Завтра тебя забудут

Паша сидел сжавшись, но не извинялся за находку. Плечи были квадратные от упрямства.

— Я не для ссоры искал. Для правды. Если мы ловим того, кто стирает людей, нам нельзя жить на обрезанных роликах. Иначе мы сами бюро. Только школьное.

Денис наконец поднял голову. Голос осторожный.

— Технически это улика ещё и против того, кто обрезал и запустил. Не только против Вари. Короткий файл кто-то сделал удобным. Кто-то кормил им канал.

— Потом, — резко сказала Соня. — Сначала — доверие. Без него ваши три свидетеля — цирк. Я не могу стоять у окна и верить словам человека, который уже врал взглядом.

Она встала. Блокнот убрала в рюкзак так, словно больше не собиралась открывать его при Варе. Молния закрылась громко.

— Я иду домой. Перепишу списки одна. Или не перепишу. Не знаю. Мне нужно не слышать твои «я хотела как лучше».

— Соня… — начала Варя.

— Не сейчас. — Соня смотрела мимо её лица, в тёмную пустую афишу «Ракеты». — Ты снова выбрала камеру вместо разговора. Даже когда разговор был единственным честным кадром. Мне больно не потому что ты ошиблась тогда. А потому что врала сейчас. Нам. Мне.

Она ушла по аллее к остановке. Спина ровная. Это было хуже, чем если бы она бежала: бег можно догнать. Ровная спина — приговор.

Миша остался. Но расстояние между ними стало физическим — как перегородка в переходе, только без аварийной лампы.

— Скажи хоть, зачем именно, — попросил он тихо. — Не «все так». Зачем ты. Мне нужно слово, не атмосфера.

Варя сжала ремешок до боли.

— Потому что год назад подруга уехала и перестала отвечать. Сначала редко. Потом никак. Я решила: люди уходят. Остаются копии. Переслать ролик казалось способом остаться «в общем». Не выпасть. Не стать следующей лишней. Я выбрала не быть лишней ценой того, что сделала лишним тебя.

— И ты сделала, — сказал Миша. Не обвинением. Фактом, положенным на лавку между ними. — Ладно. Факт принял. Разговор — потом. Если будет потом. Сейчас мне надо пройтись. Один. Без спасателей.

Он тоже ушёл — не за Соней, в другую сторону, к школьному двору, где фонари уже жгли мокрый асфальт белыми кругами. Денис потоптался, переложил фонарик из кармана в карман.

— Я… могу остаться. Или отойти, оставить вас наедине. Я плохо умею в такие минуты. У меня опыт с цепями и билетами, не с… этим.

— Иди, — сказала Варя. — Правда. Иди. Ты ни при чём.

— При чём, — тихо возразил Денис. — Мы же компания. Даже когда она трещит. — Он всё равно ушёл, оглянувшись один раз. — Напиши, если Паше хуже. Не молчи «ради порядка».

Остались они с Пашей и треснувшим ноутбуком. На экране в режиме паузы Ксюша всё ещё замирала в кадре до чужого смеха. Паша закрыл крышку.

— Извини, что нашёл.

— Не извиняйся, — ответила Варя. — Ты сделал то, что должна была сделать я на второй день. Или на первый.

Ветер принёс запах мокрой листвы от парка. Где-то мигала реклама без слов, которые стоило читать. Варя сидела и понимала: возврат Миши ничего не отменил. Цена Дениса ничего не отменила. Пока она прятала обрезки собственной вины, отряд был временным союзом на страхе. Не семьёй. Семью не по крови не выдают за удачный квест. Его можно потерять на одном «переслать» и одном молчании после.

Телефон вибрировал. В канале новое голосование не появилось. Появилась старая реакция: кто-то снова лайкнул ветку про Пашу. Будто ничего личного. Будто просто контент на вечер. Варя чуть не швырнула телефон в траву — и не швырнула. Разбила бы экран. Правду — нет.

Варя поднялась. Колени задрожали — глупо, по-подростковому.

— Пойдём домой. И… больше никаких «потом» про тебя. Только про меня — да. Мне нужно подумать, как не чинить это одной геройской глупостью.

Паша посмотрел скептически, слишком взросло для тринадцати.

— Ты сейчас как раз выглядишь человеком, который собирается на глупость. Одну. Геройскую. Ночную.

Она не ответила. Потому что он угадал. И потому что в голове уже складывался маршрут к пустой ячейке — в одиночку, без разговора, как всегда, когда становилось невыносимо быть видимой.

Глава 20. Отряд распадается

Утром Соня не подошла. В чате статуса «онлайн» хватало, ответов — нет. На перемене она прошла мимо так близко, что Варя услышала шорох рюкзака, и всё равно не остановилась. На истории Беловой Варя не рассчитывала: Соня истории не вела, она вела списки. Списки теперь были где-то без Вари.

Миша в школе был. На уроках присутствовал телом. На перемене обошёл Варю так аккуратно, будто между ними лежала мокрая краска и он не хотел поставить след. Один раз их взгляды встретились у доски объявлений — и оба отвели одновременно, как по команде.

Денис написал в личку: «Соня сказала не посредничать. Я посредничать и не умею. Если что по Паше — зови. Не геройствуй».

Варя сидела на подоконнике у спортзала и чувствовала привычный соблазн: достать камеру, сделать вид, что она занята работой по проекту «Мой район», а не тем, что осталась без команды. За окном кто-то бил мяч о стену. Стук был ровный, тупой, как метроном чужой нормальной жизни. Камера тяжёлая. Честная. Бесполезная против собственного характера. Она всё-таки достала её — и снова убрала, не снимая. Даже пустой жест уже был ложью.

Паша появился с двух сторон сразу — из коридора и из тревоги. Щёки красные от быстрого шага.

— Мама сегодня назвала меня «тот мальчик» по телефону, разговаривая с тётей. Потом исправилась. Смеялась. Сказала «совсем без головы». — Он сглотнул. — Сколько у нас ночей? Не ври «не знаю» красиво.

— Не знаем точно, — сказала Варя. — Пока вещь не в ячейке, третья ночь не стартует по правилам. Но связи уже слабеют. Значит, либо вещь близко, либо тот, кто это делает, умеет раскачивать память заранее. Или бюро жульничает иначе, чем мы поняли.

— Ты опять говоришь «мы не знаем», а делаешь вид, что контролируешь. Где Соня? Где Миша? Почему ты одна на подоконнике, как в первый день?

Варя встала. Подоконник остался холодным пятном под ладонями.

— Сегодня вечером я проверю окно. Одна.

— Глупо, — сказал Паша. — И запрещено вашим же новым правилом. Я слышал про запасного свидетеля.

— Знаю. — Она почти улыбнулась криво. — Единственное, что у меня хорошо получается, когда все уходят, — действовать в одиночку и называть это ответственностью. Привычка старше бюро.

После уроков она написала Соне длинное сообщение — про вину, про подругу, про страх стать лишней — и сразу стёрла. Длинное снова выглядело оправданием. Оставила короткое: «Ты права. Виновата. Не прошу прощения ради удобства. Прошу не бросать Пашу из-за меня».

Ответа не было. Статус сменился на «была недавно» и снова исчез. Варя перечитала своё сообщение трижды, как будто там могло появиться другое, более правильное «я». Не появилось.

Мише написала ещё короче: «Не заговариваю. Иду к бюро проверить ячейку Паши. Если не вернусь к десяти — скажи Денису».

Секунд через сорок пришло: «Не ходи одна».

Потом: «Я всё равно не пойду с тобой разговаривать».

Потом: «Но если полезешь в круг — пиши координаты нормально».

Потом тишина.

Вечер опустился рано, по-осеннему. Небо было низкое, цвета мокрого бетона. ТЦ «Маяк» гасил витрины поэтажно. Фуд-корт шумел последними голосами. Алексей Петрович стоял у служебного входа и курил так, будто охранял не дверь, а собственное решение не лезть. Варя обошла его по дальней дуге между тележками. Он всё равно заметил — конечно заметил.

— Снова? — бросил он. — Я же говорил про цену. И про то, что дети любят геройствовать ровно тогда, когда надо сесть и подумать.

— Говорили, — ответила Варя. — Я слушала.

— Слушать и понимать — разное. — Он прищурился, сбросил пепел в банку. — Где твои?

— Разбежались.

Алексей Петрович покачал головой, но ключи не достал. Не помог. Не сдал. Просто сказал хрипло:

— Если упрёшься в повторяющийся коридор — не беги. Бег ускоряет круг. Иди медленно и зови тех, кто знает твоё имя вслух. Не в чате. Вслух. Чаты тут декорация.

Варя кивнула и пошла к переходу. Ноги сами знали дорогу — это пугало сильнее любой карты. За спиной «Маяк» доигрывал вечернюю музыку без слов. Впереди ждала щель в решётке и привычка чинить всё в одиночку, которую пора было наконец сломать — или хотя бы попытаться, уже после того, как она снова её выбрала.

Решётка была закрыта для прохода машин и почти открыта для тех, кто умел протиснуться сбоку — они уже так делали. Внутри пахло сырым бетоном, железом и старой пылью. Лампа мигала. Часы на телефоне прыгнули на тринадцать минут вперёд и замерли. Геолокация нарисовала точку «внутри» ещё до того, как она сделала третий шаг.

Окно бюро ждало. Пашина ячейка — всё ещё пустая. Рядом браслет Насти. Перчатки Миши не было: её забрали вчерашней ценой. Варя прижала ладонь к стеклу. Холод прошёл до локтя.

— Где его вещь? — прошептала она. — Ну же. Покажи. Я одна. Мне удобно быть одной. Ты же любишь удобных.

Никто не ответил. Бюро не было собеседником. Оно было процедурой. Процедуры глухи к театральности.

Она обошла перегородку глубже, туда, где начинался ночной маршрут. Хотела только посмотреть: не появилась ли новая бирка на полу, не торчит ли из щели знакомый брелок Паши — тот, что он якобы «где-то потерял» на прошлой неделе. Карман куртки привычно искал тяжесть камеры. Нашла. Не вытащила сразу. Сказала себе: «просто гляну и уйду». Это тоже была ложь удобного размера.

Вместо бирки она нашла собственную ошибку: шаг слишком уверенный, обида слишком горячая, желание «исправить всё до разговора» слишком знакомое. Камера стукнула о грудь.

Коридор повторился.

Сначала она не поняла. Повернула за угол — и увидела ту же трещину в плитке, ту же наклейку «проход закрыт», тот же потёк ржавчины в форме крюка. Ещё раз — то же. Телефон рисовал петлю. Камера на груди вдруг стала тёплой, будто плёнка внутри помнила эти стены лучше цифры и радовалась узнаванию.

Варя остановилась. Сердце колотилось в горле.

— Я не забыта, — сказала вслух. — Меня зовут Варя Морозова. У меня есть брат Паша. У меня есть…

Голос оборвался. «Друзья» сейчас звучало бы как претензия на скидку.

Она подняла камеру и щёлкнула без вспышки. В видоискателе коридор был яснее: линия маршрута, едва заметная, как след на запотевшем стекле. Вела вперёд, к «Ракете», к кольцу, обратно. Плёнка показывала путь. Не дверь наружу. Путь. Честная и бесполезная, как она сама в этот час.

— Видишь и не открываешь, — прошептала Варя. — Как я. Смотришь со стороны и думаешь, что этого достаточно.

Где-то впереди мелькнула фигура — Настя, далеко, на своём витке. Она подняла руку не для приветствия. Для предупреждения: не догоняй. Круги разные. Слипнуться легко. Распутать труднее.

Варя развернулась к выходу, который помнила. Выход привёл к кинотеатру «Ракета» — вывеска, пустые тумбы, запах мокрой листвы. Снаружи. Но стоило отойти на десять шагов к автобусному кольцу — и ноги сами вернули её к переходу. Алексей Петрович говорил правду. Бежать нельзя. Круг любит скорость. И одиночество. И людей, которые чинят вину действием без свидетелей.

Она села на холодную ступеньку внутри и впервые за день позволила себе трястись по-настоящему. Зубы стучали мелко. Стыдно. Живо. В кармане вибрировал телефон — возможно, мама, возможно, Паша. Она не открыла сразу: боялась, что геолокация уже рисует ей петлю, а дом прочитает это как «гуляю».

Не потому что страшно одной. Потому что поняла: одиночество она выбрала сама. Снова. Как пересылку. Как молчание. Как «я сама». Ошибка героини не в том, что она слабая. В том, что она снова заменила честный разговор походом в темноту и назвала это заботой о брате.

Телефон всё ещё ловил сеть — слабо, через раз. Она набрала Соне: «Я в круге. Не геройствую. Застряла. Если можешь — не ради меня. Ради того, чтобы я не стала новой задачей для бюро».

Стерла. Потому что даже сейчас хотела звучать правильно.

Набрала Мише: «Камера видит путь и не выпускает. Я у перехода. Не прошу прощения сообщением. Прошу руки, которые знают маршрут».

Отправила. Пальцы ледяные. Экран запотевал от дыхания.

Долго ничего не было. Потом коротко: «Идём».

Варя закрыла глаза. Не от облегчения. От стыда, который шёл рядом с облегчением и не отменял его. Где-то наверху, над бетоном, город продолжал вечер — голоса, машины, чей-то смех. А внизу бюро тихо щелкнуло — далеко, в другой ячейке. Чужой металл. Чужое время. Варя не увидела, что именно легло внутрь. Но спиной почувствовала: ночь чужих решений не ждёт, пока она разберётся с собой.

Она встала и пошла медленно, как сказали. Медленно к тому месту, где друзья — если они ещё друзья — смогут найти её по имени. Не по геолокации. По имени.

На стенах повторялись одни и те же пятна. Варя считала их вслух, чтобы не ускориться: крюк, трещина, наклейка, снова крюк. Медленный шаг жёг икры сильнее бега. И впервые за вечер она не поднимала камеру между собой и страхом — шла с открытым лицом к тем, кого сама же почти превратила в «потом».

Глава 21. Круг без выхода

Первым пришёл Миша. Не из героизма — из знания: он узнал петлю по тому, как «прыгает» тишина перед повтором, по вкусу воздуха у трещины в плитке. Варя услышала шаги и не бросилась навстречу. Остановилась у знакомой ржавчины-крюка и сказала:

— Варя Морозова. Здесь.

— Миша Соколов, — ответил он. — Вижу. Не беги на голос. Голос тоже часть круга, если торопишься.

Он не обнял. Не отчитал. Протянул руку ладонью вверх — ориентир, не нежность. Варя коснулась пальцами его рукава, не ладони, и этого хватило, чтобы ноги вспомнили, что рядом есть вес другого человека.

— Не ускоряйся. Дыши под шаг. Камеру держи открытой, раз уж она честнее телефона. Но не прячься за неё. Смотри и иди.

— Ты пришёл, хотя не хотел разговаривать.

— Я пришёл, потому что не хочу быть тем, кто голосует «лишняя» молчанием, — сказал Миша. — Разговор про ролик подождёт сухого места. Круг — нет. Круг не интересуется, кто кому что должен эмоционально. Он интересуется, кто один.

За ним появился Денис — с фонариком, бумажной схемой и лицом человека, который очень хотел остаться дома и всё равно пришёл. Схема здесь врала частично, но держала руки занятыми — тоже защита.

— Соня наверху ругается с решёткой, — сообщил он. — То есть идёт. Ругается — хороший знак. Когда она тихая, вот тогда плохо.

И правда: Соня вошла третьей, с блокнотом наружу, как щитом, капюшон сбит набок. На Варю она посмотрела коротко. Злость не ушла. Ноги пришли раньше прощения.

— Ты идиотка, — сказала ровно. — Но Паша тут ни при чём. И Настя ни при чём. И даже ты, к сожалению, ни при чём настолько, чтобы мы стали бюро и оставили тебя на витке «для порядка».

Варя кивнула. Больше ничего не заслуживала в эту секунду. Сказать «спасибо» было рано и поздно одновременно.

— Камера показывает линию, — сказала она и подняла видоискатель так, чтобы они видели. — Вон. Слабая. Ведёт к кольцу и обратно. Выхода не рисует. Только маршрут. Как инструкция без двери. Я думала, если достаточно хорошо смотреть, мир сам откроется. Не открывается. Смотрение — не присутствие.

Соня заглянула, поморщилась, чуть отодвинула камеру пальцем, будто отодвигала щит.

— Значит, выход не в оптике. Выход в людях. Как с бюро. Очно. Снова очно. Я начинаю ненавидеть это слово и всё равно записываю.

Денис сглотнул. Фонарик дрогнул зайчиком по стене.

— Три человека уже есть. Надо назвать… что? Её выбор? Её вину? Какой протокол у застрявших, если они ещё не забыты?

— Она не забыта, — сказал Миша. — Она застряла. Это соседняя дрянь. Маршрут липнет к тем, кто приходит злым и одним. К тем, кто хочет всё исправить без свидетелей. Бюро любит таких. Они сами приносят себя на полку.

Варя чуть не огрызнулась — и остановилась. Потому что было правдой. Горькой, точной, без скидки.

Они пошли цепочкой. Миша первым, Варя второй с камерой, Соня считала повороты вслух — «один, два, трещина, снова один» — Денис сверял минуты на наручных часах, единственных, что меньше врали рядом с бюро. Настя встретилась им у «Ракеты»: сидела на бордюре невидимая для редких прохожих, шарф тот же. Кивнула Мише.

— Новенькая?

— Залётная, — ответил Миша. — Выводим.

— Тогда не обещайте мне попутно спасение в комплекте, — сказала Настя. — Сначала выйдите сами. Я научилась ждать. Ждать бесит, но я живу.

У автобусного кольца табло показывало рейсы, которых не было. Цифры прыгали, исчезали, возвращались. Воздух дрожал, как над теплотрассой. Варя увидела в видоискателе, как линия маршрута замыкается петлёй у пустой остановки — аккуратно, почти красиво, как схема в чужой тетради.

— Здесь, — прошептала она. — Она хочет вернуть к переходу. Сейчас дёрнет.

Соня взяла Варю за рукав — жёстко, до складки на ткани.

— Слушай меня. Ты не вещь. Ты не бирка. Ты человек, который сделал гадость и ещё не исправил. Это оставляют в жизни, а не в ячейке. Шагни за мной, когда скажу. Не когда камера скажет.

— Почему ты помогаешь? — тихо спросила Варя. — Ты же злишься.

— Потому что я боюсь оказаться лишней и поэтому обычно всеми командую, — выдохнула Соня. — Сегодня командую так: мы не бросаем. Даже злясь. Особенно злясь. Иначе чем мы лучше голосования? Чем я лучше тебя вчерашней? Только тем, что у меня есть блокнот? Нет.

Денис поднял фонарик выше, освещая пустое табло.

— Я здесь, потому что страх уже оплачен. Не хочу, чтобы он обесценился из-за того, что мы разбежались. И потому что без вас мне ещё хуже смотреть в пустой файл. Там хотя бы был смысл дырки.

Миша не произносил причин длинной речью. Просто стоял так, чтобы Варя не соскользнула первой в повтор, плечом закрывая самый «липкий» угол.

— Имена, — сказал он. — Вслух. По кругу. Пока ноги не найдут скуку в повторе. Круг питается паникой. Скука — наш друг. Давайте будем скучными и живыми. Без героев. Герои тут застревают первыми.

Они назвали имена дважды. На третий круг голоса стали ровнее — не смелее, ровнее. Варя почувствовала, как липкость в пятках слабеет, будто кто-то отпустил резинку.

— Софья Белова.

— Денис Крылов.

— Михаил Соколов.

— Варвара Морозова, — сказала Варя. И добавила, глядя в бетон, не в лица: — Я переслала обрезанный ролик. Я здесь не чистая. Но я выбираю выйти и отвечать, а не исчезнуть удобно. Мне не нужно, чтобы район меня отмыл.

Что-то в воздухе щёлкнуло — не окно бюро, а будто натянутая леска лопнула. Уши заломило и отпустило. Линия в видоискателе побледнела, стала просто грязью на стекле объектива. Шаг к промзонной тропинке внезапно стал обычным шагом: без возврата, без резинки в пятках.

Они вышли к забору стройки за пять минут — и не вернулись. Настя осталась позади в своём режиме, подняв руку на прощание без улыбки. Город снова шумел как город: кто-то ругался у ларька, где-то лаяла собака, мимо прошёл мужчина и увидел всех четверых. Увидел. Это снова было чудом бытового уровня. Варя чуть не засмеялась от облегчения — коротко, почти истерично — и прикусила губу. Сейчас смех был бы ещё одним способом спрятаться.

На газоне у «Ракеты» Варя согнулась, руки на коленях. Не плакала. Дышала так, будто воздух только что вернули в продажу. Соня стояла рядом, не касаясь.

— Это не прощение, — сказала она. — Это эвакуация. Не путай. Прощение надо заслужить разговором без камеры между нами.

— Понимаю.

— Завтра принесёшь полную версию того, что ты сделала — словами. Без плёнки как щита. Тогда поговорим про списки. Возможно, я снова дам тебе держать ручку. Не обещаю.

Миша смотрел на табло кольца, где снова «ходили» несуществующие автобусы. Пальцы барабанили по бедру.

— И про того, кто обрезает и запускает голосования, — добавил он. — У меня есть куски маршрута. У вас — времена. У Паши — бумажки. Надо собрать до того, как круг заберёт кого-то насовсем. Пока мы чиним дружбу, кто-то кладёт вещи.

Денис поднял схему и вдруг тихо выругался — редко для него, значит серьёзно.

— Смотрите. Я отметил вчерашние щелчки двери у «Маяка» по словам Алексея Петровича и по камере. Совпадения с публикациями канала… почти минута в минуту. Не охрана. Тот, кто пользуется служебкой и телефоном админа. Один и тот же человек. Или очень пунктуальный призрак.

Варя выпрямилась. В голове сами сложились три угла треугольника.

— Почерк на бирках. Время двери. И… — она вспомнила мелочь с полки бюро, которую раньше сочла чужой: дешёвый брелок со звездой, потёртый, лежавший рядом с чужими вещами как забытая шутка. — Ксюша. Она такие носила. Говорила на физре, что подарила кому-то из своих. «Чтоб не потерялся».

Соня уже открыла блокнот. Ручка бежала быстрее дыхания.

— Илья Воронов, — произнесла она как пункт, который не хотела писать и обязана была. — Параллель. Тихий. Канал. Сестра. Объявления кружка с тем же хвостиком у «д». Подписи. Всё сходится слишком аккуратно, чтобы быть красивой теорией.

Миша закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них не было сюрприза — только тяжесть подтверждения.

— Если это он — мотив я понимаю. Про Ксюшу. Про ролик. Про страх. И всё равно не принимаю. Понимать — не разрешать.

Ночь остывала. Они были снова четверо на одной стороне асфальта. Не целые. Не милые. Живые. Варя убрала камеру в сумку — впервые за вечер с глаз долой — и почувствовала себя голой и настоящей.

— Тогда идём к нему. Не в чат. Ногами. Пока Паша дома и мама ещё путает только даты, а не имена.

И поняла, глядя на их лица: группа вернулась не потому, что забыла обиду. А потому, что отказалась повторять логику «лишнего человека».

Это было хрупче прощения. И крепче. Крепче ровно настолько, чтобы сделать следующий шаг до рассвета.

Глава 22. Администратор

Илью Воронова они нашли не в логове и не у бюро. В месте скучнее и поэтому страшнее: на скамейке у заднего двора школы, где обычно курят старшие и спорят младшие. Фонарь мигал через дерево. Он сидел с термокружкой, в наушниках без музыки — белый шум для вида, экран телефона тёмный. Когда четверо остановились напротив, он снял наушники сразу. Не удивился. Будто ждал не сегодня, так завтра. Будто календарь расследования был у него в заметках.

— Вы быстрее, чем я думал, — сказал он спокойно. Голос ровный, школьный, без злодейского тембра. — Или я медленнее. Трудно сказать. Память дырявая. Иногда забываю, зачем вышел из дома. Иногда помню только, что «надо поддерживать порядок».

Соня положила на скамейку три фотографии бирок — снятые Варей ещё днём, до круга. Рядом скрин времён публикаций и выписку Дениса по служебной двери «Маяка», с минутами и пометками «открыто / никого в кадре».

— Почерк, — сказала Соня. — Как на объявлениях кружка, которые ты оформлял в сентябре. Хвостик у «д». Наклон. Время двери — твои минуты. Публикации канала — следом. И это.

Она достала брелок из маленького пакета. Тот самый, с полки у бюро: потёртый, с трещиной на пластмассе и выцветшей наклейкой-звездой. Илья посмотрел на него долго. Слишком долго для человека, который должен узнать подарок сестры мгновенно. На лице было не узнавание — поиск.

— Ксюша сказала, что дарила тебе, — тихо добавила Варя. — А ты смотришь, будто читаешь чужую подпись. Будто это домашнее задание, а не вещь.

Илья коснулся брелока пальцем и не взял. Пальцы чистые, ногти коротко обрезаны. Руки аккуратного человека.

— Наверное, дарила. Я… помню, что должен защищать её. Не всегда помню, от чего именно. Бюро любит забирать причину. Оставляет функцию. Функция простая: убирать тех, кого «не жалко». Голосование помогает мне не чувствовать себя единственным судьёй. Хотя я и есть.

Миша стоял с руками в карманах, весь как сжатый провод. Денис чуть отошёл вбок — не от страха, от желания видеть лицо Ильи при свете.

— Ты запустил голосование. Положил мою перчатку. Обрезал ролик или дал обрезать?

— Ролик обрезал не я, — сказал Илья. — Первый кусок сделал тот, кто снимал. Но я использовал короткий. Удобный. Залил в канал. Подписал так, чтобы все увидели удар и не увидели «хватит». Голосование само по себе ничего не делает. Оно находит тех, кого «не жалко», и успокаивает меня. Вещь и имя делают работу. Я только относил. Аккуратно. После закрытия. Через служебку, когда камера любит мигать.

Денис хрипло спросил:

— Настя?

— Да. Её имя тоже было в старом голосовании. Все смеялись. Я не смеялся. Я работал.

— Паша?

Илья поднял глаза. Впервые за разговор в них мелькнуло что-то живое — не раскаяние, расчёт.

— Паша нашёл бирку. Стал свидетелем процедуры. Свидетели опасны. Они помнят бумажки. Я сказал себе, что это защита Ксюши. Потом сказал — порядок в районе. Потом перестал проверять, что говорю. Каждое имя забирает у меня кусок «зачем». Поэтому «зачем» становится всё короче. Остаётся «надо».

Варя почувствовала холоднее, чем в круге. Ветер заднего двора был обычным. Холод шёл из слов.