Непристойное положение

Вэл Килмер

Непристойное положение

Постыдная правда

Лондон, апрель 1720 года

Влюбиться в ту, о ком поклялся заботиться как о дочери, — страшнее проклятия не придумаешь.

Оливер Вентворт, губернатор Ямайки, спускался по трапу в лондонском порту. Он желал одного: чтобы любовное наваждение рассеялось. Чтобы он снова мог смотреть на Изабеллу и видеть не женщину, а дитя, и чтобы кровь не закипала при мысли о ней. Тогда бы он сумел исполнить обещание, данное её умирающей матери.

Туман опустился на Темзу. Лондон утопал в сырой, холодной пелене гари тысяч каминов. Оливер плотнее запахнул тяжёлый камзол, окинул взглядом чугунные фонари, едва мерцавшие сквозь дымку.

Воспоминания, словно туман, набрасывались и окутывали всё плотнее.

Он встретил Марию, когда та осталась с шестилетней Изой на руках. Они жили как муж и жена, но без венчания — на Ямайке подобный союз называли грубо «законом садовника». Однако Мария не была наложницей. Она была его сердцем.

Год спустя Мария умерла от родильной горячки. А их мальчик — чуть позже.

Перед смертью она взяла с него клятву, что её дочка останется свободной, что он даст ей образование и лучшее будущее. Что никто не назовёт её рабыней, сколько бы чёрной крови ни текло в её жилах.

Он посадил Изу на корабль в порту Ямайки и отправил в дальнее плавание в компании гувернантки прямиком в Лондон, в пансион для «леди с неопределённым статусом». Он заплатил золотом, заработанным на сахарных полях. Отослал учиться жить среди чопорных англичан, терпеливо снося возможные уколы по поводу цвета кожи.

Изабелла была квартеронкой. На Ямайке цветная девочка, будь она хоть трижды дочерью губернатора, не могла наследовать землю или выйти замуж за джентльмена. Её судьба была предопределена кровью: её ждала доля служанки. Брак — в лучшем случае. В худшем — роль наложницы господина.

Он поклялся из любви к Марии, не ведая, что её призрак ещё вернётся и станет мучить его уже иной, болезненной страстью.

Он исполнял долг исправно вплоть до прошлого лета, когда приплыл навестить её в преддверии последнего года обучения.

Изабелла вошла в гостиную, залитую августовским солнцем, и Оливер внезапно увидел женщину. Теперь ей исполнилось восемнадцать. Она была вылитая Мария: те же скулы, тот же изгиб губ, кожа цвета кофе с молоком, бледно-зелёные глаза. На плечах тяжелой массой лежали густые вьющиеся волосы глубокого шоколадного оттенка. Платье облегало созревшую фигуру.

— Мистер Вентворт, сэр, — сказала она.

Теперь он стал губернатором, и её чинная манера соответствовала обстановке, но ему почему-то стало не по себе, даже обидно. Он словно окаменел, поражённый разрывом между прошлым и настоящим: как далеки они друг от друга! Он и она теперешние.

Возраст, положение и обещание — целая пропасть.

Иза сделала шаг к нему. Он резко поклонился, как подобало джентльмену, и она остановилась, будто сбитая с толку.

— Вы меня не обнимете? — спросила она.

— Теперь ты выросла.

И не только, как оказалось. Изабелла двигалась и говорила как истинная леди. Её английский был безупречен. Она держала спину прямо, руки сложены на коленях, взгляд опущен. Когда её пальцы случайно коснулись его костяшек — кровь закипела, как во время абордажного боя.

Он смотрел на неё — такую странно тёмную для муслинового платья цвета абрикоса — и всё сильнее впадал в отчаяние. Потому что было в этом что-то натужное, даже отталкивающее.

Она выучила урок и стала благовоспитанной девицей. И эта правильность теперь разбивала ему сердце.

Потому что на самом деле он не терпел обычаи англичан. Эту напыщенность, под которой скрывается холод. Он любил Ямайку, её жару, джунгли и грозы над горами Блю-Маунтинс. Мария была для него живой Ямайкой. Если бы он мог, то плюнул бы на правила и стал пиратом. Но он похоронил свою дикую натуру под слоями долга и чести.

И вот Изабелла, так похожая на мать, теперь тоже втиснута в рамки, как он втискивал себя.

Что он наделал! Он своими руками взял её дикую натуру и запихнул в чопорную коробку.

Но он лишь исполнял клятву...

Он шёл по пристани, и каждый шаг отдавался гулом. Раскол в душе был более чем очевиден. Он получил воспитанницу и сделал из неё леди. Как опекун он справился.

Но воспитанница стала прелестной женщиной, воплощающей всё, что он так любит. Женщиной, втиснутой в чуждые ей рамки, — и это убивало его.

Да. В тот августовский день он испытал вожделение к Изабелле.

Правда обожгла, и ожог до сих пор зудел на сердце.

Из тумана вышел человек.

— Ваш экипаж, сэр, — кучер открыл перед ним дверь. — Чемоданы уже погружены.

Оливер сел. Свистнула плеть, карета дёрнулась.

Под стук колёс он закрыл глаза и представил, как забирает её на остров, делает своей. На Ямайке никого не удивила бы связь губернатора с красавицей-квартеронкой.

Сдавленный вздох вырвался сам собой.

Он не пират. Он — закон. Он дал клятву. Если он коснётся её как мужчина, его репутация, её достоинство — всё превратится в пепел. Даже если бы закон позволил жениться, враги раструбили бы, что он растлил собственную воспитанницу.

Он сжал кулак.

Потому он избавится от неё. Он уже нашёл жениха: молодой плантатор, достаточно состоятельный и скучный, возьмёт Изабеллу за себя за покровительство Оливера и, больше того, за приданое в несколько акров плантаций. Оливер сам поведёт её к алтарю.

— Подъезжаем! — крикнул кучер.

Сквозь туман проступили высокие стены и чугунные ворота пансиона. Сердце ускорилось.

Оливер поправил шейный платок, надел маску губернатора. Его рука дрожала, когда он поднял дверной молоток.

Он пришёл забрать свою Изабеллу. Самую большую победу опекуна и самое страшное поражение мужчины. Он увидит её совсем скоро. Он будет холоден, и ничто не нарушит его планов. Это станет его последней битвой с собственной натурой.

Потому что теперь самой большой опасностью для неё был он сам.

***

Пансион миссис Холлоуэй

Изабелла всматривалась в своё отражение, пытаясь отыскать в нём тринадцатилетнюю девочку, которую Оливер когда-то отослал прочь.

Девочка исчезла. На её месте стояла молодая женщина. Именно ей предстоит проститься с серыми туманами и угольной гарью и вернуться на Ямайку. Она не была там шесть лет, показавшихся вечностью. Уже и дом забыла. Хотя Оливер писал, что давно переехал в губернаторскую резиденцию. Пансион, где она провела эти годы, был серым и холодным даже коротким летом. Она точно не станет скучать по снегу.

Как и по косым взглядам, обращённым к ней, когда она входила в общую гостиную. По замечаниям, сказанным в спину: «Квартеронка… Это негр?.. Её дед был работорговцем…, а бабка… неприлично говорить… рабыней».

Как-то раз на уроке вышивания мисс Гринвич подошла к столу, за которым сидела Изабелла, и как бы вскользь, но достаточно громко, заметила, глядя на её руки: «Удивительно, как старательно природа порой прячет знаки истинного происхождения, но стоит присмотреться к лункам ногтей…»

В тот день Изабелла осознала, что для этих людей она обезьянка, которую можно выучить играть на клавесине. Что даже её ногти они ненавидят.

Ей понадобилось немало времени, чтобы научиться вовремя отворачиваться и уходить.

Да. Горечи хватало…

…и всё же…

Всё же было и приятное. Да, позади останется жизнь наполовину горькая, но и наполовину радостная. Здесь останутся её враги, но и подруги. Взять хотя бы Элизу, дочь обедневшего баронета. Она делилась с ней последним кусочком засахаренного имбиря. Они любили лежать под одеялом, мечтая вслух о балах. Это была отрада — найти родную душу в холодном месте. Или Талурия, эта «голодранка», как её прозвали. Её тоже не любили за происхождение. Драчливая ирландка вступилась за неё и оттаскала за волосы особо язвительную Эллу.

А как хороши были прогулки в саду, когда она смотрела на небо и представляла, что оно так же синеет и над Ямайкой. А ветер, треплющий её чепец, прилетел оттуда. И где-то там Оливер смотрит на то же самое солнце и думает о ней.

Изабелла вернулась к секретеру. Взяла тонкий лист бумаги и медленно сложила, проведя затем по сгибу ногтем с такой силой, будто надеялась выдавить из него хотя бы каплю живых чувств. Перед ней лежала перевязанная лентой стопка — отчёты губернатора Ямайки о проделанной работе, которые он по какому-то недоразумению называл личными письмами.

Она давно выучила тексты наизусть.

«Погода стоит сухая, сахарный тростник в этом году хорош». «Пираты у берегов Кингстона снова буйствуют, на прошлой неделе мы вздёрнули троих на реях Порт-Ройала». «Твоя рыжая кобыла жива, ест вдоволь».

Всё. Короткие, рубленые фразы на пол-листа в сравнении с тем, как много он писал ей в самом начале. Порой ей чудилось, будто он издевается над ней. Или экономит бумагу и чернила. Он не мог не понимать, что кроме него у неё больше никого нет. Он заботился о ней вполне сносно целых шесть лет, и получать теперь такие сухие отчёты было не то чтобы странно — даже пугало!

А после последней встречи и подавно. Письма стали ещё суше и вовсе скупыми. Сначала было полторы страницы, потом одна, потом половина. Ни единого вопроса о её мыслях, ни словечка о том, как он прожил эти годы без неё, что ждёт возвращения и скучает. Ни слова о нём самом.

Три абзаца, ровно половина листа. Больше он себе не позволял.

С каждым посланием казалось, что ниточка, связывающая их, становится тоньше. Ещё немного — и порвётся совсем. Словно Оливер устал притворяться, будто ему есть до неё дело.

Она до сих пор не могла простить ему, как резко он отослал её за океан под предлогом «лучшего образования» и «во имя будущего, полного возможностей». Хотя она не помнила, чтобы мать просила о подобном. Словно он не смог бы обеспечить всего этого на Ямайке.

Ей чудилось предательство — будто он вымарывает её из своей жизни, как ругательное слово из книги.

Был ли стыд тому причиной? Уж не боялся ли он, что все считают её его незаконнорожденной дочерью?

Она посмотрела на портрет над каминной полкой. Миссис Холлоуэй, основательница пансиона, суровая женщина в кружевном чепце, взирала на неё с высоты своего происхождения.

Иза зябко поёжилась. Потирая руки, встала из-за стола и подошла к камину. Огонь догорал, оставляя после себя ворох серого пепла; так же тлели надежды, что Оливер не изменил своего отношения к ней.

Взять хотя бы прошлую встречу. Он прибыл в хорошем настроении. Он казался ей прежним — опекуном, который обещал защищать её. Пусть даже был, как всегда, холодный и сдержанный — англичане все такие. В первый день он расспрашивал её об успехах в музыке и французском, посмотрел её рисунки, кивнул с удовлетворением.

Но на второй день его словно подменили.

Он стал угрюм, в его движениях появилась странная, пугающая резкость, словно она докучала ему. Он то смотрел на неё так, будто видел впервые, то подолгу молчал, уставившись в одну точку. Притом она всё же нет-нет, но ловила на себе его взгляд, и тогда он быстро отводил глаза, будто сам её вид оскорблял его. Словно он не нашёл того, что ожидал увидеть.

Она гадала — что случилось? В голову лезли худшие догадки.

Она не оправдала его надежд, думала она тогда, сжимаясь от холода, который не имел отношения к погоде. Недостаточно старалась. Её французский недостаточно чист, походка недостаточно плавная. Может быть, её манеры леди казались ему лишь жалкой пародией на женщин, с которыми он общался в свете?

Она так старалась быть «английской англичанкой». Что для этого требовалось? Вроде бы немного. Она выучила, какой вилкой брать устриц. Разбиралась в светской беседе, ей не надо было объяснять дважды, когда молчать, когда говорить, когда опустить глаза в присутствии мужчин. Она заучила наизусть имена правителей Англии и Шотландии и могла процитировать любой псалом, если бы её попросили.

Думать, что дело в её происхождении, ей не хотелось. Ведь она не может не быть черной.

И при всём этом она ловила себя на мысли, что ей обидно не просто как воспитаннице.

Его поведение оскорбляет её уже и как женщину!

Детская привязанность за годы разлуки превратилась в нечто новое и глубокое, неведомое ей. Запах табака и морской соли, исходивший от его камзола, напоминал ей, что он подвергает свою жизнь опасности, пока гоняется за пиратами. Мысль, что она может потерять его, несла в себе некую двойственность. Словно она лишится не только приёмного отца, но и кого-то большего… Она вспоминала тепло его рук и испытывала незнакомый трепет в груди. Ей хотелось коснуться его, но уже не затем, чтобы получить поддержку. Новое и незнакомое чувство двигало ею, но она не решалась назвать вслух догадку.

Неуловимая перемена в отношении к нему терзала её. Наконец он приедет, и она выяснит, что её мучит.

Она выпрямила спину, набираясь решимости. Она едет домой не как воспитанница к опекуну, а как женщина, жаждущая узнать, осталось ли в его сердце место для неё, или же оно у него окончательно окаменело.

Шаги за дверью прервали её мысли. В дверь решительно постучали.

Встреча

Экономка замерла на пороге.

— Мисс Сантуш, ваш опекун ожидает внизу.

Сердце тяжело стукнуло и словно провалилось в низ живота. Ещё немного — и она увидит его! Изабелла собралась ответить, но от волнения слова вылетели из головы.

— Вы слышите? — нахмурилась женщина.

Изабелла вскочила со стула.

— Иду, — выдохнула она.

Экономка вышла, оставив дверь приоткрытой, как напоминание о том, что леди не заставляют ждать.

Изабелла кинулась к зеркалу, на ходу поправляя воротничок дорожного платья из серой шерсти. У отражения были круглые глаза, в движениях много суеты. Она выдохнула, стараясь унять волнение. Хотелось выглядеть безупречно и по возможности привлекательно. Так что она пощипала щёки для румянца, заткнула прядку у виска в причёску.

И только у двери, когда уже положила руку на косяк, её вдруг словно ударили указкой по ладоням — перчатки! Она забыла перчатки. А ведь леди не показываются перед мужчинами с голыми руками. Это неприлично и вульгарно, и миссис Холлоуэй вбила правило в голову всех воспитанниц так глубоко, что они просыпались по ночам и проверяли, не обнажены ли их запястья.

Она бросилась к секретеру за белыми перчатками. Торопливо натянула тонкую лайку и схватила письма, которые спрятала в кармане.

В спешке Изабелла спускалась в гостиную, доски скрипели под ногами. С каждым шагом в животе всё туже стягивался узел. Снизу донёсся голос директрисы. Миссис Холлоуэй что-то монотонно бубнила. Ей ответил мужчина…

Изабелла узнала его голос. Низкий, с лёгкой хрипотцой, которая осталась у него после лихорадки много лет назад. Он отвечал коротко, односложно, как в письмах. Перегнувшись через перила, она увидела край его тяжёлого дорожного плаща на меховой подкладке — слишком тёплого для апреля, но Оливер всегда мерз в Англии.

Ступая почти бесшумно, она подошла к дверям и замерла на пороге, чтобы рассмотреть Оливера. Он стоял у камина, опершись на полку одной рукой и понурив голову. Как будто Холлоуэй отчитывала его. Вторая рука покоилась на эфесе шпаги, как всегда: он даже в доме будто бы готовился к бою.

Когда он поднял голову на звук её шагов, Изабелла окончательно растеряла присутствие духа.

Его лицо. Боже, его лицо.

Ямайское солнце выжгло его кожу до бронзового оттенка. Высокий лоб, прямой нос, волевой подбородок с лёгкой щетиной — не успел побриться с дороги. Глубокие складки у рта, жёсткая линия челюсти придавали вид камня, по которому прошёлся резцом скульптор. Тёмные волосы чуть тронула седина. Они не виделись год, в целом недолго, но она отвыкла.

И теперь рада его видеть.

Тёмно-карие, почти чёрные глаза Оливера с привычным жёстким блеском изучали её. Ей почудилось нечто странное — не то гнев, не то ослепляющая боль, которую он тут же подавил. Кровь прилила к щекам, горло перехватило.

Она стояла безмолвно уже непозволительно долго. Большим усилием она заставила себя говорить.

— Мистер Вентворт. Сэр… — Она сделала глубокий, безупречный книксен, удерживая равновесие из последних сил. — Как вы добрались?

— Благодарю, мисс Сантуш.

Она жадно ловила малейшую перемену в его лице. Доволен ли он? Видит ли он в ней леди, которой хотел её сделать? Ей почудилось удивление — будто он не ожидал увидеть её такой. Потом вспышка чего-то тёплого, быстрого, как молния. Но сразу же — холод.

— Рада вас видеть.

Изабелла хотела бы сказать ему: «Я скучала по тебе каждую ночь, я перечитывала твои сухие письма по десять раз, я танцевала для духов, чтобы ты вернулся за мной. Ты нужен мне, Оливер. Ты единственный, кто у меня есть.»

А он лишь коротко кивнул и тут же повернулся к Холлоуэй, стоявшей в дверях.

— Все ли чемоданы мисс Сантуш упакованы и вынесены к экипажу? — Его голос звучал монотонно.

— Все до единого, мистер Вентворт, — ответила та. — Слуги уже выносят их к карете.

— Проследите, пожалуйста.

Холлоуэй ушла. Изабелла сделала к нему пару шагов. Оливер обратил взгляд на лестницу, на камин, куда угодно, только не на неё.

— Мы остановимся в гостинице «Корона» до отплытия, — сказал он всё так же ровно, будто читал вслух счёт из лавки. — Ваши вещи доставят туда. Корабль отходит через два дня. Мы будем жить в отдельных номерах, разумеется, чтобы не давать повода для сплетен.

Оливер начал излагать маршрут. Гостиница у порта, завтрак в четыре утра, погрузка. Перед этим их ждут в гостях. Он говорил о ней в третьем лице, будто она была неодушевлённым грузом, тюком хлопка, который нужно доставить из одного порта в другой.

— На улице туман и сыро. Где ваш плащ?

— В холле.

Он помог ей набросить плащ-манто на плечи. Он держал пелисс, ожидая, пока она вставит руки в рукава. Она повернулась к нему спиной, ощутив его дыхание на своей шее совсем близко. От него пахло кофе и табаком. Запах Ямайки. Запах дома.

На мгновение его руки оказались в опасной близости от её шеи. Изабелла затаила дыхание, резко обернулась, пытаясь поймать его взгляд, заставить его посмотреть ей в глаза, но он моментально отступил, увлечённо разглаживая складку на собственной манжете узловатыми пальцами. Руками человека, который держал шпагу не для виду, а в настоящих боях.

Она всё же успела поймать его взгляд. На короткий миг их глаза встретились.

Оливер первым разорвал контакт.

— Карета ждёт. — Он открыл дверь, пропуская её вперёд.

Воздух показался студёным. Ей хотелось думать, что лёгкая дрожь, охватившая её, именно из-за сырости, а не из-за холодной встречи.

Кучер помог ей подняться в карету. Оливер сел напротив. Ожидать, что он заведёт беседу, было бесполезно — она уже догадалась. И сама заговорить не решилась. В карете воцарилось тяжёлое молчание. Оливер смотрел в окно, на город, который, казалось, интересовал его больше, чем она. Его профиль был резок и неподвижен. Только желваки на скулах иногда двигались — он сжимал зубы.

Что она сделала не так? Даже не спросит, как она жила? Она вела себя по правилам. Так почему же он вёл себя так, будто она провинилась?

Изабелла храбрилась, хотя пришла в тихий ужас. Вот он, единственный близкий ей человек, но между ними стояла физически ощутимая стена, которую она не знала, как разрушить. Да что уж. Она даже не догадывалась о причинах возведения баррикад.

Поездка оказалась недолгой, но словно вечность ехали. Да ещё и гостиница «Корона» выглядела мрачным зданием с узкими окнами и тяжёлыми дубовыми дверями. Чтобы уж окончательно разрушить всякий намёк на радость от возвращения домой.

Номер Оливера был в конце коридора, её — двумя дверями раньше.

Он проверил её комнату. Походил, проверяя запоры на окнах и чистоту белья, всё в той же сухой и деловой манере.

— Здесь тепло, — подытожил он.

— Да. Уютно. — Она не придумала ничего лучше.

— Обедать будем через четверть часа, — произнёс он, глядя куда-то поверх её головы.

Её ранила его деловитая интонация. Раньше он мог потрепать её по щеке, он смеялся вместе с ней, что-то рассказывал о делах на Ямайке. Теперь же он вёл себя так, будто само её присутствие ему в тягость.

Ей до боли хотелось тепла. Человеческого, родного. ЕГО тепла.

Она сделала шаг к нему, повинуясь порыву, который копился в ней все годы разлуки, и попыталась обнять.

— Мистер Вентворт, я так скучала…

Она смогла прижаться всего на мгновение, как он перехватил её руки и с силой, почти грубо, оттолкнул. Она в изумлении уставилась на него, заметив, что его лицо исказилось.

— Перестань, Изабелла. Ты больше не ребёнок, — отрезал он. — И раз уж выдалась минута, скажу сейчас. Я нашёл тебе жениха.

Земля ушла у неё из-под ног. Пришлось моргнуть, чтобы прийти в себя.

— Жениха?

Он собрался отдать её замуж? Как это так?

— О чём вы…

— Сэр Томас Пакстон. — Он прочистил горло, уставившись на свои перчатки. — Молодой плантатор, честный человек. Он тебе понравится.

Имя ей ни о чём не сообщило.

— Я его даже не знаю!

— Зато знаю я. Он не будет против твоего происхождения. Я всё уладил. — Он сказал это так, словно договорился списать промокший тростниковый сахар.

— Происхождения? Вы выдаёте меня за белого мужчину?

— Да.

Новость ошеломила окончательно. Ладно бы за португальца какого.

Оливер подошёл к двери.

— Отдыхай. И ещё… Мы приглашены на бал к герцогу Честворту. Подбери платье к завтрашнему выезду в свет. Если нет ничего, купим.

Он вышел из комнаты, хлопнув дверью, хотя, может, ей показалось из-за нервов.

Первая горячая слеза покатилась по щеке. Осознание медленно подступало, утверждаясь в уме.

Он не просто оттолкнул её.

Он решил избавиться от неё навсегда.

Утром

Оливер проснулся задолго до того, как лондонское солнце пробилось сквозь плотную завесу смога, и теперь лежал на жёсткой кровати, глядя в потолок, считал балки, но каждый раз сбивался. Мысли ворочались, как змеи в мешке, пойманные на болоте, — кусали друг друга за хвосты. Единственная жалила сильнее остальных: как Изабелла похорошела!

Он до сих пор чувствовал мимолётное тепло её рук, когда она попыталась обнять его. В прошлом году она ещё сохраняла юношескую угловатость, теперь же совсем округлилась. Природная гибкость вкупе с привитыми манерами дала впечатляющую грацию. Платье туго стягивало тонкую талию, подчёркивая каждый изгиб её повзрослевшего тела. Серый цвет совсем не красил оттенок её кожи — цвета густых сливок с каплей тёмного мёда, — зато бледно-зелёные глаза сверкали ярче.

А лицо!

Оно преследовало его.

Высокие скулы матери и этот изящно вылепленный подбородок свидетельствовали о породе, которую не смог бы стереть ни один пансион. Шоколадные волосы, тяжёлые и густые, были усмирены искусной причёской, но несколько непокорных завитков выбились у висков, напоминая о её истинной, необузданной натуре.

Изабелла походила на яркую птицу из джунглей, случайно залетевшую в серый лондонский склеп.

Она стала почти женщиной — манящей, но запретной.

Он пока ещё опекает её. И должен был видеть в ней дочь, долг, память о Марии. Но отеческих чувств не осталось и в помине.

Он сел, запустил пальцы в волосы и замер, вспоминая, как она прижалась к нему вчера. Как её щека коснулась его груди. Аромат помадки, исходивший от волос, будоражил обоняние.

Если бы он потерял контроль хоть на мгновение, если бы обнял в ответ, то уже не смог бы остановиться. Важно сосредоточиться, дабы не выдать чувств и эмоций.

Судьба его была ясна: он будет вынужден тайно страдать, запертый в клетке собственной благопристойности. Терзаться тем, как больно её ранит его холодность и отстранённость. Но иначе нельзя! Каждое резкое слово, брошенное ей вчера, было лишь попыткой возвести баррикаду между его вожделением и её чистотой.

В дверь постучали. Это был служащий гостиницы — принёс таз с водой для умывания.

— Моя спутница уже встала? — поинтересовался Оливер.

— Мисс приводит себя в порядок. Ей помогает служанка.

— Хорошо. Принесите завтрак для двоих в мой номер.

Когда Изабелла пришла к нему, она с улыбкой приветствовала его.

— Доброе утро. Как спалось?

Он даже не попытался натянуть улыбку. Казалось, что единственный тёплый порыв в её сторону — и он уже не сможет вернуться в деловое состояние, призванное держать её на расстоянии.

— Спасибо, хорошо. — Он увидел на её лице смесь страха и надежды.

— А вы?

Он пропустил вопрос мимо ушей.

— Еда стынет.

Сидеть в молчании, когда только столовые приборы стучат о фарфор, оказалось ужасно. Как будто он тюремщик, который потчует приговорённого последним обедом. Надо было сказать хоть что-нибудь. Он принялся перебирать варианты, а потом вспомнил.