

Лира отступила от окна. Сердце билось так, что рубашка — грубая, льняная, не её — тряслась на груди. Она посмотрела на себя: на ней была простая одежда, не платье, не корсет — рубаха и юбка, серые, одинаковые. Волосы — распущенные, светлые, спутанные. Диадема — исчезла. Жемчуг — исчез. Сапфиры — исчезли. Всё исчезло. Кроме глаз — фиалковых, тёмно-пурпурных, которые смотрели на неё из единственного в комнате предмета — металлического блюдца, лежавшего на столе вверх дном.

Она подняла блюдце. Посмотрела. Отражение было тусклым, мутным, но глаза были видны. Фиалковые. Как у того мужчины на террасе. Как у короля.

Лира не знала, как она это поняла. Может быть, по горам. Может быть, по холоду. Может быть, по взгляду — спокойному, уверенному, безжалостному. Мужчина на террасе был не похитителем на службе у кого-то. Мужчина на террасе был тем, кто отдаёт приказы. Тот, кого не спрашивают.

Король.

Она села на лавку. Положила руки на колени. И впервые с тех пор, как согласилась на сделку с Селиной, подумала не о деньгах, не о балете, не о герцоге. Она подумала о том, что она — в ловушке. Что её приняли за принцессу. Что король соседнего государства похитил её — из-за политики, из-за мести, из-за чего-то, чего она не понимала. И что она не знает, как из этого выбраться.

И ещё она подумала — мельком, как мысль, которую не хочешь додумывать: что глаза у короля того же цвета, что и у неё. Фиалковые. Пурпурные. Глубокие, как колодец без дна.

Совпадение. Конечно, совпадение.

Г