Боярыня Марфа

Обратила взгляд я Черкасова и добавила:

— И тебе спасибо, Кирилл Юрьевич, что деток моих не оставил.

— Как же, как же… Я всё как велено делала, боярыня, — подала голос тётка важно. — И накормлены, и чистые. Вчерась с ними в баню ходили.

— Агриппина — хорошая нянька. Нас с братом вынянчила, — объяснил Кирилл, чуть оскалившись. — Другую бы не приставил к чадам твоим, Марфа.

— И тебе спасибо, Агриппина, — произнесла я в сторону полной бабы.

Лицо у неё было толстое, а глаза добрые. И вся мягкая такая, как подушка. Наверное, такие няньки и ценились в эти времена.

— Я на службе нужен, пойду. Теперь сама разбирайся, Марфа, — заявил Кирилл. — И так полдня не понять, чем занимаюсь. Мне в немецкую слободу на проверку надобно, а потом ещё в два места.

— Ступай, конечно, — даже с облегчением ответила я, всё же присутствие Черкасова напрягало меня.

— На вечерней зорьке заеду ещё, проверю, как ты тут, — заявил он уже на пороге. Я хотела сказать, что не надо, но не решилась. — Про челядь не забудь кухарку расспросить.

Я молча кивнула. Вот прямо неугомонный. Словно командир или муж мне.

Когда он вышел, тётка властно заявила:

— Положи её в люльку, боярыня, девке спать пора.

— Я не хочу спать, матюшка, — захныкала девочка.

Однако я видела, что малышка трёт глазки и явно устала.

— Ты поспи немного, Наташенька, а потом мы поиграем с тобой, хорошо?

Малышка согласилась, и я положила её в кроватку. Нянька одобрительно кивнула.

— А ты ступай, яхонтовая моя, переоденься да умойся, — велела мне Агриппина. — Да покушай чего. А то вон щёки ввалились, цвету не видно.

Под цветом, видимо, имелся в виду румянец.

— Я с тобой, матушка, — заявил Андрейка.

— Ещё чего выдумал? Ты, пострел, со мной побудь, — велела нянька Андрею. — Матушке отдохнуть надо.

Я поджала губы. Похоже, эта нянька знала, что лучше для всех, и всех поучала. Однако я действительно была грязная, потная и голодная. И одежда не понять в чём. Ещё заразу какую детям принесу! Всё же я была в вонючей тюрьме. Потому спорить с тёткой Агриппиной не стала. Поцеловала сына в щеку и сказала, что приду к ним через пару часов.

Малыши отпустили меня, и я быстро вышла.

В общем, и Кирилл, и тётка-нянька меня направляли и указывали, что делать. Но я была не против.

Пока.

Всё же мне требовалось освоиться в этом мире и времени. Их присмотр и указания я пока решила не обсуждать и не спорить. Было видно, что они знали, что и как делать. Но, конечно, я, как натура деятельная и с характером, долго такого терпеть не собиралась. Как только пойму, что к чему в этом мире, вживусь в тело боярыни, сразу отошлю прочь всех указчиков.

Я была замужем, точнее, Марфа. Родных не имела. Потому слушать была обязана только мужа и подчиняться ему, да ещё царю. Всё. Остальные, что слуги, что Черкасов, не имели никакого права помыкать мной и командовать.

Однако первым делом мне надо было кое-что проверить. И хорошо, что Черкасов уехал, а дети были с нянькой.

Пройдя по коридору, я быстро вошла в ту самую горницу, где повздорила с мужем.

Огляделась.

Кровать не убрана, на полу так и валялось покрывало. Небольшая лавка в углу перевёрнута. Всё здесь было так же, как и три дня назад, когда я только попала в этот мир. Явно тут никто не прибирал. Что объяснимо: слуг же не было, первые вернулись сегодня, Агриппина занималась только детьми. А старая бабка-чернавка, которая тёрла подсвечник тряпкой, когда мы вошли в дом с Кириллом, вряд ли успела бы вымыть ещё и весь дом. Ладно хоть за печками следила, потому было тепло и натоплено.

И мне это на руку.

Подойдя к покрывалу, я быстро подняла его. Кровавая лужа была на месте и чуть засохла, ткань тоже пропиталась вязкой жидкостью.

Надо было немедленно всё здесь убрать, и желательно самой, чтобы и слуги не знали, что здесь произошло. Хотя они могли что-то и видеть.

Только тут я ощутила, что мне жарко. Оглядев себя, отметила, что я всё ещё стою в длинной грязной шубке. Стянула её с себя. Увидела сундук в углу. Решила, что там, возможно, одежда. Открыв его, обнаружила в сундуке сапожки, валенки, а также вышитые туфельки на высоком квадратном каблуке, что весьма поразило меня. Не думала, что боярыни в этом веке ходили на каблуках, или все же ходили?

Одежды не было. Больше сундуков в комнате не стояло.

Тогда где же Марфа одевалась?

Положив шубку на лавку, я подошла к небольшому умывальнику, висевшему на стене, но воды в нём не оказалось. Даже руки не помыть.

— Так... надо найти ведро с водой, половую тряпку и одежду, — сказала я сама себе.

Отмыть пол от крови следовало в первую очередь, но не делать же это в дорогом парчовом платье.

Оглядевшись, я заметила у стены, ближе к окну, небольшую дверцу, более потайную, чем явную.

Глава 15

Я приблизилась к двери и толкнула створку, она оказалась не заперта.

Вошла в светлую комнатку с одним окном.

Здесь оказался небольшой шкаф, два сундука, табурет и стол, похожий на туалетный столик, но только сделанный топорно и массивно. На нём красовался кувшин с водой и небольшой серебряный таз. А ещё лежало зеркало в костяной оправе размером с две ладони и с ручкой.

Я тут же взглянула в него. Конечно, отражение было немного размыто и мутно, не как в зеркалах нашего времени, но я отчётливо разглядела миловидное лицо, большие серые глаза, чистую нежную кожу и пшеничного цвета волосы Марфы. Можно было сказать, что я красавица: более тёмные ресницы и брови даже без макияжа делали мой облик ярче.

Тут же, заметив на щеке небольшой синяк, я потрогала его пальцами. Вспомнила, как мой муж Фёдор дал мне пощёчину, когда мы ругались. Некоторое время я сосредоточенно и скрупулёзно рассматривала своё отражение и даже осталась довольна.

В прежнем мире я была менее привлекательна, но в этом мире красота считалась одним из главных оружий женщины. Ведь сильный характер, умение держать себя и ум здесь мало ценились мужчинами, и я это отчётливо понимала. Так что завидная внешность и стать были мне только на пользу.

Отложив зеркало, я обернулась на невысокий полукруглый шкаф позади. Это было редкостью в эти времена. Обычно всё добро хранили в сундуках и небольших ларях, а шкаф был роскошью. Заглянула в два сундука, в одном лежали разнообразные платки, убрусы, рубашки и вязаные чулки, в другом — верхняя одежда: зипуны, накидки, как это все верно называлось, я не знала. Даже шубы имелась в сундуке: одна бархатная длинная из чернобурой лисы, мехом внутрь с богатым меховым воротником, а вторая из синего бархата с мехом куницы.

Прошла дальше, заметив небольшой закуток у окна с занавесью. Здесь стоял деревянный стул с дыркой в сиденье. Внизу, под стулом, находился высокий горшок, похожий на ночной.

— Туалет, умывальник, гардероб в одном месте, — пробормотала я. — А что, удобно. Там красивая спальня и просторно, а здесь и одеться, и нужду справить можно, и всё закрыто от чужих глаз.

На маленькой входной дверце и замочек имелся. Только вот горшок выносить постоянно — ещё то удовольствие. Хотя выбирать не приходилось, в это время такое было нормально.

Проворно налив воду в серебряный тазик, я умыла лицо и ополоснула руки. Мыла не нашла. Конечно, следовало, чтобы кто-то полил мне на руки из кувшина над этим тазом, но слуг рядом не было. Да и пока они мне не требовались. Надо было немедленно вымыть кровь с пола в спальне.

Решила заглянуть в шкаф, поискать какую-нибудь простую одежду и наконец снять парчовое, жёсткое платье, хоть и красивое, но совершенно неудобное.

Я открыла низкий шкаф и едва не вскрикнула от ужаса. На меня смотрели два перепуганных глаза из темноты. Существо дёрнулось, и я отскочила назад.

— Ты кто?

— Хозяйка, не пужайся! Это ж я, Прося! — воскликнула невысокая девушка в грязной рубашке и сарафане, чуть выступая из-за висевших в шкафу нарядов. — Темно тут, не разглядела ты меня, Марфа Даниловна.

Я пробежалась по рябой невысокой девице взглядом, понимая, что она живая, а не привидение какое. И это имя, Прося, дурное какое-то. Полное вроде Прасковья или как?

— Ты напугала меня, — заявила я, нахмурившись. — Отчего ты здесь в шкафу прячешься?

— Дак я уж который день хоронюсь тут, — объяснила Прося. — Боялась, что эти аспиды меня прибьют или того хуже…

Она замолчала, и я подумала, что хуже может быть только интимное насилие. Поморщилась. Наверняка девица эта знала, что такое случается, потому и пряталась.

— Вылезай, Прося, — велела я, понимая, что это была одна из служанок Марфы. — И что же, ты три дня и сидела тут? И никто тебя не видел?

Рябая, худая девица вылезла из шкафа и замотала головой.

— Вроде нет. Я тишком сидела, как мышка. Только ночью на кухню за хлебом прошмыгну и обратно, да на двор опорожниться.

— Точно как мышь, — усмехнулась я, уже успокоившись после первого испуга.

Вдруг девица грохнулась на колени и заголосила:

— Прости меня, Христа ради, Марфа Даниловна! Бес попутал!

— Ты это чего, Прося? — опешила я. — За что простить?

И что они всё с этим «бес попутал»? Модное выражение в это время, что ли?

— Не хотела я тебя предавать, не хотела. Только на улицу не гони, хозяйка, мне идти некуда, помру я там!

Прося опустила голову на грудь, и я увидела, что она дрожит со страха или ещё от чего.

— Ты вставай давай, — велела я, ухватив девицу за плечо и пытаясь поднять её. — Нечего на коленях стоять. И когда это ты предала меня, объясни?

Прося встала и затараторила:

— Дак, когда эти нехристи, опричники, ворвались в дом, то я деру и дала. Тебя одну и оставила, не защитила. Я сбежать хотела да испужалась, что словят меня, несдобровать будет.

— Понятно.

Видимо, Прося винила себя в том, что не вступилась за меня перед опричниками. Но я понимала, что вряд ли слабая служанка могла противостоять вооружённым мужчинам, ещё и таким лихим, какие приходили за мной. Даже слуги-мужики сбежали, а уж эту щуплую девицу они бы и зашибли ненароком.

— Но, когда увезли тебя нечестивцы, Марфа Даниловна, я за детками приглядела. Велела им не уходить из дома. А потом этот демон ту толстуху привёл. Я опять в шкаф и залезла.

— Почему же Черкасов — демон? — не удержалась я от вопроса, понимая, про кого говорит Прасковья.

— Дак глазюки у него больно бешеные, как глянет, точно ледяной холод пробивает от страха. Волчий взгляд.

— Неправда, не заметила я этого, — помотала я головой.

— Так это он на тебя, благодетельница, по-доброму глядит. По нраву ты ему, а... Ох, прости, хозяйка, сказала не то!

Она снова грохнулась на колени.

А я утвердилась в мысли, что была права насчёт Черкасова: он опасен, и хорошо бы с ним дружить, а ещё лучше держаться подальше. Но как это сделать, если он заявил, что придёт вечером? И попробуй его не пусти на порог — проблем не оберёшься.

— Прося, перестань уже кланяться, так все колени расшибёшь. Прощаю я тебя.

— Прощаешь, что ли, меня, Марфа Даниловна, голубушка? — радостно спросила девица, вставая на ноги.

— Ты же слышала. Пошли со мной, поможешь в горнице прибраться. Или ты голодна?

— Пока нет. Я поутру ватрушку на кухне стащила, так пока живот не урчит от голода.

— Хорошо. Пойдём.

Мы прошли в соседнюю спальню, и я подняла покрывало с пола. Указала на большое кровавое пятно.

— Надо вымыть здесь и постирать тряпку эту, Прося. Если принесёшь мне ведро с водой, я сама сделаю.

— Как это, хозяйка?! — всполошилась служанка. — Свои ручки белые портить будешь? Нехорошо. Я сейчас всё вымою и приберу в комнате.

— Только надо так, чтобы не увидел никто, Прося, понимаешь?

— А как же не понять? Понимаю. Никому не скажу о том, чья кровушка-то эта. Пытать будут — не выдам я тебя, Марфа Даниловна, — уже тихо, как-то заговорщически добавила девица.

Глава 16

Испуганно уставившись на Прошу, я похолодела. Неужели она видела, как я убила боярина? Вот это поворот! И если она кому-то расскажет об этом, я пропала.

— Ты знаешь, чья это кровь? — осторожно спросила я, всё же надеясь, что неверно всё поняла.

Девица угодливо закивала и выпалила:

— Как же! Фёдора Григорьевича, благодетеля нашего, боярина!

— Тише! — цыкнула я невольно и оглянулась на дверь. — Тише говори.

— Ох, прости, хозяйка, это я не подумавши крикнула, — заявила девушка и ударила себя ладошкой пару раз по губам. — Не буду больше.

— Ты, Прося, прямо огорошила меня. Что ты ещё знаешь и видела?

Спросила я это с целью узнать, где же тело мужа. А сама боялась услышать самое страшное. На миг замерла, впившись глазами в лицо девицы.

— Не видела я тебя с боярином, Марфа Даниловна. За дверью приоткрытой стояла.

— Но что-то же слышала? Так, Прося?

— А как же, слыхала, — закивала она утвердительно и громким шёпотом добавила: — Слышала, как он бранил тебя, ох, как люто, а ещё бил, похоже. А потом грохот какой-то был, и ты закричала, хозяйка. Я и кинулась в спальню. На коленях ты над боярином застыла, а он здесь, в этой кровавой луже лежал. Ты не видела меня.

— А дальше что? Дальше что было, Прося?

— Потом Потапка меня обратно в коридор выволок и по щекам нахлестал за то, что подсматривала за вами. Больше ничего и не видела. Он велел мне на кухню бежать и сам за мной ушёл.

— Жалко. Я так и не знаю, где тело Фёдора. Думала, ты видела, что с ним стало.

— Так нету тела-то, Марфа Даниловна, и не найдёшь его, потому как...

Девушка резко замолчала, так как послышались шаги, а я проворно снова кинула покрывало на пол и тут же встала около лужи крови, загораживая её.

В следующий миг на пороге спальни появилась полная баба лет тридцати в синем сарафане, красной кофте и фартуке, на голове — бордово-оранжевый платок-повязка.

— Обед-то когда подавать, Марфа Даниловна? — спросила баба без предисловий, уперев руки в бока. — Щи-то поспели уж.

Я догадалась, что это кухарка, которая вернулась вместе с Потапом. Только как её звали, я не запомнила. Очень странно она вела себя, как ни в чем не бывало, даже не повинилась в том, что вместе с Потапом убежала из усадьбы. Но я решила не обращать на это внимания, сейчас были дела и поважнее.

— Я попозже буду есть, пока занята, — ответила коротко.

— Так простынут харчи-то, хозяйка. Я и пирог с визигой настряпала, отменный получился, — не унималась кухарка.

— Мы заняты, Василиса, — громко поддакнула мне Прося.

— Ты ещё, сопля, голос подавать мне будешь, — огрызнулась в её сторону баба.

— Василиса, я же сказала, попозже буду обедать, — жёстко заявила я, пресекая её обидную речь. — Ступай!

— Ты бы, Марфа Даниловна, поменьше эту побрякушку слушала. Соврёт — недорого возьмёт.

От наглости бабы я на миг опешила. Поняла, что характер у этой Василисы склочный и вредный. Она явно считала себя выше других слуг в доме, судя по тому, как пренебрежительно говорила с Просей.

— Я сама решу, кого слушать, — ответила я и уже властно повторила: — Ступай, Василиса, на кухню.

Окинув нас недобрым взором, кухарка фыркнула и вышла. Едва её тяжёлые шаги стихли, я обернулась к девушке. Прося тихо затараторила:

— Марфа Даниловна, не верьте ей, я вам всю правду как на духу говорю. Зачем мне врать-то? Неужто за доброту вашу я чёрным злом платить буду?

— Прося, я верю тебе. Но откуда ты знаешь, что тела Фёдора не найти?

— Так оно живое. Он живой, — поправилась Прося и уже шёпотом произнесла: — Видела я, как он убегал через дальнюю калитку.

— Кто?

— Благодетель наш, Фёдор Григорьевич!

— Как убегал? Когда? Так мой муж жив?

— А как же! Живее всех. Видела я, как он через двор перебегал. В накидке длинной, и мешок у него на плече, увесистый такой, большой, еле пёр его. С вещичками, видать. Далеко, кажись, собрался боярин-то наш.

— То есть Фёдор сбежал? — переспросила я девушку обрадованно.

— Ага, я с теремного оконца видала его.

— И когда это было?

— В тот день, когда эти демоны государевы нагрянули и тебя, хозяюшка, с собой уволокли. Только боярин-то наш, благодетель Фёдор Григорьевич ещё раньше убёг.

Я недоуменно посмотрела на рябую, щуплую девицу. Но картина лежащего неподвижно боярина на полу была очень красочна в моей памяти. Неужели Фёдор пришёл в себя и потом смог подняться? Или же мне привелось, что он упал? Я уже ничего не понимала.

— Прося, ты уверена, что именно Фёдора видела? Может, это не он был?

— Как же не он, Марфа Даниловна. Он самый, Фёдор Григорьевич. Вот те крест. Его фигуру приметную ни с кем не перепутаю. Крупная такая да поступь тяжёлая. Темно, правда, было, но хорошо видела, как он тяжело бежал, чуть прихрамывал. Видимо, после удара, когда падал, кровушки много потерял, смотри, сколько её на полу. Потому и плохо ему было. Но я точно видела, как он убежал через калитку-то.

— Уф. — Я даже облегчённо выдохнула.

Значит, Фёдор был жив?

И я не убийца. Видимо, мужу удалось сбежать из Новгорода, раз его не поймали. И это неплохо. Хоть какая-то определённость. Единственное, что меня напрягало, — это та ссора с мужем, а воспоминания Марфы никак не хотели открыть мне, из-за чего Фёдор так рассердился.

Я спросила у Проси, почему на меня разгневался боярин. Но она ответила, что ничего и не знает о том, а только слышала, как муж обзывал меня какими-то «непотребными» словами.

— Ты пока передохни, Марфа Даниловна, — угодливо сказала девушка. — А я тут уберу всё. И покрывало унесу, постираю тишком, чтобы никто не видел кровушки-то.

— Спасибо тебе. Я бы ещё помыться хотела, Прося, а то вся потная и грязная.

— Как прикажешь, хозяйка. Я теперича вниз пойду да велю Мирошке баньку затопить. Он быстро управится. Сейчас и сбегаю, заодно и ведро с водой принесу. Не переживай, я быстрехонько.

Видя, что рябая девица хочет мне угодить, я согласно кивнула. Присела на лавку в горнице, чувствуя неимоверную усталость. Видимо, две бессонные ночи в тюрьме измотали меня и выжали все соки.

Глава 17

Как я и предполагала, Проша оказалась расторопной и услужливой. Уже через час мы с ней отправились в баню, а до того она всё вымыла и прибрала в моей спальне.

Конечно, я бывала в бане раньше, но то, как меня напарила Прося, — это что-то. Сначала служанка устроила жуткий жар в парилке, где я едва выдержала четверть часа, а потом Прося бесцеремонно окатила меня ледяной водой. Я даже взвизгнула от неожиданности.

— Ничего, Марфа Даниловна, зато теперь вся хворь от тебя уйдёт, — успокаивала меня служанка. — Если не от жара, то от холода окочурится зараза эта.

Я поняла, что она говорит о микробах и всяких болезнях, которые можно было подцепить в тюрьме. Когда Прося снова велела мне идти в парилку, заявив, что теперь будет гонять хворь веником, я даже запротестовала.

— Прося, это я окочурюсь, а не зараза твоя, — проворчала я.

Но все же улеглась на самую нижнюю полку в парилке, чтобы жар не так сильно шёл в лицо, а Прасковья принялась хлестать меня берёзовым веником по влажной спине и ягодицам.

— Ничего, хозяйка, ещё маленько тебя попарю, потом и помою.

Когда мы вышли из парилки, Прося снова окатила меня из ведра ледяной водой. Я уже была к этому готова, потому только зажмурилась, сдержав рвущийся наружу крик.

Прося же быстро пару раз окунула тряпицу в прозрачную смесь с травами в деревянной миске, а затем начала намыливать меня этой самой тряпкой. Пахла эта смесь очень странно, но зато вроде мылилась. Походила на жидкий прозрачный шампунь.

— Это что такое, зелёное, Прося?

— Да щёлок, Марфа Даниловна, я туда ещё чабреца да полыни добавила, чтобы уж точно всю заразу смыть.

Я стояла в большой деревянной лохани, а Прося помогала мне намыливать голову и тело этим самым раствором щёлока, а потом обливала меня тёплой водой с ромашкой. Насколько мне подсказывала память, щёлок делался из золы, которую заливали водой. Это было основным моющим средством. Мыли так всё что угодно: от полов и посуды до волос и рук.

— Марфа Даниловна, а если Фимка не вернётся, могу я твоей главной служанкой стать?

— Кем?

— Ну, как Фимка была. Горничной. Вроде так ты звала её, хозяйка. Может, Фимка и не вернётся вовсе. А я бы тебе хорошей служанкой стала. Не хочу я больше на дворе за свиньями убирать.

Я поняла, что Фима была личной служанкой Марфы, а Прося, похоже, работала просто в усадьбе. Я же вспомнила о наказе Кирилла и кивнула:

— Хорошо. Будешь моей личной горничной, Прося. Но ты должна мне рассказать обо всех слугах, что в усадьбе жили и сбежали. Всех по именам. Сможешь? А то Кирилл Юрьевич велел мне список холопов составить, я всех и не припомню.

— Дак скажу про всех, Марфа Даниловна, — с готовностью закивала Прося, уже накидывая на меня чистую и пахнущую травами бархатную накидку типа длинного халата. — Всех тебе назову, хоть сейчас.

— Сейчас не надо, чуть попозже скажешь. Я просто не хочу кухарку об этом спрашивать, странная она какая-то в последнее время.

— Злая Василиса да завистливая, Марфа Даниловна. И всегда такой была. Не зря ты, хозяйка, постоянно бранила её. Она то похлёбку холодную к обеду подаст, то хлеб не пропечёт как следует. Я думаю, она тебе назло всё это делает.

— Мне назло? И зачем ей это? — спросила я.

Прося помогла мне надеть на халат шубу и подала короткие валенки, чтобы дойти до хором. Банька находилась в соседнем невысоком домике через длинные открытые сени, имеющие только крышу и деревянный настил на полу. Мокрую голову я обернула платком.

— А кто ж знает, — пожала плечами Прося. — Но она про тебя всегда больно злобно говорит.

Я задумалась. И чем это Марфа так насолила кухарке? Ведь чуть раньше, когда Василиса пришла в мою спальню, я отметила, что говорит она со мной больно дерзко. Всё же челядь того времени вела себя более услужливо и боязливо.

— Ну ладно. Бог ей судья, — вздохнула я. — А ты, Прося, обещай мне, что никому не скажешь о том, что видела Фёдора Григорьевича, ну, что он убежал. Говори всем, что ничего не знаешь. Обещаешь?

— Клянусь, ничего никому не скажу.

После бани меня совсем разморило, и я, едва вернувшись в горницу и переодевшись в чистую рубашку, упала на кровать и мгновенно уснула.

Спустя некоторое время Прося принесла мне в комнату кашу с грибами и калачи с брусникой, попыталась разбудить, но я даже не могла разлепить веки и пошевелить рукой. Тело было неимоверно тяжёлым, неповоротливым, болезненным. Голова горела, как будто у меня поднялся жар. Мне так сильно хотелось спать, что я отмахнулась от служанки, сквозь дрёму прошептала, что есть не хочу. Снова провалилась в сон. Опять засыпая, почувствовала, как Прося осторожно укутывает меня чем-то тёплым, похоже, покрывалом.

Спала я беспокойно, ворочалась, постоянно просыпалась, чувствовала, что мне плохо, и снова проваливалась в дурной сон. Мне снились какие-то кошмары: то окровавленное тело Фёдора, то злобный смех того боярина в тюрьме, то хитрая ухмылка Василисы — кухарки. Я то и дело просыпалась в поту. Видела, что за окном ночь, а в горнице моей горела только тусклая свеча. Меня то знобило, то бросало в жар.

Уже под утро я наконец провалилась в крепкий спокойный сон.

Проснулась я внезапно, ощущая, как кто-то теребит меня по щеке. Очень осторожно, едва касаясь.

— Матюшка… — тихо лепетал надо мной тонкий голосок.

Я почувствовала, как мои волосы осторожно дёргают маленькие пальчики. Открыла глаза и увидела над собой забавное, милое детское личико со светлыми кудряшками, перевязанными лентой, как очельем.

— Наташа, — выдохнула я, приподнимаясь на локте и оглядывая малышку.

Оглядевшись, отметила, что за окном светло и, похоже, утро. Наташа заулыбалась мне и тут же чмокнула меня в щёку.

— Ты совсем пришла, матюшка? Больше не уйдёшь с чертяками? — спросила она меня, пытаясь заглянуть в глаза.

Я поняла, что девочка говорит об опричниках.

— Нет, с вами буду.

Окончательно проснувшись, я села на постели, ощущая себя отдохнувшей. И у меня даже ничего не болело. То ли ночью была температура, которая и «убила» всю хворь, как сказала Прося, то ли после бани моё тело действительно продезинфицировалось и стало здоровым. Но я ощущала себя прекрасно, даже голова была светлой, а тело лёгким.

Малышка уже забралась ко мне на кровать и прильнула к груди. Похоже, Марфа была ласкова с дочерью, раз та льнула к ней, как маленький игривый котёнок.

— Я от няньки убегла. Тебя хочу видеть, — объявила мне Наташа.

Я обняла девочку, погладила по голове. Умиротворение и нежность тут же овладели мной. Вроде бы Наташа была мне чужой, но в этот миг я всё же любила её, словно она и вправду была моё дитя. Может, эмоции и некоторые чувства Марфы передались мне с телом?

— Ты уже покушала? — спросила я свою новую дочку.