Седьмая Пластина

ГЛАВА 3. Опытная серия VII

В первой тетради отец писал так, будто бумага была его единственным терпеливым собеседником. Формулы занимали половину страницы, между ними шли замечания о температуре раствора, проводимости кожи и качестве серебра, а на полях встречались раздражённые реплики, обращённые то ли к себе, то ли к будущему читателю: «Нет, дело не в толщине электрода»; «Рен снова торопится»; «М.В. предлагает измерять то, чего пока не умеет определить».

Элеанор читала до полудня, пропустила двух клиентов и закрыла мастерскую, повесив на дверь карточку «ХИМИЧЕСКИЕ РАБОТЫ». Это объяснение обычно удовлетворяло соседей меньше, чем болезнь, но меньше всего ей хотелось рассказывать миссис Белл, что она ищет в записях покойного отца способ вырезать из человеческой жизни все вторники.

Первые опыты были совсем не тем, чем их представляли газетчики после скандала. Генри Мерсер не пытался фотографировать души и не строил машину для разговоров с мёртвыми. Его интересовало, почему нервная ткань после сильного впечатления некоторое время сохраняет измеримый электрический рисунок. Фотографическое серебро оказалось удобным индикатором: при определённой смеси солей и слабом токе на пластине возникали не изображения в обычном смысле, а повторяющиеся затемнения, связанные с деятельностью разных областей мозга.

Проблемы начались, когда в работе появился Элиас Рен. Рен был врачом, а не химиком. Ему было мало доказать, что память оставляет материальный след; он хотел понять, можно ли этот след ослабить. В тетради встречались случаи, обозначенные только буквами: солдат, переживший взрыв на военном складе; женщина, вытащенная из горящего дома; мальчик, который после смерти брата перестал говорить. Генри описывал их сухо, но даже сквозь сухость было видно, что опыты стали происходить на людях раньше, чем он считал разумным.

«Э. убеждён, что повторное возбуждение воспоминания в момент отвода сигнала уменьшает аффективную реакцию, — прочла Элеанор. — Возможно. Однако эффект распространяется на связанные эпизоды. Пациент А. после третьей процедуры не вспомнил лица сержанта, хотя сержант не присутствовал при травме. Лицо связано с периодом службы. Мы не удалили картину взрыва. Мы повредили сеть, в которой она существовала». На следующей странице крупно, почти вдавив перо в бумагу:

«ПАМЯТЬ НЕ ЯЩИК».

Элеанор откинулась на спинку стула. На подоконнике давно остыл чай. Она представила Томаса Уикса, который сидит за кухонным столом и по семейной Библии восстанавливает дни рождения дочери. Если аппарат отца не умел изолировать один эпизод, почему у Уикса исчезли именно вторники? Значит, кто-то нашёл способ выбирать связь не по содержанию, а по признаку. День недели, слово, лицо, запах — любой ключ, который проходит через десятки лет жизни.

Во второй тетради появился М.В. Имя нигде не было написано полностью, только инициалы. М.В. был моложе Рена, приносил новые гальванические элементы, спорил с Генри о природе памяти и предлагал строить вращающийся барабан, чтобы использовать несколько пластин последовательно. Его замечания Генри переписывал в кавычках, иногда с уважением, иногда с явным раздражением. «М.В.: если система не позволяет отделить конкретное воспоминание, следует научиться задавать ей правильный вопрос».

Ниже ответ отца: «Мозг не обязан отвечать правильно только потому, что вопрос нам нравится». Элеанор перевернула страницу и увидела приклеенную газетную вырезку. Фотография была маленькой и плохой, но лицо она узнала. Сэр Малкольм Вейр, тогда ещё просто доктор Вейр, стоял перед зданием медицинского общества вместе с группой молодых врачей. Она вспомнила апельсины.

В детстве в дом иногда приходил высокий мужчина с рыжеватыми усами, всегда в безупречных перчатках. Он приносил ей два апельсина, потому что один «слишком похож на взятку, а три — на попытку купить расположение». Элеанор не знала, что с ним случилось потом, пока имя Вейра не стало появляться в газетах рядом с открытиями в области нервных болезней, благотворительными больницами и комиссиями по улучшению условий в приютах. Последняя тетрадь начиналась через четыре года после первой. Почерк отца изменился: меньше исправлений, больше пустых мест. Вверху стояла дата — март 1877 года, за восемь месяцев до его смерти.

«Серия VII. Использование многослойной серебряно-угольной матрицы. Результат Рена подтверждён. Воспоминание можно не только ослабить. Его можно вывести из текущей нервной цепи и удержать вне носителя». Элеанор прочла дважды. Дальше шёл опыт с пациенткой С. После смерти дочери женщина несколько месяцев не могла входить в детскую комнату. Ей предложили снизить силу реакции. Во время процедуры Рен попросил подробно вспомнить утро смерти, а М.В. менял частоту тока, пока один из участков пластины не начал темнеть.

После процедуры пациентка могла спокойно говорить о похоронах. На следующий день она не помнила, какого цвета было платье дочери. Через неделю забыла песню, которую та пела. Через две недели спросила, почему в доме стоит детская кровать. Генри прекратил опыт. Рен требовал попытаться вернуть запись с пластины. М.В. считал, что сначала необходимо выяснить, насколько полным может быть извлечение. «Они смотрят на потерю как на измерительный прибор, — написал отец. — Чем больше женщина забывает, тем яснее для них эксперимент. Я не могу продолжать».

Элеанор закрыла тетрадь. В дверь мастерской постучали. Она замерла, потом посмотрела на часы. Без четверти два. Рид обещал прийти вечером. Миссис Белл стучала иначе — два коротких удара и сразу поворачивала ручку, уверенная, что домовые права отменяют замки. Стук повторился. Элеанор убрала тетради в ящик стола и подошла к двери.

— Кто?

— Если скажу «королева», откроешь быстрее?

Элеанор сняла цепочку. На пороге стояла Беатрис Шоу, держа над собой чёрный зонт, который явно проигрывал дождю. Тёмно-каштановые волосы выбились из-под шляпы, на щеке было чернильное пятно. Она работала в «Ивнинг кроникл» — официально переписывала заметки и проверяла набор, неофициально находила половину сведений, за которые мужчины-репортёры получали премии.

— Ты закрыта, — сказала Беатрис.

— Наблюдательно.

— А Грейсон утверждает, что видел тебя ночью на Блэкфрайарс с полицией. Ещё он утверждает, что убит герцог и что герцог был голый. Я решила уточнить, какая часть правда.

— Полиция.

— Жаль.

Она сложила зонт и вошла, оставив на полу лужу. Элеанор знала Беатрис со школы мисс Бромли, где обе считались неудобными ученицами по разным причинам. Элеанор задавала учителям вопросы, на которые те не знали ответа. Беатрис знала ответы и задавала вопросы, которые нельзя было задавать вслух. Дружба пережила две помолвки Беатрис, ни одной свадьбы, смерть Генри и годы, когда Элеанор почти перестала бывать где-либо, кроме мастерской.

— Герцога не было, — сказала она. — Был страховой клерк.

— Голый?

— В рубашке.

— Кроникл это переживёт.

Беатрис сняла перчатки и заметила открытую тетрадь.

— Отец?

Элеанор кивнула.

— Значит, дело хуже страхового клерка.

— Возможно.

Она рассказала не всё, но достаточно: три смерти, серебро, клиника Святой Агнессы, Томас Уикс и потерянные вторники. Про ночную пластину сказала только, что нашла связь с ранними опытами отца. Беатрис выслушала без привычных шуток.

— Харкурт, — повторила она. — Мэри Харкурт?

— Ты знаешь её?

— Не лично. Её муж писал письмо редактору после смерти. Мы не напечатали. Он утверждал, что жена участвовала в медицинском исследовании и за неделю до убийства перестала узнавать собственный дом. Грейсон решил, что это горе плюс желание обвинить врача.

— Письмо сохранилось?

— Если мальчики в архиве не топили им печь.

Элеанор протянула лист бумаги.

— Мне нужны сведения о клинике, Рене и Малкольме Вейре. Особенно старые. До восьмидесятого года.

Беатрис посмотрела на неё поверх листа.

— Ты только что сказала «Малкольм Вейр» так, будто это имя должно быть мелким шрифтом.

— Он работал с отцом.

— Вот теперь я точно не уйду без чая.

Они успели выпить по половине чашки, когда с улицы донёсся звон разбитого стекла. Элеанор сначала решила, что это у переплётчика. Потом услышала скрежет в задней комнате. Беатрис поставила чашку.

— У тебя есть револьвер?

— Есть штатив.

— Прекрасно. Убийца умрёт художественно.

Элеанор взяла тяжёлую металлическую стойку для фона. Они прошли по коридору. Дверь в тёмную комнату была открыта. Заднее окно разбито, на полу лежали осколки. Человек в сером пальто стоял у шкафа с пластинами. Он повернулся быстро. Лица Элеанор почти не увидела — шарф, кепка, тёмная борода. В руке у него была одна из отцовских кассет.

— Положите, — сказала она.

Незнакомец бросил кассету не на место, а ей под ноги. Стекло разбилось внутри. Пока Элеанор инстинктивно отступала, он метнулся к окну. Беатрис схватила со стола бутылку фиксажного раствора и плеснула ему в лицо. Мужчина закричал, ударился плечом о раму, но всё же выбрался наружу. Элеанор подбежала к окну. Задний двор выходил в узкий проход между домами. Незнакомец уже бежал к Феттер-лейн, зажимая глаза рукой.

— Он ослепнет? — спросила Беатрис.

— Нет. Но следующий час будет плохо относиться к фотографии.

Элеанор посмотрела на шкаф. Деньги в жестяной коробке остались. Серебряные ложки матери — тоже. Пропала только одна вещь. Пустой деревянный футляр из-под ночных пластин.

— Он думал, они там, — сказала она.

— Что именно?

Элеанор не ответила. Через десять минут на пороге появился Рид. Он вошёл так быстро, что миссис Белл, следовавшая за ним, возмущённо потребовала хотя бы вытереть ноги. Беатрис тем временем уже записывала описание грабителя на обороте рекламного проспекта.

— Вы сказали «вечером», — заметила Элеанор.

— Констебль с Блэкфрайарс пришёл ко мне с ещё одним сожжённым листом Фарроу. Там ваше имя.

Она почувствовала, как комната стала теснее.

— Моё?

Рид достал пакет. На обгоревшей бумаге сохранилась фраза: «Мерсер — дочь. Возможно, у неё остались VII».

— Кто-нибудь ещё знает про пластины? — спросил он.

— Теперь, очевидно, знает.

Он посмотрел на разбитое окно, мокрые следы, шкаф.

— Я говорил запереть дверь.

— Она была заперта.

— Окно тоже?

— Инспектор, если вы хотите пережить следующие пять минут, выберите другую тему.

Беатрис подняла руку.

— Как независимый свидетель подтверждаю: тема неудачная.

Рид впервые обратил на неё внимание.

— А вы?

— Беатрис Шоу, «Ивнинг кроникл». Я ничего не видела, ничего не слышала и уже запомнила всё полезное.

— Газета не будет писать об этом деле.

— Тогда постарайтесь расследовать его быстрее, чем оно станет достаточно большим для первой полосы.

Он несколько секунд смотрел на неё, потом снова повернулся к Элеанор.

— Сегодня вы ночуете не здесь.

— Нет.

— Это не просьба.

— Тогда это особенно нет.

— Человек влез днём в вашу мастерскую за вещами, связанными с тремя убийствами.

— Человек теперь пахнет тиосульфатом и плохо видит левым глазом. Если вернётся, мы продолжим знакомство.

Рид сжал переносицу двумя пальцами. Элеанор поняла, что он считает до десяти.

— У вас есть родственники?

— Есть миссис Белл. Она способна убить любого, кто испачкает ковёр.

Из коридора донеслось:

— Я всё слышу, мисс Мерсер.

— Вот видите.

Рид не рассмеялся, но спор прекратил. Вместо этого поставил констебля во дворе и второго у входа. Элеанор позволила ему забрать осколки кассеты и следы с подоконника. Тетради оставила при себе. Когда он увидел записи Генри, спор начался снова, но на этот раз они договорились: Рид читает их в мастерской, ничего не уносит без копии и не показывает никому без её согласия, если только сведения не относятся прямо к угрозе жизни.

— Закон так не работает, — сказал он.

— Тогда считайте это личной услугой женщине, которую вы только что пытались выселить из собственного дома.

— Я пытался не дать ей умереть.

— Не преувеличивайте свою роль.

Беатрис, сидевшая за столом, подняла глаза от записей.

— Вы двое знакомы меньше суток?

Никто ей не ответил. Поздно вечером, когда Рид ушёл допрашивать соседей, а Беатрис отправилась в редакцию, Элеанор вернулась к третьей тетради. Она читала до тех пор, пока не нашла схему круглого прибора с восемью отверстиями. Под схемой отец написал: «Резонатор Рена. Восемь электродов. Серебряно-угольный контакт. Использование без обратного контура недопустимо: возможна фиксация с односторонним извлечением». Ниже другим почерком, который Элеанор не узнала, стояла приписка:

«Именно это нам и требуется». Рядом — инициалы М.В.

ГЛАВА 4. Святая Агнесса

Клиника Святой Агнессы стояла на тихой улице в Челси за кирпичной стеной, достаточно высокой, чтобы богатые пациенты могли считать своё страдание частным. Здание прежде принадлежало торговцу чаем: три этажа светлого камня, зимний сад, отдельный въезд для экипажей. На воротах не было ни креста, ни изображения святой, только небольшая медная табличка с названием и часами приёма. Элеанор приехала туда вместе с Ридом на следующий день после взлома. Инспектор всю дорогу читал копии отцовских записей, иногда делал пометки и ни разу не спросил, почему она не спала. Вероятно, потому что сам выглядел не лучше.

— Вы знаете Рена лично? — спросила она, когда кэб свернул на Бромптон-роуд.

Рид сложил бумаги.

— Да.

Ответ был коротким не из-за обычной его сдержанности. Элеанор это заметила, но не стала помогать ему молчать.

— Насколько лично?

— Он лечил мою жену.

Она не знала, что инспектор был женат. Кольца он не носил, но на безымянном пальце оставалась тонкая светлая полоска, которую она однажды приняла за след от перчатки.

— Сейчас лечит?

— Нет.

Он снова раскрыл бумаги. Элеанор посмотрела в окно. Если бы он хотел сказать больше, сказал бы. Она не любила, когда из чужой боли вытаскивали сведения клещами, даже если сама часто делала примерно это на местах преступлений. В клинике их встретила женщина лет сорока в сером платье сестры. Она назвалась мисс Уилкс и сразу узнала Рида.

— Инспектор.

— Сестра Уилкс.

В её голосе не было радости, но и удивления не было.

— Доктор Рен сегодня принимает до трёх.

— Передайте, что я по полицейскому делу.

— Вы всегда по полицейскому делу, когда приходите сюда.

Рид не ответил. Их провели в комнату ожидания. На стенах висели ботанические гравюры и правила для посетителей; мебель была хорошей, но без показной роскоши. Пациенты не сидели вместе: каждому, очевидно, назначали время так, чтобы люди не пересекались. Через стеклянную дверь зимнего сада Элеанор увидела мужчину в больничном халате, который медленно ходил между пальмами, считая шаги вслух. На скамье у окна сидела девочка лет десяти с деревянной лошадкой на коленях. У игрушки не хватало заднего колеса. Девочка раз за разом ставила её на подоконник и отпускала; лошадь падала на один бок, девочка поправляла и повторяла.

— Элис, — сказала сестра Уилкс. — Не царапай дерево.

— Это не дерево, это краска.

— Значит, не царапай краску.

Элис посмотрела на Элеанор.

— Вы опять пришли поздно.

Элеанор решила, что девочка приняла её за кого-то другого.

— Мы знакомы?

— Нет.

— Тогда куда я опоздала?

Элис нахмурилась, будто вопрос был глупым.

— К папе. Он ждал внизу, а вы плакали на лестнице и не хотели заходить.

Рид перестал листать бумаги. Элеанор почувствовала неприятное давление под рёбрами.

— Как зовут моего отца?

— Не знаю.

— Где лестница?

Девочка пожала плечами.

— Там было зелёное стекло. Вы разбили банку и порезали палец.

Элеанор машинально посмотрела на левую ладонь. У основания большого пальца сохранился белый шрам. В пятнадцать лет она уронила в лаборатории отца банку с хлоридом железа. Стекло было зелёным. Отец ждал в подвале, а она действительно сидела на лестнице и не заходила, потому что до этого они поссорились. Об этом не мог знать ни Рен, ни кто-либо в клинике. Отец увидел порез позже и поверил её объяснению про разбитый стакан.

— Кто тебе это рассказал? — спросила Элеанор.

Элис стала серьёзной.

— Никто. Оно иногда приходит.

Сестра Уилкс быстро подошла.

— Элис, доктор просил не тревожить посетителей.

— Я не тревожу.

— Идём.

Девочка спрыгнула со скамьи. Проходя мимо Элеанор, тихо сказала:

— Он был сердит не из-за банки.

Сестра увела её по коридору. Рид дождался, пока дверь закроется.

— Что это было?

— Не знаю.

— Она описала ваш шрам.

— Я заметила.

— И лабораторию.

— Инспектор, если повторите ещё раз, станет понятнее?

Он собирался ответить, когда открылась другая дверь. Доктор Элиас Рен выглядел старше своих шестидесяти двух лет. Худой, совершенно седой, с прямой спиной и руками, которые даже в покое сохраняли точность хирурга. На переносице сидели маленькие очки. Элеанор помнила его иначе: густые тёмные бакенбарды, запах табака, привычка приносить ей засахаренный имбирь вместо конфет. Теперь лицо было почти незнакомым, но голос остался тем же.

— Нора.

Так её называл только отец. Элеанор не ответила на приветствие. Рен остановился в двух шагах.

— Простите. Мисс Мерсер.

— Лучше.

Он перевёл взгляд на Рида.

— Натаниэль.

— Доктор.

Между ними существовал старый разговор, который не закончился. Элеанор ощутила это так же ясно, как сквозняк от открытой двери. Рен пригласил их в кабинет. Книги занимали две стены, на третьей висела анатомическая схема нервной системы. На столе не было ничего лишнего, кроме серебряного портсигара и маленькой фотографии молодой женщины в светлом платье. Рид положил перед врачом снимок Фарроу.

— Вы знаете этого человека?

Рен надел очки и посмотрел.

— Джордж Фарроу. Страховой инспектор. Он несколько раз запрашивал у нас документы по пациентам.

— Был вашим пациентом?

— Нет.

— Томас Уикс?

Пауза оказалась слишком длинной.

— Да.

— Мэри Харкурт?

— Да.

— Оба мертвы.

Рен снял очки.

— Я слышал о Мэри. Про мистера Уикса не знал.

Элеанор положила рядом латунный резонатор. Врач не прикоснулся к нему. На его лице впервые появилось настоящее выражение — не испуг, скорее усталость человека, которому вернули долг, о котором он надеялся забыть.

— Где вы это нашли?

— У отца.

— Генри должен был уничтожить его.

— Он много чего должен был сделать.

Рид наклонился вперёд.

— Что это?

Рен помолчал.

— Ранний электрофизиологический резонатор. Мы использовали его для регистрации нервной активности.

— Неправда, — сказала Элеанор.

Он посмотрел на неё.

— Я прочла тетради. Серия VII.

Пальцы врача легли на край стола.

— Все?

— Те, которые отец спрятал от матери.

— Тогда вы знаете больше, чем следовало бы.

— Именно эту фразу обычно говорят люди, которые не хотят отвечать.

Рен откинулся в кресле.

— Хорошо. Мы обнаружили, что при определённых условиях серебряно-угольная матрица способна принимать устойчивый рисунок возбуждения, возникающий при воспоминании. Сначала мы фиксировали только общие реакции. Потом научились усиливать связь.

— И вытаскивать память из человека, — сказал Рид.

— Слово «вытаскивать» неточно.

— Томас Уикс забыл сорок лет вторников. Подберите точнее.

Рен резко поднял голову.

— Что?

Элеанор рассказала о вдове и блокноте. Чем дольше она говорила, тем меньше в лице врача оставалось профессионального спокойствия.

— Это невозможно, — сказал он.

— Вчера я сказала то же самое.

— Мы никогда не умели задавать фильтр такого рода.

— «Мы» — вы, отец и Малкольм Вейр?

Рен закрыл глаза на секунду.

— Да.

— Значит, М.В. — Вейр.

— Да.

— Он продолжил работу после смерти отца?

— Нет. По крайней мере, не со мной.

Рид достал пакет с частицами серебра.

— Это нашли на телах. А это, — он положил медицинскую схему с отмеченными проколами, — за левым ухом каждого.

Рен посмотрел и тихо выругался.

— Это контактные иглы.

— Для резонатора?

— Для более поздней версии. Они вводятся подкожно, чтобы снизить сопротивление. Серебро покрыто графитом. Поэтому в ткани остаются чёрные частицы.

Элеанор вспомнила соскоб Уикса.

— Вы пользуетесь ими здесь?

— Нет.

— Когда перестали?

— Двенадцать лет назад.

— После смерти Генри?

— За несколько недель до неё.

Рид не дал разговору уйти.

— Что вы делали с Уиксом и Харкурт?

Рен посмотрел на него с явным раздражением.

— Лечил бессонницу и повторяющиеся травматические воспоминания обычными методами: хлорал в малой дозе, электрическая стимуляция, разговор. Никаких матриц.

— Они участвовали в исследовании.

— В исследовании сна. Без извлечения памяти.

— Уиксу заплатили пять гиней.

— Мы платим добровольцам.

— После третьего посещения он перестал помнить вторники.

Рен встал и прошёл к шкафу с картотекой.

— Его записи должны быть здесь.

Он нашёл папку. Перелистал, потом вторую. Лицо стало жёстким.

— Нет двух листов.

— Каких?

— Записей последних процедур.

Рид подошёл.

— Кто имеет доступ?

— Я, старшая сестра, два врача и заведующий архивом.

— И Малкольм Вейр?

— Он не работает здесь.

— Бывает?

— Он попечитель клиники.

Рид записал. Элеанор вспомнила Элис.

— Что с девочкой в коридоре?

Рен замер.

— Это не относится к делу.

— Она рассказала мне событие из моего детства, которого не знали даже родители.

— Элис склонна к фантазиям.

— Она описала зелёную банку и шрам на моей руке.

Рен медленно снял очки.

— Что именно она сказала?

Элеанор повторила. Врач подошёл к двери, открыл её и велел сестре Уилкс привести Элис. Через минуту девочка вошла, всё ещё держа лошадку.

— Элис, — сказал Рен, присев, чтобы быть с ней одного роста. — Когда ты видела мисс Мерсер раньше?

— Не видела.

— Откуда знаешь про лестницу?

— Не знаю.

— Попробуй вспомнить, когда это пришло.

Девочка нахмурилась.

— Ночью. Когда болела голова.

— После какой процедуры?

— После машинки.

Рен побледнел.

— Какой машинки?

— Внизу. Где мистер Пелл сказал молчать.

Сестра Уилкс резко вдохнула. Рид повернулся к ней.

— Кто такой Пелл?

— Санитар, — ответила она. — Томас Пелл. Он работает ночами.

— Где он сейчас?

— Сегодня не вышел.

Рен уже шёл к двери.

— В клинике нет помещения с машиной внизу.

Элис посмотрела ему вслед.

— Есть.

Подвал нашли за прачечной. Дверь, которую Рен считал кладовой, открывалась ключом Пелла. Внутри стояла кровать с кожаными ремнями, гальваническая батарея и современная версия резонатора — не круглая, а прямоугольная, с двумя рядами серебряных контактов. На столе лежали пустые футляры от стеклянных пластин. Элеанор вошла последней. На стене мелом были написаны фамилии и даты. Уикс. Харкурт. Ещё пять имён. Среди них — «Э. Беннет».

Рид обыскал помещение. В ящике нашлись ампулы морфина, деньги и список адресов. На обороте одного листа стояла печать лаборатории сэра Малкольма Вейра. Рен опустился на край стула.

— Я не знал.

— Это ваша клиника, — сказал Рид.

— Я не знал.

На этот раз в голосе врача было не оправдание, а ужас. Элеанор подошла к аппарату. В центре находился съёмный барабан на семь пластин. Шесть гнёзд были пусты. В седьмом осталось стекло. Она не стала вытаскивать его рукой.

— Мне нужен футляр.

Рид нашёл металлическую коробку. Элеанор осторожно вынула пластину за края. Серебряная поверхность казалась чистой, но при наклоне на ней проступали тёмные полосы, похожие на следы дыма. На нижнем углу кто-то процарапал карандашом:

«Т. У. 7».

Томас Уикс.

— Что там? — спросил Рид.

Рен ответил раньше неё:

— То, что у него забрали.

ГЛАВА 5. Вторник

Пластину Томаса Уикса нельзя было просто проявить. Она уже была проявлением — только не света, а электрической активности живого мозга, удержанной в слое серебра и углерода. Рен объяснил это в своём кабинете, пока Рид отправлял людей искать Томаса Пелла и опечатывать подвал.

— Если пропустить через матрицу ток той же полярности, что использовался при записи, рисунок разрушается, — сказал врач. — При обратной полярности часть сигнала можно вернуть в нервную систему. Генри придумал третий способ: очень слабый поперечный ток и вторичная фотопластина. Получаются зрительные фрагменты без контакта с человеком.