Седьмая Пластина

— Почему об этом нет в опубликованных работах? — спросила Элеанор.

— Потому что к тому времени он уже хотел уничтожить всё, что мы сделали.

— Но вы не уничтожили.

Рен посмотрел на неё без раздражения.

— Нет.

Одно слово оказалось убедительнее длинного оправдания. В клинике сохранился старый считывающий стол — громоздкая рама с двумя медными шинами и держателем для стекла. Рен утверждал, что им не пользовались двенадцать лет. Пыль на винтах подтверждала хотя бы эту часть. Элеанор настояла, чтобы устройство перенесли в её мастерскую: после найденной лаборатории она не доверяла ни одному помещению Святой Агнессы, а Рид не доверял половине её сотрудников.

К вечеру в тёмной комнате стало тесно. Рен занял стол с батареями, Граймс пришёл без приглашения и объявил, что раз полиция намерена оживлять память мёртвого учителя, кто-то должен хотя бы знать, как выглядит мозг. Беатрис сидела на перевёрнутом ящике и обещала не записывать ничего, что услышит, до разрешения Элеанор. Рид не поверил, но выгнать её не смог: формально мастерская принадлежала не полиции.

— Если стекло треснет, что произойдёт? — спросил он.

— Скорее всего, ничего, — ответил Рен.

— «Скорее всего» мне не нравится.

— Тогда вам не понравится медицина.

Элеанор вставила чистую фотопластину в кассету под матрицей Уикса. Между ними оставался зазор толщиной в палец. Рен подключил батарею. Стрелка гальванометра дрогнула.

— Десять секунд, — сказал он. — Не больше.

Элеанор открыла затвор. Никакого света не было. Только слабое потрескивание контактов и запах озона. Через десять секунд она закрыла кассету и сразу ушла в тёмную комнату. На первой пластине появились бесформенные полосы. Она уже решила, что опыт не сработал, когда в левом углу проступило окно. Потом — школьная доска. Лица мальчиков. Рука с мелом. Изображения накладывались друг на друга, но не хаотично. Несколько сцен занимали одну пластину так, будто прозрачные фотографии сложили стопкой. На стене школы висел календарь. Элеанор увеличила лупой.

Вторник, 3 февраля. Вторая экспозиция дала кухню Уиксов. Миссис Уикс моложе лет на двадцать стояла у стола, держа младенца. На столе — газета с датой. Вторник. Третья — вокзал, дождь, человек в военной форме, которого Уикс обнимает за плечи. Четвёртая — похороны. Пятая — рождественский обед. На каждой сцене присутствовал признак дня: календарь, газета, надпись на школьной доске, церковная программа. Система действительно вытащила не один эпизод, а всё, что мозг Уикса связывал с понятием «вторник».

Беатрис перестала шутить ещё после второго снимка.

— Сколько там? — спросила она.

Рен смотрел на матрицу, как врач на пациента, которого однажды уже не спас.

— Вся жизнь, если фильтр удерживался достаточно долго.

— Но почему он помнил дочь? — спросил Рид. — Если её рождение было во вторник.

— Потому что память о дочери связана с тысячами других дней. Извлечение вырвало один путь к событию, не все. Он знал, что дочь родилась. Мог помнить её младенцем в другие дни. Но конкретная сцена родов исчезла вместе с кластером вторника.

Элеанор вынула следующую пластину из проявителя.

— Значит, если выбрать более сильный ключ, можно забрать гораздо больше.

Рен кивнул.

— Например, имя человека.

В комнате стало тихо. Граймс первым произнёс то, о чём подумали все:

— Можно заставить женщину забыть мужа.

— Или солдата — войну, — сказал Рен.

— Или свидетеля — убийцу, — добавил Рид.

Элеанор посмотрела на матрицу. Серебро не выглядело страшно. Тонкое стекло, серый налёт, царапина карандашом. Если бы она нашла его в ящике отца ребёнком, могла бы держать за край, поднести к окну, даже разбить и потом спрятать осколки.

— Почему Уикса убили? — спросила Беатрис.

Рид ответил:

— Он понял, что с ним сделали, и связался с Фарроу.

— Тогда почему Фарроу не потерял память, а просто умер?

Элеанор вспомнила его обломанные ногти.

— Может, потерял. Мы не знаем, что было перед смертью.

Рен поднял голову.

— Если у него была процедура, должен существовать носитель.

Рид сразу повернулся к констеблю у двери.

— Обыск в его комнате ещё идёт?

— Да, сэр.

— Передайте: ищут стеклянные пластины, футляры, металлические кассеты, всё с серебряным налётом. Не трогать голыми руками, не подключать ни к чему, не ронять.

— Последнее особенно важно, — сказал Граймс.

Констебль ушёл. Рен попросил выключить установку. После пяти считываний поверхность матрицы стала заметно светлее.

— Мы расходуем запись, — объяснил он. — Каждый просмотр стирает часть рисунка.

— Можно вернуть её Уиксу, если бы он был жив? — спросила Элеанор.

— Теоретически. Сразу после извлечения — вероятно. Через недели — рискованно.

— Почему?

— Мозг не ждёт пустым. Он перестраивает связи вокруг утраты. Если вернуть большой массив позже, старый рисунок попытается занять место, которого уже нет. Судороги, делирий, остановка сердца. Мы видели это один раз.

Элеанор заметила, что Рид смотрит на него.

— На ком?

Рен не ответил сразу.

— Не сегодня.

Рид сделал шаг к нему.

— Если это касается Клары, сегодня.

Имя прозвучало впервые. Рен опустил руки на стол.

— Да. Касалось.

Граймс тактично занялся кассетами. Беатрис встала.

— Я пойду проверю архив Харкурт.

Элеанор посмотрела на Рида. Он стоял неподвижно, но по тому, как он держал левую руку, было видно, что ногти впились в ладонь.

— Остаться? — спросила она.

— Это ваш дом.

Формально ответ ничего не значил. Она осталась. Рен говорил медленно. Шесть лет назад Клара Рид потеряла ребёнка на восьмом месяце беременности. После родов у неё начались тяжёлые приступы: она не спала, почти не ела, не могла войти в спальню, где стояла приготовленная колыбель. Дважды пыталась уйти из дома ночью в одной сорочке. Её отец, состоятельный торговец шерстью, привёз её в Святую Агнессу.

— Я испробовал всё, что тогда считал допустимым, — сказал Рен. — Через три месяца она попросила сделать так, чтобы она хотя бы один день не помнила.

Рид не сводил с него глаз.

— Вы сказали мне, что экспериментальная электротерапия безопасна.

— Я соврал.

— Я помню.

Рен принял это без защиты. Он использовал старый резонатор, хотя обещал Генри больше никогда к нему не возвращаться. Планировал ослабить связь с последними неделями беременности и моментом смерти ребёнка. После процедуры Клара перестала плакать, впервые нормально поела и уснула. На следующий день спросила, когда они с Натаниэлем будут заводить детей.

— Вы забрали девять месяцев, — сказал Рид.

— Сначала я думал, что только их.

Через два месяца Клара стала забывать людей, с которыми познакомилась во время беременности. Потом исчезли места, куда она ходила в тот период. Потом события, связанные с этими людьми до беременности. Память разрушалась не по календарю, а по связям. Рен попытался вернуть извлечённое с матрицы.

— Без моего ведома, — сказал Рид.

— С её согласия.

— Она уже не понимала, на что соглашается.

— Возможно.

— Не «возможно».

Рен опустил глаза.

— Да.

Обратная процедура вернула часть воспоминаний. Вместе с ними — боль, спутанность, судороги. Клара прожила ещё семь месяцев. Последние недели узнавала мужа только иногда. Рид взял пальто.

— Где её матрица?

Рен не ответил.

— Где?

— Я сохранил её.

Инспектор ударил врача. Это произошло так быстро, что Элеанор увидела уже конец движения: Рен отступил к столу, очки упали, из губы пошла кровь. Рид не сделал второго шага. Он посмотрел на собственную руку так, будто та принадлежала кому-то другому.

— Я должен был уничтожить, — сказал Рен. — Не смог.

— Шесть лет вы хранили её жизнь в стекле и ни разу не сказали мне.

— Это не её жизнь. Это фрагмент повреждённой записи.

— Тогда почему не разбили?

Рен вытер кровь платком.

— Потому что трусость бывает очень похожа на надежду, если дать ей достаточно времени.

Рид ушёл. Элеанор не пошла за ним. Не сразу. Она помогла Граймсу убрать матрицу Уикса в футляр, проверила замок на задней двери и только потом вышла на улицу. Инспектор стоял под навесом закрытой лавки. Дождь кончился, но с крыш ещё капало.

— Вы можете ничего не объяснять, — сказала она.

— Удобно. Я и не собирался.

Она встала рядом, оставив между ними полшага.

— Я не знала про вашу жену.

— Теперь знаете.

— Это не делает меня участником разговора.

Он посмотрел на неё. Впервые за всё время в его лице не было ни работы, ни привычной собранности. Только усталость.

— В последний вечер она трижды спросила, как меня зовут. На третий я назвал имя её брата. Он умер ребёнком. Не знаю зачем.

Элеанор молчала.

— Она улыбнулась и сказала, что давно его ждала. Я шесть лет пытаюсь решить, было это жестоко или милосердно.

— И решили?

— Нет.

— Тогда, вероятно, вопрос неправильный.

Он коротко усмехнулся, без веселья.

— Это фраза вашего отца?

— Нет. Он бы объяснял двадцать минут.

Рид надел шляпу.

— Я найду Пелла.

— Я знаю.

— Откуда такая уверенность?

— Вы шесть лет не можете оставить в покое один неправильный ответ. Санитару вы тем более не дадите уйти.

Он ушёл к кэбу. Элеанор вернулась в мастерскую и обнаружила на столе записку Беатрис, принесённую мальчиком из редакции: «Письмо Харкурта нашла. Есть кое-что лучше. Мэри писала дневник. Муж согласен показать. Завтра десять. И ещё: Малкольм Вейр через неделю читает открытую лекцию о „новом лечении устойчивых травматических воспоминаний“. Билеты уже раздобыла. Не благодари, купи мне обед». Под текстом Беатрис нарисовала маленькую виселицу.

Элеанор перечитала название лекции. Потом посмотрела на серое стекло Томаса Уикса, лежавшее в металлическом футляре. Кто-то научился задавать памяти правильный вопрос. И через неделю собирался рассказать об этом публике.

ГЛАВА 6. Дом Харкуртов

Архитектор Эдмунд Харкурт встретил их в доме, который сам спроектировал и, по словам Беатрис, ненавидел с тех пор, как в нём умерла жена. Это чувствовалось по комнатам. Хорошая мебель была накрыта чехлами, картины сняты со стен, на лестнице стояли ящики. Харкурт собирался продать дом, но никак не мог закончить упаковку; вещи Мэри оставались там, где были в день её смерти. Он был высоким человеком с рано поседевшими волосами и привычкой тереть большим пальцем костяшку указательного. Увидев Рида, сразу спросил:

— Вы теперь верите, что клиника имеет отношение?

— Верю, что ваша жена и Томас Уикс были её пациентами. Этого достаточно, чтобы проверить.

Харкурт посмотрел на Элеанор.

— А фотограф зачем?

— Я работаю с веществом, которое нашли на телах.

— Женщина-химик?

— Если вам неприятно, могу стать пианисткой. Но серебро от этого не изменится.

Беатрис кашлянула в перчатку. Харкурт покраснел, однако больше тему не поднимал. Он отвёл их в кабинет жены. Там сохранился запах сушёной лаванды. На письменном столе стояла маленькая фарфоровая собака, рядом лежали письма, перевязанные зелёной лентой. Дневник оказался обычной тетрадью в синей обложке. Мэри Харкурт не писала каждый день. Первые страницы содержали счета, списки покупок, имена гостей. Затем появились записи о клинике.

«Эдмунд снова в Манчестере. Доктор Рен говорит, что головные боли могут быть от бессонницы. Молодой доктор Лидделл провёл электрическую процедуру. Неприятно, но терпимо». Через неделю: «Сегодня не могла вспомнить лицо мамы. Знаю её лицо, могу описать фотографию в гостиной, но когда закрываю глаза — ничего. К вечеру вернулось». Дальше почерк становился неровнее. «Они спрашивают про пожар. Я не хочу говорить о пожаре. Лидделл говорит, это важно. Пелл стоял за ширмой. Видела его ботинки».

— Какой пожар? — спросил Рид.

Харкурт сел у окна.

— Когда Мэри было девятнадцать, сгорел дом её родителей. Младшая сестра погибла. Мэри выбралась через окно. Она всю жизнь не переносила запах керосина.

Элеанор продолжила чтение. «После процедуры стало легче. Сегодня вошла в комнату с керосиновой лампой и не дрожала. Эдмунд будет рад. Но я не помню, как звали сестру. Кажется, Анна. Нет, это имя тёти». Через два дня: «Её звали Кэтрин. Нашла в Библии. Это ужасно: я знаю, что должна плакать, когда пишу имя, но ничего не происходит». Последние страницы были заполнены почти каждый день. Мэри теряла не только пожар. Исчезали школьные годы, потому что сестра училась с ней. Потом семейные поездки. Однажды она проснулась и не поняла, почему спальня оформлена в зелёном цвете; Харкурт объяснил, что они вместе выбирали ткань после свадьбы. На следующий день она не помнила сам выбор, но помнила свадьбу. Позже перестала узнавать комнаты дома, которые проектировала вместе с мужем.

За пять дней до смерти появился Фарроу. «Мистер Ф. из страховой сказал, что я не первая. Он не верит в обычную болезнь. Просил никому не говорить. У него есть учитель, потерявший вторники, и ещё мужчина из Гринвича, который не помнит собственную службу во флоте. Мистер Ф. думает, кто-то использует медицинские выплаты, чтобы находить людей после экспериментов». Следующая запись: «Сегодня всё вернулось на несколько часов. Не знаю почему. Было страшно. Я вспомнила Кэтрин, пожар, маму, дом, даже вкус яблок в тот день. Потом началась такая боль, что я потеряла сознание. Когда очнулась, часть снова ушла. Если это можно забрать, значит, где-то оно существует».

Последняя запись была сделана в день смерти. «Ф. придёт вечером. Говорит, нашёл имя человека, который платит Пеллу. Я не хочу больше лечения. Если Эдмунд прочтёт это: я знала тебя. Даже когда не узнавала комнаты, я знала, что рядом с тобой безопасно. Не позволяй им сказать, что это было то же самое, что забыть тебя». Харкурт встал и подошёл к окну. Беатрис закрыла дневник.

— Почему полиция не получила это раньше? — спросил Рид.

— Я дал вашему человеку письмо, — ответил Харкурт. — Он сказал, дневник — семейное. Я был рад не отдавать. Через неделю пожалел.

— Простите.

— Вы не тот инспектор.

— Всё равно.

Элеанор подошла к книжному шкафу. На полке стояла фотография Мэри: светловолосая женщина лет тридцати, одна рука на спинке кресла, взгляд прямо в объектив. Снимок был сделан у модного фотографа на Риджент-стрит, судя по тиснению.

— Можно взять одну вещь? — спросила Элеанор.

Харкурт обернулся.

— Зачем?

— Если запись памяти действительно связана с ассоциациями, предметы могут показать, что именно исчезало. Не для машины. Для сравнения дневника.

Он подумал и открыл ящик стола. Достал маленькую серебряную брошь в форме ласточки.

— Её подарила сестра. Мэри носила каждый день до клиники. Потом однажды спросила, откуда эта вещь, и убрала.

Элеанор не взяла брошь.

— Оставьте пока у себя. Если понадобится, попрошу.

Это простое решение почему-то изменило отношение Харкурта к ней. Он кивнул и вернул брошь в ящик. Рид тем временем изучал последние страницы.

— «Имя человека, который платит Пеллу». Если Фарроу успел узнать, запись могла быть в его бумагах.

— Половину он сжёг, — сказала Беатрис.

— Не он.

Все посмотрели на инспектора.

— Я думаю, убийца пришёл за бумагами. Фарроу сопротивлялся, его убили, потом начали жечь записи. Хозяйка услышала стул. Огонь пришлось бросить, когда она пошла по коридору.

— Тогда зачем серебряные иглы? — спросила Элеанор.

— Может, убийца сначала хотел узнать, что Фарроу успел выяснить.

Рен, который присоединился к ним позже и стоял у двери, тихо сказал:

— Извлечение можно использовать как допрос.

Элеанор повернулась.

— Можно выбирать имя?

— Теоретически. Если заставить человека удерживать конкретный образ и правильно подобрать частоту. Но у сопротивляющегося пациента сигнал будет нестабилен.

— Отсюда ногти, — сказал Рид. — Он пытался сорвать электроды.

— И рана в груди после процедуры, — добавила Элеанор. — Чтобы не осталось человека, который помнит сам допрос.

Харкурт побледнел.

— Мэри тоже?

Никто не ответил сразу. В прихожей раздался звонок. Слуга принёс Риду записку от участка. Инспектор прочитал и выругался вполголоса.

— Пелла нашли.

— Где? — спросила Элеанор.

— У доков в Уоппинге.

— Живого?

Рид сложил записку.

— Нет.

Томас Пелл сидел у кирпичной стены склада, будто уснул после выпивки. Его кепка лежала рядом в луже. На груди не было крови; убийца вошёл со спины, точно между рёбрами, и аккуратно застегнул пальто поверх раны. Элеанор осмотрела руки. Серебра под ногтями не было.

— Не сопротивлялся, — сказала она.

— Или знал, что происходит, — ответил Рид.

За левым ухом Пелла были те же проколы.

— Значит, сначала из него что-то вытащили, — сказала Элеанор. — Потом убили.

В карманах нашли двадцать семь фунтов, билет до Дувра на утренний поезд и ключ с биркой «Б-14». Ещё была записка без подписи: «Последняя доставка в четверг. После этого уезжай. Пластину Ф. передай лично». Рид перечитал.

— Фарроу.

— Вероятно.

На обороте стоял адрес: Бримстон-лейн, 14. Склад на Бримстон-лейн находился в десяти минутах ходьбы. Рид вызвал ещё двух констеблей и велел Элеанор ждать в экипаже.

— Нет.

— Там может быть убийца.

— Там может быть лаборатория. Ваши люди не отличат носитель от оконного стекла.

— Я отличу.

— После сегодняшнего описания — возможно. А если прибор включён?

Он посмотрел на неё с таким выражением, будто заранее ненавидел согласие.

— Держитесь позади.

— Я фотограф. Мы всегда позади. Там лучший свет.

Бримстон-лейн была узкой улицей между складами кожи и корабельных снастей. Дом номер четырнадцать оказался бывшей мастерской хирургических инструментов. Ключ Пелла подошёл к боковой двери. Внутри было пусто на первом этаже. На втором нашли три комнаты. В первой — склад коробок. Во второй — кровать, ремни и резонатор новее клинического, с вращающимся барабаном на двенадцать пластин. Третья была тёмной комнатой. Элеанор увидела на полке знакомую бутылку и остановилась.

Этикетка выцвела, но почерк отца сохранился. «Раствор М-7. Не нагревать». Она сняла бутылку.

— Это из лаборатории Генри.

Рен подошёл ближе.

— Невозможно. После пожара всё вывезли на склад университета.

— Значит, не всё.

Рид обыскивал стол. В нижнем ящике лежала папка со списком фамилий. Семнадцать человек. Уикс и Харкурт были зачёркнуты. Фарроу стоял сбоку, без номера. Напротив каждого имени — даты, суммы, короткие пометки. «У. — фильтр календарный, устойчив». «Х. — семейный кластер, распад быстрее расчёта». «Беннет, Э. — спонтанный приём внешнего сигнала».