Там, где кончается дождь

Эвелин Торн

Там, где кончается дождь

Пролог

Я никогда не верила в знаки. В судьбу, в предзнаменования, в то, что вселенная может подтолкнуть человека к краю, чтобы он наконец увидел, как глубоко падать. До того дня, как я вышла из автобуса на пустынной трассе под дождём, который пах бензином и мокрым асфальтом, и поняла: если и есть на свете место, где можно потерять себя окончательно, — это Грейтон.Мама плакала, когда я уезжала. Папа молчал, как всегда, когда слова имели значение. Я пообещала, что буду звонить. Что не пропаду. Что вернусь, если станет совсем плохо.Я солгала по всем трём пунктам.Не потому что хотела причинить им боль. Просто знала: если позвоню, если услышу их голоса, то сорвусь и вернусь в тот же ад, из которого сбежала. А я не могла. Не теперь.Чемодан оттягивал руку. Капюшон промок насквозь, и вода стекала по лицу, смешиваясь с чем-то солёным, что я отказывалась признавать слезами. Где-то вдалеке мигал фонарь — жёлтый, дрожащий, как последний вздох умирающего светлячка. Город встречал меня тишиной и равнодушием.— Добро пожаловать в Грейтон, — прошептала я себе под нос и зашагала вперёд.

Глава 1

Я стояла на перроне, и дождь лил так, словно небо решило выплакать за меня все те слёзы, которые я не позволяла себе уже много лет. Вокруг было серо, мокро и холодно до самых костей, и воздух — тяжёлый, пропитанный запахом угля, сырой земли и чего-то ещё, неуловимо знакомого, отчего внутри всё сжималось до размера горошины. Я не была в Грейтоне шесть лет, но этот запах узнала сразу, как узнают запах старого дома, в котором вырос: он впитался в мою память навсегда, как чернила в бумагу.

Чемодан стоял у моих ног, и ручка его была скользкой от влаги, а может, от моих пальцев, которые уже начинали дрожать, хотя я изо всех сил старалась держать себя в руках. Вокруг суетились люди: кто-то бежал к автобусу, прикрывая голову газетой, кто-то обнимался с встречающими, кто-то просто стоял, как я, глядя в серое небо с выражением тихой обречённости. Но все они казались частью другого мира, мира, который продолжал жить своей обычной жизнью, пока я стояла на краю, не решаясь шагнуть в тот, который поклялась забыть.

Я сделала шаг. Потом ещё один. Каблуки моих ботинок гулко стучали по мокрому асфальту, и звук этот разносился в воздухе, как удары сердца, которое билось где-то в горле. Я не хотела возвращаться. Каждая клетка моего тела кричала: развернись, сядь обратно в поезд, уезжай туда, где нет ни этого дождя, ни этих воспоминаний. Но я знала, что не могу. Звонок нотариуса, раздавшийся три дня назад, вырвал меня из моей почти налаженной жизни, как вырывают дерево с корнем, оставляя в груди зияющую, кровоточащую рану.

«Ваш отец оставил вам дом, мисс Кэмпбелл. Вам нужно приехать и подписать бумаги». Голос в трубке был сухим, бесстрастным, и от него веяло таким равнодушием, что я не сразу поверила, что речь идёт о человеке, который когда-то держал меня на руках. Но я ответила: «Хорошо», и в этом слове было столько глухой, застарелой боли, что я сама удивилась, как она ещё умещается во мне.

Теперь я шла по улице, которую помнила так хорошо и которую так старалась стереть из памяти, и всё вокруг казалось мне декорацией к какому-то дурному сну. Вот старая аптека на углу, где мама покупала мне леденцы от кашля, — витрина её заколочена, вывеска выцвела до неузнаваемости. Вот парикмахерская, куда она водила меня стричься, — на двери висит амбарный замок, и окна затянуты пыльной пеленой. Вот перекрёсток, где мы стояли с ней в последний раз, держась за руки, прежде чем она ушла навсегда, оставив меня в этом городе, как птенец, выпавший из гнезда.

Я остановилась, перевела дыхание, стараясь унять дрожь, которая уже не была связана с холодом. Дождь стекал по моему лицу, смешиваясь с чем-то солёным, что я упорно отказывалась признавать слезами. Плакать было нельзя. Я запретила себе это давным-давно, ещё в тот день, когда поняла, что слёзы не возвращают мёртвых и не лечат живых. Но сейчас, стоя посреди этого промозглого города, который, казалось, был соткан из моих самых страшных воспоминаний, я почувствовала, как внутри что-то надламывается, как лёд на реке в конце зимы.

Я шла дальше. Мимо тянулись серые дома с мокрыми фасадами, мимо чёрных деревьев, которые тянули к небу голые, скрюченные ветки, словно молили о пощаде. Улицы были пусты, только изредка проезжали машины, разбрызгивая лужи, и их фары на миг выхватывали из темноты куски этого умирающего городка, чтобы снова погрузить всё в сумрак.

Дом показался неожиданно. Я завернула за угол, подняла голову — и замерла.

Он стоял в конце улицы, у самого леса, как старый, забытый всеми великан. Три этажа тёмного кирпича, высокие окна, похожие на пустые глазницы, облупленные колонны, которые когда-то, наверное, выглядели величественно, а теперь лишь подчёркивали упадок. Он был мрачным, заброшенным, и от него веяло такой безысходностью, что я на мгновение перестала дышать. Здесь прошло моё детство. Здесь умерла моя мать. Здесь я в последний раз видела отца — измученного, опустошённого, с глазами, в которых уже не было ни надежды, ни воли к жизни.

И теперь я вернулась, чтобы навсегда закрыть эту дверь.

Я подошла ближе, чувствуя, как сердце колотится где-то в висках. Ворота были приоткрыты, дорожка заросла сорняками, а ступеньки крыльца покрыты зелёным налётом. Всё кричало о запустении, о том, что здесь давно никто не жил и, возможно, уже никто не вернётся. Но когда я подняла глаза к двери, то увидела нечто, отчего кровь застыла в моих жилах.

На крыльце стоял мужчина.

Он был высокий, широкоплечий, одетый в длинное чёрное пальто, которое намокло от дождя и облепило его фигуру. В руке он держал сигарету, и тонкая струйка дыма поднималась в воздух, чтобы тут же раствориться в серой мгле. Он стоял, прислонившись к колонне, и смотрел на меня, не двигаясь, как изваяние. Его лицо было в тени, но я всё равно чувствовала его взгляд — тяжёлый, пронизывающий, как ледяной ветер.

Я замерла. Все мои инстинкты кричали: беги. Но ноги словно приросли к земле.

— Клара Кэмпбелл, — произнёс он, и его голос прозвучал негромко, но в нём было столько стали, что я вздрогнула, будто от удара.

— Кто вы? — спросила я, и мой голос, к моему стыду, дрогнул.

Он сделал затяжку, выпустил дым и медленно выдохнул, не отводя от меня глаз.

— Адриан Хейл. И, боюсь, у нас с тобой есть незаконченный разговор.

Я смотрела на него, пытаясь найти в этом лице хоть что-то, что можно было бы назвать человеческим. Но видела только холод, который, казалось, исходил от него, как мороз от зимнего окна. И в этот момент я поняла, что этот человек пришёл не с добрыми вестями. Однако настоящей ненависти я к нему не испытывала — пока лишь глухую неприязнь и злость на саму ситуацию, которая снова столкнула меня с прошлым в самом неприятном его обличье.

Он бросил окурок в мокрую траву, и тот зашипел, умирая. Потом спустился с крыльца — медленно, уверенно, как хищник, который не торопится, потому что знает, что добыча никуда не денется. С каждым его шагом воздух между нами сгущался, и мне казалось, что я слышу, как трещит тишина.

— Что вам нужно? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри у меня всё дрожало, как осиновый лист.

Он остановился в двух шагах от меня. Теперь я могла разглядеть его лицо: резкие скулы, прямой нос, тонкие губы, сжатые в жёсткую линию, и глаза — серые, как грозовое небо, холодные, как сталь. Он был красив той опасной, пугающей красотой, которая не сулит ничего хорошего. И всё же в тот момент я ещё не ненавидела его по-настоящему. Скорее, чувствовала, как внутри поднимается глухое раздражение пополам с бессилием: ну почему именно он? Почему именно сейчас? Почему всё, что связано с этим городом, обязательно должно причинять боль?

— Мне нужно, чтобы ты подписала бумаги, — произнёс он, и в его тоне не было ни намёка на вежливость.

Я почувствовала, как внутри закипает обида. Не страх, не растерянность, а горькая, едкая обида на этого человека, который явился в самый уязвимый момент моей жизни и даже не счёл нужным поздороваться как следует.

— Какие бумаги? — процедила я.

Он сунул руку во внутренний карман пальто и вытащил конверт. Протянул мне. Я колебалась лишь секунду, потом выхватила его, чувствуя, как бумага холодит пальцы.

Внутри был договор. Тот самый, от которого у меня потемнело в глазах. Мой отец продал дом. Продал за долги, которые не смог выплатить. И этот человек, стоящий передо мной с лицом палача, был новым владельцем.

— Это какая-то ошибка, — выдохнула я, хотя в глубине души уже знала, что, скорее всего, нет.

— Подпись твоего отца. Можешь проверить.

— Почему вы так поступаете? — спросила я, и в моём голосе прозвучало столько недоумения, что я сама удивилась. Я ожидала, что буду кричать, топать ногами, но вместо этого просто стояла, прижимая к груди эти проклятые листы, и чувствовала, как земля уходит из-под ног.

Он склонил голову набок, и в его холодных глазах промелькнуло что-то, похожее на усталое раздражение.

— Твой отец был должен мне крупную сумму. Он не вернул. Дом — единственное, что у него осталось. И теперь он мой.

Я сжала бумаги так, что они помялись в кулаке. Внутри меня бушевала буря, но я всё ещё не могла назвать это ненавистью. Это была гремучая смесь из отчаяния, несправедливости и жгучей, почти детской обиды на весь мир.

— Мой отец умер, — сказала я, и голос предательски дрогнул. — Вы знали об этом?

— Знал.

— И всё равно пришли забирать дом?

Адриан посмотрел на меня так, будто я спросила какую-то глупость.

— Смерть не отменяет долгов, Клара.

Эти слова вонзились в меня, как нож. Но вместо ярости я почувствовала только огромную, всепоглощающую усталость. Усталость от этого города, от этих разговоров, от вечной борьбы, которую я никогда не выбирала. И всё же где-то на дне этой усталости уже начинал тлеть уголёк злости — не на него лично, а на несправедливость, которую он собой олицетворял.

— Я не подпишу, — произнесла я, и в моём голосе впервые прозвучала та самая сталь, которую я сама в себе не подозревала.

Он усмехнулся. Тонко, без веселья.

— Подпишешь.

— Вы меня не знаете.

— Я знаю достаточно.

Он сделал ещё шаг ко мне, и теперь я чувствовала запах дождя, смешанный с табаком и чем-то ещё — тёмным, терпким, что исходил от него, как от ночного леса. Его глаза были так близко, что я видела в них своё отражение — маленькую, дрожащую, но не сломленную. И в этот момент я вдруг поняла: он мне глубоко неприятен, но настоящей ненависти пока нет. Есть лишь отчаянное желание дать отпор, не дать себя растоптать.

— У тебя два варианта, — сказал он тихо, но от этого тихого голоса становилось только страшнее. — Либо ты подписываешь договор и уезжаешь отсюда с чистой совестью, либо я подаю в суд, и тогда ты потеряешь не только дом, но и последнее, что у тебя осталось.

Я смотрела ему в глаза, и внутри меня поднималась такая волна негодования, что, казалось, она вот-вот вырвется наружу. Но я сдержалась. Сжала зубы, перевела дыхание и произнесла — тихо, но твёрдо:

— Вы можете отнять у меня дом. Но вы не отнимете у меня достоинство.

Он выдержал мой взгляд, и на долю секунды в его глазах что-то дрогнуло. Но лишь на долю секунды. Потом он снова стал прежним — холодным, непроницаемым, как замёрзшее озеро.

— Достоинство, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Это то, что твой отец потерял задолго до смерти.

И в этот момент я поняла, что он не уйдёт. Не сейчас. Он стоял напротив меня, как скала, и всем своим видом давал понять: этот разговор не окончен, пока я не поставлю свою подпись.

— Я не уеду, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — И в дом я войду. Это мой дом, и вы не можете мне запретить.

Адриан прищурился, и в его серых глазах появилось что-то новое — не злость, а, скорее, любопытство, смешанное с раздражением.

— Ты не понимаешь, о чём говоришь.

— Я понимаю больше, чем вы думаете.

Он долго смотрел на меня, словно прикидывая, стоит ли продолжать спор. Потом медленно покачал головой, усмехнулся уголком губ.

— Хорошо, — произнёс он. — Иди. Но знай: дом по-прежнему мой. И я не собираюсь оставлять тебя здесь одну.

Я уставилась на него, не веря своим ушам.

— Что это значит?

— Это значит, что я останусь, — сказал он спокойно. — Пока мы не решим вопрос с документами, я буду рядом. Хочешь ты этого или нет.

От этих слов у меня внутри всё сжалось. Остаться? Здесь? Со мной? Это было хуже, чем если бы он просто выгнал меня на улицу.

— Вы не можете...

— Могу, — перебил он. — И сделаю.

Он развернулся, подошёл к машине, открыл багажник. Я видела, как он достал небольшую сумку, захлопнул крышку и направился обратно к дому. Прошёл мимо меня, даже не взглянув, поднялся на крыльцо, открыл дверь своим ключом — своим! — и скрылся внутри, оставив меня стоять под дождём, как будто это я была здесь чужой.

Я не знала, сколько времени прошло, прежде чем я смогла пошевелиться. Внутри всё кипело от бессилия и злости. Он ворвался в мою жизнь, как ураган, и теперь собирался контролировать каждый мой шаг. Но вместе с тем в груди, где-то глубоко, под слоем растерянности и гнева, шевельнулось что-то ещё. Что-то, что я не могла назвать.

И, сжимая в кулаке смятые бумаги, я медленно пошла к дому. К своему дому. Который теперь, возможно, уже не был моим.

Глава 2

В дом я вошла не сразу. Ещё какое-то время стояла под дождём, чувствуя, как капли, холодные и настойчивые, стекают по вискам, за воротник, по рукам, сжимающим смятые листы договора. Внутри, под кожей, всё ещё пульсировало напряжение, но теперь к нему примешивалось нечто иное — странное, отрезвляющее спокойствие, которое приходило ко мне всегда, когда паника грозила перехватить горло. Я сделала несколько глубоких вдохов, как учила меня когда-то мама: медленный вдох через нос, задержка, выдох через рот. Воздух был сырым и тяжёлым, пах мокрой травой и железом, но он помог. Мысли, до этого скакавшие, как испуганные белки, начали выстраиваться в ровную цепочку.

Он остался. Вошёл в мой дом, открыл дверь своим ключом, как хозяин, и даже не обернулся. Я не могла выгнать его — пока не могла, и это следовало признать, как бы горько ни было. У него были документы. У меня — только воспоминания и упрямство. Но упрямство, в отличие от бумаг, не имело юридической силы. Значит, нужно было действовать иначе: не кричать, не плакать, не доказывать очевидное, а наблюдать, анализировать, ждать. Я хорошо умела ждать — за эти шесть лет одиночества терпение стало моей второй натурой.

Дверь он оставил приоткрытой. Из неё тянуло теплом, пылью и едва уловимым запахом табака — его запахом, уже успевшим проникнуть в дом, будто он всегда здесь жил. Я помедлила лишь секунду, потом толкнула створку и переступила порог. Внутри было всё то же запустение, что я успела заметить мельком: сумрак, сырость, старая мебель, накрытая тенью. Но теперь в этой картине появился он — Адриан стоял в гостиной, у дальнего окна, и смотрел на улицу. Его сумка лежала на полу у двери, чёрная, лаконичная, чужеродная, как ворон в гнезде.

Он не обернулся, когда я вошла. Только чуть наклонил голову, словно отмечая моё присутствие, и снова устремил взгляд куда-то за мокрое стекло. Я закрыла за собой дверь — мягко, без стука, но достаточно слышно, чтобы он понял: я здесь, и я не собираюсь прятаться. Потом сняла промокшее пальто, повесила его на старую вешалку в прихожей, стараясь не думать о том, что каждое моё движение фиксируется его вниманием, даже если он и не смотрит.

В доме было холодно, и я поёжилась. Старые стены держали сырость, как губка, а окна, давно не открывавшиеся, покрылись изнутри тонкой плёнкой влаги. Я прошла в кухню, не задавая ему вопросов, не ожидая от него слов. Просто двигалась, потому что движение помогало не поддаваться липкой тревоге, которая всё ещё ползла вдоль позвоночника.

На кухне пахло затхлостью и чем-то сладковатым, как от подгнивших фруктов. Я открыла кран — он зашипел, закашлял, выпустил струю ржавой воды, которая постепенно стала прозрачной. На столе, под слоем пыли, лежала старая мамина скатерть — выцветшие цветы на льняной ткани. Я провела по ней ладонью, и пыль осела на пальцы, как серая пудра. В груди снова что-то сжалось, но я не позволила себе раскисать. Вместо этого обернулась к дверному проёму, в котором уже стоял Адриан, скрестив руки на груди.

— Дом не подключён к электричеству, — произнёс он ровно. — И воды, как видишь, почти нет. Ты не сможешь здесь жить.

— А я и не просила вашего разрешения, — ответила я спокойно, встретив его взгляд.

Он не усмехнулся, не разозлился. Просто смотрел, и в его серых глазах было что-то, похожее на изучение, словно он пытался понять, из какого теста я сделана.

— Дело не в разрешении, — сказал он после паузы. — Дело в элементарных условиях. Здесь сыро, нет отопления, и, если ты останешься, ты просто заболеешь. Мне не нужны лишние проблемы.

Я прошла мимо него обратно в гостиную, стараясь держать спину прямо. Остановилась у камина, провела рукой по холодной кладке. Пепел в топке всё так же лежал серой горкой, но сейчас он казался не символом утраты, а просто мусором, который нужно вычистить.

— Вы говорите так, будто заботитесь обо мне, — заметила я, не оборачиваясь. — Это как-то не вяжется с вашим вчерашним требованием подписать бумаги.

— Я не забочусь о тебе, — ответил он, и в его голосе слышалась усталая прямота. — Я забочусь о том, чтобы всё прошло без лишних эксцессов. Если ты заболеешь или устроишь здесь скандал, это создаст мне неудобства. Только и всего.

Я наконец повернулась к нему. Он стоял в нескольких метрах, всё такой же собранный, со спокойным лицом, но в его позе, в том, как он опирался плечом о дверной косяк, было что-то выжидательное. Я вдруг отчётливо осознала, что этот человек привык решать проблемы, а не бежать от них, и что моя попытка выставить его за дверь была бы не просто глупой, но и бесполезной.

— Что вам нужно? — спросила я, на этот раз без вызова, а с холодной вежливостью, которая, как я надеялась, покажет ему, что я умею держать себя в руках. — На самом деле.

Он помолчал. Отлепился от косяка, сделал пару шагов в мою сторону, но остановился на безопасном расстоянии.

— Мне нужно, чтобы ты подписала документы и передала дом, — произнёс он. — Но ещё больше мне нужно, чтобы ты поняла: это не моя прихоть. Твой отец сам поставил подпись. Он взял деньги. Он знал, чем рискует. И если ты считаешь, что я должен отказаться от своего права из жалости, ты ошибаешься.

Его слова были жёсткими, но в них не было ни злобы, ни желания унизить. Только факты, выстроенные в ровную линию, как костяшки домино. Я смотрела на него и не находила в его лице ни одной трещины, за которую можно было бы зацепиться.

— Я не прошу жалости, — ответила я. — Я прошу время. Разобраться в бумагах, проверить подлинность подписи, понять, что происходит. Мой отец был не в состоянии подписывать серьёзные документы в последние годы. И вы это знаете не хуже меня.

Адриан чуть прищурился. В полутьме его лицо казалось высеченным из тёплого камня — неподвижное, но не пустое.

— Твой отец был в состоянии подписывать всё, что ему подсовывали, — возразил он. — Особенно если речь шла о деньгах.

Я втянула воздух сквозь зубы, но не позволила гневу вырваться наружу. Он снова говорил правду, и от этого становилось только противнее. Я знала, каким был отец. Знала его слабости. Но между знанием и признанием вслух лежала целая пропасть, через которую я не была готова переступить в присутствии этого человека.

— Давайте так, — предложила я, тщательно выверяя каждое слово. — Я не подпишу ничего сегодня. Вы можете остаться, раз уж у вас есть ключ и вы считаете дом своим. Но я тоже не уйду. Мы оба взрослые люди и способны провести несколько дней под одной крышей, пока я не выясню, насколько законны ваши притязания. Если вы правы — я уеду. Если нет — мы поговорим иначе.

Он выслушал меня не перебивая. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на неохотное одобрение.

— Хорошо, — произнёс он. — Несколько дней. Но если ты попытаешься вывезти вещи или продать что-то, я подам заявление.

— У меня нет вещей, которые можно продать, — ответила я сухо. — Всё ценное отсюда вынесли ещё до моего приезда.

Он промолчал. Я видела, как его взгляд скользнул по моему лицу, потом — по комнате, по старым обоям, по заколоченному окну. Возможно, он тоже чувствовал эту странную, давящую атмосферу дома, которая не отпускала никого из нас.

Вечер мы провели в разных комнатах. Адриан развёл огонь в камине — кажется, у него с собой были спички и несколько поленьев, которые он нашёл в сарае. Я стояла у окна, глядя, как пламя отбрасывает на стены тёплые, живые тени, и слушала, как трещат дрова. Он сидел в старом кресле у огня, не разговаривал, не смотрел на меня. Но я чувствовала его присутствие каждой клеточкой, как чувствуют приближение грозы задолго до первого грома.

Ночью я легла на диване в гостиной, укрывшись тем самым пледом, что пах пылью и лавандой. Адриан не возразил и не предложил другого места. Он лишь коротко взглянул на меня, когда я устраивалась, и отвернулся к огню, продолжая смотреть на умирающие угли. Я не знала, спал ли он вообще. Но в какой-то момент, уже на грани сна, я услышала, как он тихо встал, прошёл в прихожую и запер входную дверь на засов.

И от этого звука мне стало почему-то не страшно, а наоборот — спокойно. Будто впервые за долгое время кто-то позаботился о том, чтобы дверь была закрыта.

Утром я проснулась от холода. Камин погас, комната выстыла, а за окном моросил всё тот же бесконечный дождь. Адриана в доме не было. Его сумка стояла у двери, а на кухонном столе, рядом с моим смятым договором, лежал свежий пакет с едой и записка, написанная размашистым почерком:

«Вернусь к вечеру. Не выходи из дома. Здесь небезопасно».

Я перечитала записку дважды. Потом сложила её пополам и сунула в карман джинсов. Внутри не было ни страха, ни злости. Только усталое, почти равнодушное любопытство: что ещё я не знаю об этом городе, этом доме и человеке, который снова и снова появляется на моём пути, не оставляя выбора, но и не делая ничего, чтобы прогнать меня?

Я взяла из пакета яблоко, откусила. Оно было холодным, кисло-сладким, и пахло сентябрём. Я ела его, стоя у окна, и смотрела, как дождь смывает с дорожек следы его машины, стирая все доказательства того, что он вообще был здесь.

И всё же я знала: вечером он вернётся. И эта мысль не давала мне покоя гораздо больше, чем все угрозы, которые он мог бы произнести.

Глава 3

Утро выдалось таким же серым, как и все предыдущие, — казалось, само небо над Грейтоном забыло, каким бывает солнце, и теперь лишь лениво сочилось сквозь толщу туч белесоватым, разбавленным светом. Я проснулась, когда за окнами ещё висела та особая, зыбкая полутьма, в которой все предметы кажутся размытыми, будто смотришь на них сквозь мокрое стекло. Несколько секунд я просто лежала, прислушиваясь к тишине дома — глухой, вязкой, нарушаемой лишь неровным стуком капель о подоконник да редкими вздохами старого дерева, остывающего после ночи.

Адриана не было. Я поняла это ещё до того, как окончательно проснулась, — по той особенной пустоте, которую оставляет после себя человек, находившийся рядом слишком долго. Его кресло у потухшего камина было пустым, сумка всё так же стояла у двери, но пальто, висевшее вчера на спинке стула, исчезло. Значит, ушёл. Тихо, не разбудив меня, — и от этого было немного не по себе, потому что я привыкла спать чутко, а тут вдруг проспала его уход.

Я села на диване, поёжилась. Плед, которым я укрывалась, сбился в ногах, и холод сразу же пробрался под одежду, липкий, сырой, какой бывает только в старых домах с неисправной печью. В комнате стоял запах остывшей золы и ещё чего-то неуловимого — его запах, впитавшийся в воздух, как дым в портьеры. Я мотнула головой, прогоняя лишние мысли, и заставила себя подняться.