Айс-Вегас

Я приучила себя не запоминать сновидения.

Думаю, это единственная причина, по которой я еще не утратила рассудок.

***

Мы достигли средней точки — орбиты Кларка. На геосинхронной орбите с периодом обращения в двадцать четыре часа царила невесомость.

Открылся посадочный люк. Пассажиры выстроились в очередь перед герметичным туннелем к шаттлу, цепляясь за ковровое покрытие липучками на подошвах. Двигались мы неуклюже, натыкаясь на чужие локти. В воздухе стоял слабый запах мяты и рвоты. Не только мой желудок питает слабость к гравитации.

Я села в заднем ряду. С моего лица не сходила радостная улыбка, но, пожалуй, лишь во мне одной не кипела сексуальная энергия. Продолжая лучезарно улыбаться, я не сводила глаз с приближающегося двойного кольца станции: просто очередная любительница удовольствий возносится в Конфетную страну.

— А ты и правда нечто, — заметил сатир и облизнулся. Я вспомнила родинку на его бедре. Возможно, шрам от прививки — грубее окружающей кожи. — Думаю, мы еще увидимся на этой неделе.

— Жду не дождусь, — ответила я, похотливо изогнув губы.

— Поцелуй? — предложила его статная раскрасневшаяся подруга.

***

Капсула размером с трейлер отчалила от «Бобового стебля», двигаясь за счет разницы потенциалов между ионосферой и землей. Так же получали энергию и наноботы, изначально отвечавшие за производство синтетического паучьего шелка. Такие нити в переплетении с высокотемпературным сверхпроводником из полукристаллической стеклокерамики составляли основу «Бобового стебля». Теперь эти же боты занимались ремонтом.

Нетрудно представить, каким ущербом могут обернуться проблемы с кабелем. Часть меня задавалась вопросом: как саботировать «Бобовый стебель»? Нужно найти точки естественного напряжения и усилить нагрузку на них при помощи едких веществ или взрывчатки. Еще можно использовать магнитные поля, заставить их взаимодействовать друг с другом. Возможно, кабель разорвется пополам.

Если перерезать его на орбите Кларка или выше, то большая часть обернется вокруг экватора на манер огненной удавки. Такой удар мощнее любой бомбы, применявшейся в войнах. Внешняя часть кабеля улетит в космос и, скорее всего, затеряется в межпланетном пространстве.

Более интересный случай — если перерезать «Бобовый стебель» вблизи основания. Нижний фрагмент кабеля оставит борозду через всю Найроби и дальше на восток. Но большая часть улетит вверх и потом на запад. Пассажиров можно спасти, а сам «Бобовый стебель» — восстановить, но это займет годы.

Разумеется, от подобных атак есть защита. Но меня все равно поражает, насколько хрупка эта громадина.

Все это я знаю, потому что запах секса и духов в салоне выбивал меня из колеи, и я пыталась отвлечься, размышляя об устройстве и разрушении космического лифта. Это помогало.

Шаттл приближался к отелю «Ноль», жемчужине орбитальных инвестиций Вальдемеров. Выглядел он как два концентрических колеса, одно вдвое больше другого. Колеса были соединены цилиндрической осью, секции вращались с разной скоростью.

Думаю, будь я здесь ради развлечений, то утратила бы эмоциональное равновесие, оказавшись среди звезд и так высоко над землей. Но дело есть дело. Да, от страха никуда не денешься, но я не стану — не стану — его испытывать, пока не выполню задание. Дать волю чувствам и сомнениям — все равно что подписать себе смертный приговор или как минимум провалить задание.

Впереди открывался вид на отель, сзади — на «Бобовый стебель», теряющийся в облаках. В сознание ломилась вся акрофобия, которую я успела познать за свою жизнь. В моей улыбке сквозило мазохистское удовлетворение: я сама хозяйка своих чувств, так будет и дальше.

***

Ось отеля «Ноль», где действовала невесомость, сдавалась в аренду секс-клубу, который именовали не иначе как «трахолетом». Гости зачастую носили маски. Поговаривают, что этим весьма изысканным видом спорта — или все-таки искусства? — занимаются самые влиятельные и знаменитые люди в мире.

Бот-гид вдвое больше моей ладони, оснащенный воздушными винтами и паучьими захватами, показал мне дорогу к номеру и сказал, что мой муж прибывает на следующем шаттле, но его вещи уже в багажном отсеке. Я поблагодарила бота, заперла дверь, свернулась калачиком на кровати и разрыдалась.

***

«Удовлетворяем любые потребности в удовольствии», — обещал веб-сайт.

Я не стану пересказывать все, что увидела. Повсюду есть камеры: смотрите сами.

И все же представьте, как акробаты «Цирка дю Солей» складываются в сложные чувственные фигуры по пять и десять человек. Вздохи и крики срежиссированы до такой степени, что похожи на оргазмический концерт. Первое впечатление оказалось обманчивым: эти люди не искали мимолетного секса, а были спортсменами и артистами и обладали немалым мастерством. Соединяя тела, они творили невозможное в условиях гравитации, даже под водой.

Одни, казалось, пытались собрать из человеческих тел нечто вроде вьюнка, приветствующего утреннее солнце. Полная парочка, занимавшаяся сексом в позе «69», с восторгом кувыркалась по залу. С десяток человек выстроились наподобие медленно крутящегося в воздухе колеса обозрения.

Это… красиво. Я вдруг поняла всю притягательность этого места. Более того, задумалась, смогу ли однажды вернуться для себя лично.

Нет. После этого задания уже не получится пробиться через их систему безопасности. Меня будут искать.

Нужно сосредоточиться. Отель “Ноль”, ось. Невесомость.

Я оттолкнулась и понеслась мимо дрейфующих бражников, которые хихикали и содрогались в клубках счастливой, липкой плоти. Мне не до них: я следовала мысленной карте, ища кое-что на стене между двумя видеоиллюминаторами. Все стены были разделены на прямоугольники из пористого кремового материала. Один, как мне и обещали, оказался слегка желтоватым — достаточно, чтобы привлечь к себе внимательный взгляд.

Вход в сервисный туннель. Отлично. Я отстранилась от посторонних образов и звуков, но нарастающий сексуальный голод грозил помешать мне трезво мыслить. За свою жизнь я впервые оказалась в месте, где буквально все вращалось вокруг секса; давно подавленные желания просачивались на поверхность.

Это сбивало с толку, но в собственной незаметности я ничуть не сомневалась. За мной никто не наблюдал, но если замешкаться, я привлеку внимание. Прямоугольный люк открылся без особого труда. Электронный ключ системы обслуживания разблокировал замок с минимальным уровнем защиты, и передо мной распахнулся проход раза в полтора шире меня. С дрожащими руками я скользнула в сервисный туннель.

Он был достаточно широким для ремонтных ботов, но я надеялась, что мне они не встретятся.

Как рассмешить Бога?

Рассказать ему о своих планах.

Препятствие явилось в форме бота-ремонтника. Модель «Яскава-17». Двенадцать килограммов. Сверкающий стальной корпус в форме черепахи, покрытый синтетической тканью наподобие денима. Размером с мою грудь, бот был оснащен замысловатыми металлическими конечностями, которые при необходимости выдвигались и втягивались обратно.

Щупальца молниеносно метнулись ко мне. Опасность прекрасно помогает сконцентрироваться, и я вновь почувствовала себя прежней.

С субъективным восприятием скорости — феноменом психологического искажения времени — сталкиваются почти все, обычно в состоянии паники.

Ты не становишься быстрее, но восприятие ускоряется, а при должной тренировке и вовсе начинает казаться, будто на принятие решений у тебя вечность.

Бота создавали по военным стандартам, и предназначался он как для ремонта в неблагоприятных условиях, так и для защиты от противоботного оружия и мобильных единиц. Он умел обороняться и от людей, и от ботов-диверсантов. Весьма неплохая система защиты. Но если заблокировать высшие функции, его реакции сводятся всего к нескольким шаблонам.

Оставалось лишь вспомнить предоставленные спецификации. На этой платформе активно использовались пять видов ремонтных ботов, и у каждого свои слабости. У этого высшие функции защищены от удара, но уязвимы к электрической перегрузке. В рукояти моего ножа скрывался конденсатор — устройство наподобие тазера, которое можно использовать как для захвата цели, так и для убийства. Кончик лезвия был достаточно тонким, чтобы проскользнуть в щель у основания глазного стебля. Я разрядила конденсатор. С пронзительным треском и громким хлопком пятьдесят тысяч вольт выжгли высшие цепи бота.

Он завопил. Нет, не вслух и не так, как кричит от боли или страха живое существо. Бот испустил электронное гудение, от которого у меня заныли пломбы. Вопль будто рикошетил от металлических стен по всему туннелю, пока не начало казаться, что у меня поджариваются волоски на руке. Бот дергался и трясся, размахивая похожими на кабели конечностями. Одна рассекла мне левую щеку сквозь маску и промелькнула в неприятной близости от глаза.

Наконец огоньки на его подбрюшье ярко вспыхнули и погасли, будто внутри запустились все программы разом.

А следом… случилась катастрофа.

Я никогда не узнаю, намеренная ли это была тактика или следствие внутренних повреждений, но в туннеле замигал предупреждающий сигнал: «Аварийный продув».

Вот черт!

Я услышала и увидела, как открылась внутренняя панель, а затем ощутила, как следом отодвигается внешняя стена. Раздался хлопок, и воздух с шумом устремился наружу.

Мне хотелось задержать дыхание, но я знала, что это еще опаснее. Воздух в легких начнет расширяться, а отсюда напрашивается следующий вопрос: что убьет меня раньше? Легкие, раздувшиеся при нулевом давлении, или удушье?

Хуже того, вернулось смятение. Разрозненные мысли теснились, давили одна на другую в темнеющем, сужающемся коридоре сознания. Ощущение замедления времени стало острее: казалось, будто оно вовсе остановило ход. Я смотрела на открытый двустворчатый люк — расстояние между створками не превышало моей ладони, — и видела собственную смерть.

Звезды. Такие яркие. Такие прекрасные, хоть я и знала, что уже через несколько секунд у меня закипят слезы. Впервые я оказалась в такой близости к этим первозданным актам творения. Мимолетные искорки в бесконечной ночи, иллюзия надежды перед наступлением тьмы. Зов пустоты, или l'appel du vide, как говорят французы.

Я могу просто сдаться. Оттолкнуться и полететь вперед. Покончить со всем…

Нет.

Телу хочется жить, даже если разум не до конца понимает зачем. Возьмите человека, страдающего от тяжелейшей депрессии и суицидальных мыслей, и засуньте его голову в ведро с водой — даже он будет бороться за жизнь. Этот базовый животный инстинкт спас меня, будто запрограммированный переключатель вдруг замкнул цепь самой жизни.

К черту смерть. Мне хотелось жить.

Я схватила ремонтного бота, который еще дергался, уперлась, перевернула его и прижала к дыре. По его бокам вздулись пузыри — емкости с герметиком на случай метеоритных пробоин. Пошарив в сумке, я нашла портативный дыхательный аппарат размером не больше сигары. Одновременно сунула его в рот и принялась бить ножом по пузырям бота, пока один из них не лопнул. Наружу хлынула белая струя, и туннель начал заполняться пеной. Я руками размазывала пену везде, где бот не закрыл пробоину. К моему облегчению пена будто понимала, что мне нужно: расширялась, цеплялась за стены, запечатывала вакуум. Бледная, мыльная масса быстро затвердевала, как и положено эпоксидным ремонтным пенам.

Где-то в далеком центре управления зазвенела сигнализация. Неизвестно, сколько времени оставалось до проверки, однако вышедший из строя бот-ремонтник вкупе с двадцатисекундной утечкой воздуха указывал скорее на механическую неисправность, чем на попытку вторжения.

Я не стала глушить сигнал, а решила, наоборот, его размножить. Клонировать. Такую необходимость предусмотрели заранее. Пара нажатий на моем ключе, и процесс запущен. Если все сработает, то аналогичные сигналы о «разгерметизации» начнут поступать с каждого датчика на протяжении трех километров сервисных туннелей. Чтобы отключить датчики и разобраться в причинах, потребуется много времени… По крайней мере, я на это надеялась. Но если служба безопасности следит за манометрами, то поймет, что утечки больше нет. Панику это не вызовет, но любопытство точно разожжет. В космосе можно умереть по массе причин, и недостаток любопытства — безусловно, одна из них. Они займутся проверкой, но действовать будут методично. Если я не поддамся панике, мне ничего не грозит.

Какое-то время я парила в невесомости, пытаясь сориентироваться.

Наконец я обогнула ремонтного бота. Его конечности все еще подрагивали, как у полураздавленного жука. Звук мало-помалу возвращался, бот почти механически поскуливал, и так я поняла, что туннель снова заполняется воздухом.

Проплыв вперед, я обнаружила панели доступа c S22 по S26. Я взломала замок на S27, открыла ее и стала ждать.

Вскоре показался человек-охранник. Он подтягивался по кабелю, натянутому между рядом поручней.

Смерть стала для него полной неожиданностью. С внезапной и сокрушительной силой я схватила его за челюсть и вогнала нож в передний родничковый шов на темени. Прежде чем вынуть нож, дождалась, пока перестанет биться сердце. Кровавые брызги в невесомости — это, конечно, красиво, но неаккуратно.

В конце коридора, всего в нескольких метрах, находилась запечатанная дверь. Я обманула биометрический замок, приложив ладонь мертвого охранника, а затем заглянула в окошко в середине двери. Конструкция монолитная, сваренная наглухо, никаким ключом такую камеру не открыть. У квадратного прозрачного окошка из оксинитрида алюминия, достаточно большого, чтобы через него передавать пищу, воду, мусор и отходы жизнедеятельности, имелся хитроумный замок. Я взяла с собой подходящие инструменты. Но пока в них нет нужды.

Внешние края камеры стояли на рельсах: вся конструкция напоминала лифт, встроенный в одну из «спиц» колеса станции. При необходимости камера могла перемещаться от центра к периферии. Очевидного способа выбраться из нее или попасть в нее, не демонтируя половину конструкции, я не нашла. Но через окошко можно заглянуть внутрь. Вдоль нижнего края шли шесть отверстий шириной с мизинец — для передачи звука.

В камере с мягкой обивкой парил мужчина в набедренной повязке. Бледный, дородный, обрюзгший. Стены были забрызганы нечистотами.

— Здравствуйте, отец Торрес. Розовый бутон.

Он перекувырнулся, как покалеченный тритон, и сумел повернуться ко мне лицом.

— Кто?

— Вы знаете.

Отец Торрес продолжал барахтаться, и его нога оказалась рядом со стеной. Он оттолкнулся и уставился на меня.

— Это ты?

— Да. Паук.

— Ты пришла, чтобы меня убить?

— Если захотите.

Пауза.

— Тогда… зачем?

— Меня прислали наши общие друзья. Мой гонорар оплачен. Это все, что вам нужно знать.

Отец Торрес заметно расслабился.

— Я тебе верю.

— Хорошо, — сказала я. — Но боюсь, у нас мало времени.

— Что тебе нужно?

— Во-первых… что тут происходит?

Я неопределенно повела рукой. Мысли все еще ворочались медленнее обычного. Неприятно видеть воочию то, о чем раньше только догадывалась. Информации не хватало.

— Меня похитили. Я летел домой, и такси… Помню странный запах, а потом очнулся здесь. Не помню, как давно. Ты знаешь?

— Вы пропали двести семьдесят дней назад.

Он тут же сник.

— Всего-то? Я думал, прошло уже несколько лет. Сюда меня доставили в течение недели. Кажется. Если бы меня побрили сразу, я бы и этого не знал. Иногда меня бреют и подстригают ногти – я вижу это, когда просыпаюсь. Думаю, это делают, чтобы я не мог следить за временем. Я пытался отмечать на стенах приемы пищи, но, наверное, меня кормят с разными интервалами. Точно не знаю. — Он умолк, будто ему в голову вдруг пришла жуткая мысль. — Ты настоящая?

Бедняга.

— Настоящая. — Я вложила в это слово всю силу, на какую способна.

Его налитые кровью, мутные серые глаза впились в мои. Наконец он кивнул.

— Вас пытали? — спросила я.

— Я… я не знаю. Меня держат здесь. Иногда перевозят туда, где я становлюсь слишком тяжелым. Мне очень плохо.

Я понимала почему. И как все это устроено.

В 2089 году Папа Игнатий выпустил официальную прокламацию о запрете пыток, исчерпывающую как по обоснованию, так и по перечню. Согласно широко распространенному мнению, направлена она была прежде всего против ватиканского разведывательного ведомства, известного как Общность. Судя по списку запрещенных практик, можно многое предположить о деятельности Общности в предыдущие десятилетия. В прокламации, к примеру, прямым текстом запрещается сдирать с человека кожу, не говоря уже о последующем посыпании солью. Пара случаев с безымянными жертвами в Греции внезапно обрела новый смысл. Но это лишь ретроспектива. С точки зрения будущего, документ был воспринят как реальная попытка реформации.

Существовала еще одна группа под названием Клан — одна из ячеек Общности, защищавшая подпольную сеть священников-педофилов, которые свято следовали писаниям какого-то монаха-отступника четырнадцатого века.

Клан покрывал насильников и при этом считал себя не вправе нарушать папскую прокламацию о запрете «допросов с пристрастием». От такого двоемыслия у меня голова шла кругом.

— Чего ты хочешь от меня? — спросил отец Торрес.

Клану требовалась информация, которой владел отец Торрес. Они соблюдали букву прокламации, но придумали совершенно новый способ мучить жертву, о котором раньше никто не догадывался. Более того, возможным этот способ стал лишь с середины двадцать первого века.

Перед мной была тень человека, который однажды рискнул своей бессмертной душой, чтобы передать мне письмо. Я убила генералиссимуса Чавеса. Один из моих лучших выстрелов, с расстояния в тысяча двести метров в неблагоприятных условиях. Отец Торрес доставил детальную информацию и плату за задание, и хотя он не знал точно, что в конверте, но наверняка догадывался. Не мог не догадываться.

Рискнуть душой ради своей паствы. Нет слов, чтобы выразить всю глубину моего восхищения этим поступком. Вот что значит настоящая вера. Вот что значит, когда ради веры ты молишь Бога принять во внимание мотивы поступка и готов навлечь на себя вечное проклятие.

Теперь отец Торрес ввязался во что-то другое. И, скорее-всего, снова из-за Общности. У него была информация о Клане, и Клан ломал его, чтобы ее получить, перемещая то в невесомость, где слабели мышцы и кости, то в зону земной гравитации, чтобы спровоцировать микротравмы. Держу пари, питание тщательно подбирали, чтобы устроить настоящий катаболический кошмар.

Человеческое тело не создано для невесомости. Без изнурительных упражнений кости и мышцы начинают деградировать спустя всего шесть дней. Эти монстры держали отца Торреса в невесомости, пока он не превратился в жалкое подобие себя.

Сколько нужно циклов, чтобы довести до такого состояния сильного и здорового мужчину? Двести семьдесят дней. Циклов двадцать-пятьдесят. И все ради информации, запрятанной в его памяти.

— Я знаю, что тебе нужно, — сказал отец Торрес. — А ты знаешь, что нужно мне, но я не могу об этом попросить.

— Если передадите мне сведения… то через тридцать шесть часов с вами ничего не смогут сделать. Вам необязательно умирать.

— Я готов к суду Господнему.

— Значит, вы получите то, о чем не можете попросить.

— Спасибо.

Отец Торрес продиктовал последовательность из букв и цифр. Он всегда был эрудитом, так что в точности данных я не сомневалась. Но все же попросила повторить, а затем сама воспроизвела их вслух.

— Спасибо, Паук, — тяжело дыша, сказал он. — В моих ли силах… чем-то тебе помочь?

Я едва не рассмеялась, но что-то внутри меня произнесло «да».

— Я хочу исповедаться.

Глаза отца Торреса расширились от удивления. Затем он будто вспомнил о своем сане и кивнул.

— Да, дитя мое.

— Простите меня, отче, ибо я согрешила. Я убивала, отче. Убивала с умыслом. Я брала чужое…

Я продолжала говорить — поначалу сбивчиво, потом слова полились рекой, будто я ждала этого момента много лет. Возможно, так и есть.

Наконец я замолчала.

— Я услышал тебя, дочь моя. Во искупление своих грехов ты обязана сделать все от тебя зависящее, чтобы довести это задание до конца. Клан нужно уничтожить.

— Да, отче.

— И еще кое-что. Еще один груз для твоей души, который я тебе заранее прощаю.

— Спасибо, отче.

Он поднял подбородок. Я открыла окошко с помощью своих инструментов. А затем быстро, опасаясь поднять тревогу, просунула руки в проем и надавила большими пальцами на сонные артерии отца Торреса. Он не сопротивлялся и уже через несколько секунд потерял сознание.

Глаза его закрылись. Он умер.

Хорошая смерть.

Информация была у меня. Но если мои наниматели хотели ее получить, им требовалось обеспечить мне путь к отступлению.

Глава 6

Отель располагался в четырех тысячах километров над землей и обращался по двадцатичетырехчасовой орбите. Самый простой способ выбраться — угнать одну из двухсот двухместных спасательных капсул или тайком протащить на борт ракету. И то, и другое сложно провернуть на практике.

Держась тени и малоиспользуемых коридоров, я за двенадцать минут добралась до багажного отсека №5, одного из шести на станции. Багаж моего «мужа» был втиснут между стеной из чемоданов и изгибом внешней оболочки станции. За ней, скорее всего, находилась многослойная конструкция, напоминающая пчелиные соты, а за внешней стеной из сплава — вакуум.

Я искала три больших чемодана со снаряжением. Сложно представить, каких денег стоило протащить их через службу безопасности. Если бы в них нашли что-то потенциально опасное, затраты выросли бы десятикратно и мой отход стал бы попросту нецелесообразным.

Когда я открыла первый чемодан, начала звенеть сигнализация. Изучив содержимое, я моментально поняла, что это такое и что с этим делать: гипнотическая блокировка открыла очередную дверь в моем разуме. Если что-то пойдет не так, эти блоки схлопнутся, и все знания, завязанные на цепочку успешных результатов, исчезнут навсегда. Я бы не смогла ни привести посторонних к этому снаряжению, ни выдать своих нанимателей.

В двух чемоданах мой путь к спасению. Третий — элемент маскировки. Каким бы способом я ни покинула станцию, у службы безопасности будет достаточно времени, чтобы меня поймать. Мне не скрыть ни свои действия, ни побег. Зато можно усложнить им задачу. Лучшее место, чтобы спрятать иголку, — в стоге иголок.

Я отыскала пульт управления и активировала первую фазу отхода.

Пол едва заметно содрогнулся. Ничего удивительного: я только что перехватила управление системой аварийной эвакуации и запустила сотню автоматических спасательных капсул. Службе безопасности станции и всем причастным силовым структурам придется отследить каждую и после посадки попытаться арестовать пассажиров. Что ж, желаю им удачи.

Помимо пульта управления, в первом чемодане лежали аккуратно свернутые надувные шары с металлической оболочкой, оборудованные миниатюрными насосами для подачи углекислого газа. Отлично.

Во втором чемодане, разделенном на две модульные секции, находился птеранодон — прототип одноместного аппарата для спуска с орбиты. По сути, защитный костюм с регенератором кислорода, рассчитанный на сорок восемь часов ада. К нему прилагалась система магнитной стыковки и компактный парашют. Чудо, как все это уместилось в двух больших, но невзрачных чемоданах.

Прообразом для птеранодона послужили не столько птеродактили, сколько летяги. Другими словами, в нем больше от белки, чем от динозавра.

По современным представлениям, птеродактили, в отличие от белок-летяг, были способны к настоящему полету. Мне сложно угнаться за научной картиной — она меняется каждые лет десять, — но на данный момент принято считать, что крылатые динозавры умели летать по-настоящему. А белки-летяги, в отличие от птиц или летучих мышей, лишь планируют с дерева на дерево при помощи патагиума — покрытой мехом кожной перепонки, которая похожа на парашют и тянется от запястья до щиколотки. Мой птеранодон был сделан из какого-то современного синтетика, и оставалось лишь вверить свою жизнь в руки тех, кто его выбрал и создал.