Секс без мифов

Мария Радина

Секс без мифов

Перед чтением

Эта книга написана для взрослых читателей и посвящена человеческой сексуальности с точки зрения современной медицины, психологии и исследований поведения. Мне хотелось сохранить в ней то, чего часто не хватает разговорам о сексе: уважение к сложности темы, спокойный язык и различие между научными данными, клиническими рекомендациями и красивыми мифами.

Книга не заменяет медицинскую диагностику. Повторяющаяся боль, стойкие изменения эрекции или возбуждения, внезапное снижение желания, кровотечение, травма и другие симптомы, которые вызывают беспокойство, требуют обращения к квалифицированному специалисту. Названия методов лечения приведены для объяснения научной картины, а не как индивидуальные назначения.

Введение. Почему о сексе так трудно говорить точно

Сексуальность относится к тем областям жизни, где личный опыт очень легко принять за универсальное правило. Если человеку часто хочется секса, ему кажется странным, что партнер может неделями о нем почти не думать. Если возбуждение возникает быстро, трудно представить, что другому человеку для того же состояния нужны время, спокойствие и определенный контекст. Если оргазм обычно приходит без усилий, его отсутствие у другого кажется проблемой техники. Так возникают бытовые теории, которые передаются из разговора в разговор и постепенно начинают звучать как законы природы.

Наука устроена неудобнее и редко подтверждает простые формулы вроде «мужчины всегда хотят чаще», «женщинам прежде всего нужна эмоциональная близость», «порно убивает эрекцию» или «если человек любит партнера, желание должно возникать само». За каждым таким утверждением скрываются огромные различия между людьми, возрастом, состоянием здоровья, длительностью отношений, уровнем стресса, культурой и личной историей. Иногда средняя статистическая тенденция действительно существует, но среднее значение не описывает конкретного человека так же, как средний рост населения не позволяет угадать рост незнакомца.

Современная сексология поэтому давно перестала рассматривать сексуальную функцию как набор отдельных деталей, которые либо исправны, либо сломаны. Всемирная организация здравоохранения определяет сексуальное здоровье гораздо шире отсутствия болезни. В это понятие входят физическое, эмоциональное, психическое и социальное благополучие, возможность безопасных и приятных сексуальных переживаний, а также свобода от принуждения и насилия. Такое определение важно не из-за красивой формулировки. Оно меняет сам вопрос, который мы задаем. Вместо «работает ли орган?» приходится спрашивать, что человек чувствует, чего он хочет, есть ли у него боль, страх, давление, удовлетворение, свобода выбора и возможность разговаривать с партнером.

Сексуальность неудобно изучать еще и потому, что она одновременно телесна и психологична. Эрекция зависит от кровотока и работы нервной системы, но тревога способна разрушить ее за несколько минут. Желание связано с биологией, но может исчезнуть после тяжелой недели, конфликта или нескольких месяцев хронического недосыпа. Оргазм имеет физиологический механизм, однако ожидание обязательного результата иногда делает этот результат менее вероятным. Любая попытка объяснить все исключительно гормонами выглядит так же однобоко, как попытка объяснить все исключительно отношениями с родителями.

Главная тема этой книги проста: человеческая сексуальность не является автоматом с известной последовательностью кнопок. Она скорее похожа на систему, которая каждый раз собирает решение из состояния тела, сигналов мозга, памяти, обстоятельств и отношений. Именно поэтому один и тот же человек в разные периоды жизни может казаться себе почти другим человеком. В двадцать лет он способен воспринимать желание как нечто, что возникает само по себе и требует только возможности. В тридцать пять он внезапно обнаруживает, что желание лучше появляется после отдыха, нежности и ощущения, что никто никуда не торопится. В пятьдесят может измениться физиология, но при этом стать лучше знание собственного тела и способность говорить о том, что действительно приятно.

Сексология не дает инструкции, одинаковой для всех. Зато она неплохо объясняет, почему универсальной инструкции быть не может. И уже одно это снимает значительную часть тревоги, потому что многие люди годами пытаются лечить в себе то, что на самом деле является обычным вариантом человеческой сексуальности.

Часть I. Наука, нормы и сценарии

Глава 1. Как вообще изучают секс

Сексология выглядит со стороны наукой, которой должно быть особенно легко собирать материал. Люди занимаются сексом повсюду, интерес к теме огромен, а вопросы возникают почти у каждого. На практике это одна из областей, где получить хорошие данные удивительно трудно. Человек может точно измерить давление, уровень глюкозы или температуру, но когда исследователь спрашивает, сколько раз за последний месяц он испытывал сексуальное желание и насколько сильным оно было, ответ уже зависит от памяти, стыда, словаря, отношений и того, что сам респондент считает сексуальным желанием.

Даже самый простой вопрос о частоте секса быстро распадается на несколько. Что считать сексом? Только проникновение или любые сексуальные контакты? Считать ли эпизод, который начался, но был остановлен? Если у пары были ласки и оргазм без проникновения, попадает ли это в статистику? Исследователь обязан заранее определить термин, но респонденты приходят со своими определениями. В результате две анкеты, формально спрашивающие об одном и том же, могут получать разные ответы только из-за формулировки.

К этому добавляется социальная желательность. Люди не всегда намеренно лгут, когда рассказывают о сексуальном поведении. Иногда они просто бессознательно приближают свой ответ к тому, что считают приемлемым. В культурах, где от мужчин ожидают большого сексуального опыта, мужчины могут завышать число партнеров. Там, где от женщин ожидают сдержанности, женщины способны занижать его. Из этого долго делали далеко идущие выводы о природе полов, хотя часть разницы могла возникать уже в момент ответа на вопрос.

История сексологии хорошо показывает, насколько данные зависят от метода. В середине XX века работы Альфреда Кинси и его коллег стали культурным событием не потому, что человечество впервые узнало о существовании мастурбации, внебрачного секса или разнообразия сексуального поведения. Они впервые собрали огромные массивы интервью и показали, насколько реальное поведение людей расходится с публичной моралью. У этих исследований были серьезные ограничения выборки, которые позднее много обсуждали, однако сам жест был революционным: сексуальность перестала быть только предметом моралистических рассуждений и стала объектом систематического наблюдения.

Позже Уильям Мастерс и Вирджиния Джонсон сделали другой шаг. Они изучали физиологическую сексуальную реакцию в лаборатории, регистрируя изменения тела во время возбуждения и оргазма. Их четырехфазная модель сексуального ответа оказала огромное влияние на медицину и популярную культуру. Она помогла описать процессы, о которых раньше часто говорили расплывчато, но со временем стало ясно, что линейная последовательность фаз не описывает весь человеческий опыт. Особенно плохо она объясняет ситуации, когда желание возникает уже после начала приятной стимуляции, а не предшествует ей.

Наука в этом смысле развивается не потому, что одна команда наконец находит окончательную схему. Хорошая модель работает до тех пор, пока не становится очевидно, что часть наблюдений в нее не помещается. Тогда появляется новая, которая лучше объясняет некоторые случаи, но тоже не превращается в универсальный закон. В сексологии это особенно заметно, потому что объект исследования постоянно меняется вместе с культурой. Поведение людей в обществе с доступной контрацепцией, приложениями для знакомств и интернет-порнографией не идентично поведению людей в мире, где все эти вещи отсутствовали.

Лаборатория дает точность, но забирает естественность. Человек, подключенный к датчикам и знающий, что его реакцию наблюдают, находится не в той ситуации, что дома с партнером. Опрос сохраняет обычную жизнь, но зависит от памяти и честности. Дневниковые исследования, где участники записывают события каждый день, уменьшают проблему памяти, зато требуют дисциплины и могут сами изменить внимание к сексуальности. Эксперимент позволяет лучше говорить о причинах, но далеко не все сексуальные вопросы можно этично или практически поставить в экспериментальные условия.

Поэтому фраза «ученые доказали» в этой области заслуживает особой осторожности. Иногда за ней стоит крупное рандомизированное исследование лекарства, иногда небольшая выборка студентов, а иногда корреляция из интернет-опроса. Все три результата являются научными данными, но сила выводов у них разная. Если исследование обнаружило, что люди, чаще смотрящие порнографию, чаще сообщают о неудовлетворенности отношениями, из этого нельзя автоматически заключить, что порно разрушило отношения. Возможно, неудовлетворенные люди чаще обращаются к порно, возможно, на оба показателя влияет третья переменная, а возможно, часть связи действительно причинная. Корреляция задает вопрос, но не всегда отвечает на него.

Сексуальная медицина добавляет еще одну сложность. Для диагноза недостаточно обнаружить отличие от среднего. Человека может совершенно не беспокоить редкое желание, необычный способ достигать оргазма или отсутствие интереса к определенным практикам. Медицинская проблема возникает не потому, что показатель находится далеко от статистической середины, а потому, что присутствуют симптомы, страдание, нарушение функции, риск или потеря контроля. Именно поэтому современные диагностические подходы стараются учитывать личный дистресс и контекст, а не превращать разнообразие в каталог болезней.

Статистика вообще плохо переносится в спальню без перевода. Допустим, исследование сообщает среднюю частоту секса в определенной возрастной группе. Среднее число отвечает на вопрос о выборке, но ничего не говорит о том, сколько секса должна иметь конкретная пара. В той же выборке могут быть люди, не занимающиеся сексом месяцами и полностью этим довольные, и люди, занимающиеся им несколько раз в неделю. Превращать среднее в норму все равно что узнать среднее число чашек кофе в стране и назначить его каждому жителю.

Особенно опасны исследования, где сложную вещь пытаются измерить одним вопросом. Сексуальная удовлетворенность зависит от желания, удовольствия, безопасности, качества отношений, возможности говорить, телесного комфорта, ожиданий и личных ценностей. Если человек ставит своей сексуальной жизни семь баллов из десяти, мы не знаем, что именно он оценил. Один снижает балл из-за редкой частоты, другой из-за боли, третий из-за отсутствия эмоциональной близости, а четвертый просто считает, что идеальные десять баллов ставить несерьезно.

Есть и проблема выборок. Много десятилетий психологические исследования чрезмерно опирались на студентов западных университетов, потому что их легко приглашать в лабораторию. Это создало огромный массив знаний о молодых образованных людях и значительно меньший массив о тех, кто старше, имеет хронические болезни, живет в других культурных условиях или не заинтересован добровольно участвовать в исследовании секса. Современная наука постепенно исправляет этот перекос, но читателю полезно помнить, что словосочетание «люди обычно» иногда означает гораздо более узкую группу, чем кажется.

Публикационная среда тоже влияет на то, что становится известным широкой публике. Неожиданный результат легче превращается в заголовок, чем отсутствие эффекта. Исследование с формулировкой «мы не обнаружили убедительной связи» редко разлетается по социальным сетям, тогда как «ученые выяснили, что X разрушает либидо» получает тысячи перепечаток. После нескольких пересказов исчезают размер выборки, ограничения, условность причинного вывода, и остается удобный совет. Особенно часто это происходит с темами гормонов, порнографии, частоты секса и различий между мужчинами и женщинами.

Качественный научпоп не обязан превращаться в обзор статистических методов, но он должен сохранять степень уверенности. Когда данные устойчивы, можно говорить прямо. Когда исследования противоречат друг другу, честнее сказать, что картина смешанная. Когда существует только экспертный консенсус при недостатке испытаний, полезно отделить его от эффекта, подтвержденного несколькими независимыми работами. Наука не становится слабее от признания неопределенности. Наоборот, способность обозначить границы знания отличает ее от системы убеждений, в которой ответ известен заранее.

Сексуальность особенно любит заранее известные ответы. У каждого общества есть истории о том, каким должен быть мужчина, как должна хотеть женщина, что разрушает страсть и что гарантирует хороший секс. Исследование вторгается в эти истории как неудобный гость. Иногда оно подтверждает часть привычного представления, иногда разрушает его, а чаще обнаруживает, что эффект существует в среднем, но различия между конкретными людьми слишком велики для бытового закона.

Эта книга построена на таком отношении к данным. Здесь не будет попытки доказать, что все люди одинаковы, потому что это очевидно неверно. Не будет и противоположной крайности, будто наука вообще ничего не может сказать из-за индивидуальности. Мы достаточно хорошо знаем устройство многих физиологических процессов, факторы риска определенных дисфункций, влияние некоторых лекарств, роль контекста и закономерности сексуального поведения. Но там, где заканчиваются данные, нельзя подменять их уверенным голосом.

Именно поэтому сексология интересна не только как наука о сексе. Она показывает общий конфликт между человеческим желанием получить простое правило и реальностью, где почти все зависит от сочетания факторов. Чем ближе тема к самооценке, тем сильнее хочется услышать окончательный вердикт. Нормален ли я, достаточно ли я хочу, правильно ли возбуждаюсь, не слишком ли часто фантазирую. Наука редко выдает сертификат нормальности. Она делает другое: помогает понять, какой вопрос вообще имеет смысл задавать.

Глава 2. Почему сексология ошибалась раньше и будет уточнять себя дальше

Наука о сексуальности не существует вне истории. В разные эпохи врачи считали мастурбацию причиной истощения, обсуждали женскую «истерию» и строили теории о единственно правильных формах сексуальной реакции. Некоторые идеи выглядели научными по стандартам своего времени и были встроены в медицинские институты. Позже они оказались ошибочными, культурно предвзятыми или основанными на слабых данных.

Это знание иногда используют как аргумент против современной науки: если раньше врачи ошибались, значит, нынешним рекомендациям тоже нельзя доверять. Вывод слишком сильный. Способность исправлять ошибки является не слабостью научного метода, а его главным преимуществом. Проблема не в том, что знания меняются, а в том, насколько хорошо система умеет проверять новые данные и отказываться от старых убеждений.

Сексуальность особенно подвержена культурному влиянию, потому что граница между описанием и нормой постоянно размывается. Исследователь обнаруживает среднее различие между группами, а общество превращает его в правило о том, какими должны быть мужчины и женщины. Клинический термин появляется для помощи людям с выраженным страданием, а затем начинает использоваться для оценки любого поведения, которое кому-то не нравится.

История сексологии знает немало примеров, когда медицинская классификация отражала не только состояние науки, но и нормы своей эпохи. Поведение, которое считалось признаком болезни, позднее пересматривалось после появления новых данных и более строгих диагностических критериев. Этот опыт напоминает, что клинический диагноз должен опираться на здоровье, функцию, выраженное страдание и риск, а не просто на несоответствие бытовым представлениям о правильной сексуальности.

История женского оргазма показывает другой механизм. Теории о более зрелом вагинальном оргазме долго влияли на самооценку женщин и терапию, хотя анатомия и последующие исследования не поддерживают такую иерархию. Ошибка стала устойчивой потому, что удобно совпадала с культурным сценарием проникновения как центра секса.

Сегодня у науки есть более строгие методы, большие выборки, систематические обзоры и международные рекомендации, но идеальной объективности все равно нет. Исследования финансируются, публикуются и интерпретируются людьми. Выборка может быть узкой, вопрос плохо сформулирован, эффект небольшим, а журналистский заголовок громким. Читателю полезно не требовать от науки безошибочности, а понимать уровни уверенности.

Особое внимание стоит уделять тому, как быстро новый результат превращается в коммерческий продукт. Маленькое исследование обнаруживает возможный эффект вещества или процедуры, и через несколько месяцев клиники уже обещают восстановление либидо. Между первым сигналом и надежным лечением обычно требуется гораздо больше проверок. Медицинский маркетинг любит жить именно в этом промежутке.

На противоположном полюсе находится консерватизм, когда новая проблема долго игнорируется потому, что старые учебники ее недооценивали. Женская сексуальная боль, послеродовые изменения, сексуальность после онкологического лечения и сексуальное здоровье старших людей десятилетиями получали меньше внимания, чем заслуживали. Наука может ошибаться не только чрезмерной патологизацией, но и отсутствием интереса.

Будущая сексология, вероятно, станет точнее в изучении индивидуальных траекторий. Средние показатели полезны, но человек живет не в среднем теле. Носимые устройства, ежедневные дневники, более разнообразные выборки и новые методы анализа уже позволяют лучше видеть, как желание меняется у одного человека во времени, а не только между группами.

При этом технология не отменит смысл. Можно измерить пульс, кровоток и гормоны, но ни один датчик не ответит полностью, почему конкретное прикосновение с одним человеком приятно, а с другим нет. Сексуальность останется областью, где объективные данные нужно соединять с субъективным опытом. Это не недостаток измерения, а свойство предмета.

Научная грамотность в сексе поэтому не означает знание большого количества терминов. Она означает способность выдерживать сложность. Не путать среднее с нормой, корреляцию с причиной, фантазию с намерением, физиологическую реакцию с согласием, индивидуальный случай с универсальным законом. И еще признавать, когда данные действительно достаточно сильны, чтобы перестать спорить с ними из-за удобного мифа.

Самая полезная позиция читателя не в том, чтобы верить каждому новому исследованию или никому не верить вообще. Лучше задавать несколько простых вопросов: кто изучался, что именно измеряли, насколько велик эффект, повторяли ли результат, совпадает ли он с клиническими рекомендациями и не продает ли источник решение той проблемы, которую только что объявил массовой. Этот навык защищает от сексуальной тревоги лучше многих списков норм.

Сексология будет меняться дальше, потому что меняются методы, общество и сами вопросы. Но некоторые принципы уже достаточно устойчивы: сексуальное здоровье шире отсутствия дисфункции, согласие не выводится из реакции тела, вариативность огромна, а медицинская проблема определяется не только редкостью поведения. Эти идеи не дают идеальной инструкции, зато создают основу, на которой человек может перестать измерять себя мифами.

Глава 3. Сексуальные сценарии: кто написал правила, которые кажутся естественными

Большая часть людей никогда сознательно не выбирала свой первый сценарий секса. Он собирался задолго до первого партнера из шуток, фильмов, семейного молчания, религиозных правил, рассказов друзей и порнографии. К моменту реального опыта человек уже примерно знает, кто должен инициировать, что считается настоящим сексом, сколько он должен длиться, когда положено испытывать оргазм и какие желания допустимо произносить вслух. Эти знания кажутся естественными именно потому, что появились раньше, чем возможность их проверить.

Сценарий полезен. Без общих ожиданий каждое свидание пришлось бы начинать с многочасовых переговоров. Люди узнают сигналы флирта, понимают смысл поцелуя и примерно представляют, что может произойти дальше. Проблема начинается, когда культурная подсказка превращается в обязательный порядок действий и вытесняет реальную обратную связь от тела.

Классический гетеросексуальный сценарий долго строился вокруг мужской инициативы и проникновения. Мужчина должен хотеть первым, женщина решает, допустить ли его, затем партнеры проходят последовательность действий, кульминацией которой становится проникновение и мужская эякуляция. Даже люди, сознательно не согласные с традиционными ролями, могут воспроизводить этот порядок просто потому, что другого языка близости им никто не показывал.

Отсюда рождается парадокс женской инициативы. Мужчина жалуется, что партнерша никогда сама не начинает, но одновременно в начале отношений именно он десятки раз задавал ритм и постепенно закрепил роль. Женщина могла привыкнуть воспринимать свое желание как ответ, а не действие. Через годы оба считают эту схему проявлением природы полов, хотя часть ее была создана совместной историей.

Религиозное воспитание и семейная мораль влияют по-разному. Для одного человека правила становятся устойчивой системой ценностей и помогают строить сексуальность в соответствии с собственными убеждениями. Для другого запрет сохраняется в теле даже после сознательного отказа от прежней нормы. Он понимает, что взрослый добровольный секс не является чем-то постыдным, но возбуждение все равно сопровождается чувством, будто делает что-то запрещенное.

Стыд умеет переживать убеждения. Это связано не с мистической глубиной запрета, а с обучением. Если определенная тема годами вызывала тревогу, насмешку или наказание, нервная система запоминает связь. Позднее рациональный взгляд меняется быстрее автоматической реакции. Поэтому сексуальная свобода иногда требует времени, а не одной интеллектуальной декларации.

Современная культура создала собственные сценарии, которые выглядят противоположностью старым, но работают похожим образом. Теперь человек должен быть раскрепощенным, любить эксперименты, знать все о своем теле и не ревновать к обсуждению фантазий. Тот, кому нравится спокойная предсказуемая сексуальная жизнь, начинает бояться, что недостаточно прогрессивен. Норма снова появилась, просто сменила одежду.

Социальные сети добавляют демонстративность. Люди обсуждают сексуальное самопознание, дают советы о либидо и отношениях, создавая ощущение, что у окружающих интимная жизнь давно осмыслена и хорошо организована. Реальные сомнения остаются за кадром. Читатель сравнивает собственную сложную жизнь с чужой редакционной версией и снова оказывается в проигрыше.

Сценарии особенно заметны в том, что считается завершением секса. Мужская эякуляция часто автоматически закрывает сцену, даже если женщина еще не получила желаемого удовольствия. Это не обязательно результат эгоизма конкретного мужчины. Так устроена привычная драматургия. Изменить ее можно только тогда, когда пара замечает, что порядок является договоренностью, а не законом физиологии.

Еще одно правило касается проникновения. Люди могут иметь долгий контакт с оргазмом обоих и все равно сказать, что «секса не было», если не было пенильно-вагинального акта. Такое определение имеет смысл в некоторых медицинских и репродуктивных контекстах, но странно описывает удовольствие. Оно делает огромную часть человеческой сексуальности предварительной или второстепенной.

Культурные сценарии меняются между поколениями и странами. То, что в одной среде считается очевидным, в другой вызывает удивление. Это хороший аргумент против фразы «так устроены мужчины» или «женщинам естественно нужно». Иногда за предполагаемой биологией стоит исторически конкретная норма, которая стала настолько привычной, что перестала быть видимой.

Осознать сценарий не значит избавиться от него. Многие правила удобны и нравятся людям. Нет необходимости специально переворачивать роли или отказываться от проникновения только ради доказательства свободы. Вопрос в другом: способен ли человек выбрать то же самое правило после того, как увидел альтернативы, и может ли изменить его, если реальная жизнь перестала подходить к старой схеме.

Свобода в сексуальности редко выглядит как отсутствие любых сценариев. Скорее это способность воспринимать их как черновики. Пара может использовать привычную последовательность, когда она подходит, и переписать ее, когда меняются тело, возраст, желание или обстоятельства. Именно такая гибкость отличает живую сексуальную культуру от набора обязательных ролей.