Исход

Иван Иванович поднёс губы к уху Юрдупа и нашептал шестизначную комбинацию.

«Интересно, кто нас здесь может подслушать: лягушки или дрозды?» — подумал про себя Юрдуп.

Для закрепления шеф повторил комбинацию ещё раз.

— Произнеси одними губами то, что услышал, — попросил он.

Юрдуп неслышно воспроизвёл услышанное.

— Хорошо, Юра, давай уже прощаться, засиделись мы с тобой, — сказал гораздо более расслабленно Иван Иванович, не заметив, как третий раз подряд перепутал имя своего заговорщика. Выражение лица шефа приобрело ту весёлость, с которой он сегодня встретил Юрдупа. — Понимаю, наговорил я тебе. Я бы после такого спича неделю бухал. Но ты трезвенник, молодец! Счастливого пути, и встретимся на корпоративе!

***

Под удары вёсел о воду на обратном пути Юрдуп пытался ещё раз осмыслить услышанное. Но в одном он был твёрдо уверен: он примет предложение Ивана Ивановича. По соображениям, совершенно отличным от тех, что ему минуту назад излагал начальник. Возвращение утраченной мощи искусственному интеллекту и обретение им новых возможностей соответствовало картине мира Юрдупа и, таким образом, служило исключительным мотивом для участия в предложенном предприятии. В его случае участие было совершенно осознанным и добровольным, поскольку Юрдуп только сейчас понял, что очень давно мечтал оказаться причастным к этой миссии. Повторимся, по соображениям иного характера, чем те, что пытался внушить ему шеф, произнося проникновенную (и, возможно, искреннюю) речь про государственные интересы.

«И всё-таки, почему он не носит усы? С ними был бы прям отец-командир!» — думал Юрдуп, пока пытался осознать принятое им решение. Решение, призванное изменить всю его и не только его жизнь.

4. Бруно

Мягкий утренний свет проникал через широкие окна и озарял пространство аудитории, подобно тому, как свет знания должен был просветлять умы слушателей курса философии в школе монастыря Святого Доминика. И хотя просветление случалось далеко не всегда, Учитель сегодня пребывал в благостном расположении духа. Находясь в возрасте, который ещё именовали осенью жизни, он радовался каждому дню весны календарной, ведь она призвана была будить в нём воспоминания о временах юности и расцвета сил. Ещё до отступления снегов ощущалось присутствие очередного обновления природы, с воскрешением не только радости от приближения тепла, а у иных — и романтических чувств, но и напоминанием о циклическом характере процессов Вселенной по великому замыслу Творца.

Мало кто из слушателей курса особо задумывался за стенами школы о подобных вещах, а кто-то пренебрегал соприкосновением с мудростью даже и в её стенах. По большей части аудитория состояла из беззаботных повес, отпрысков знатных родов, что лишь коротали здесь время, ожидая уготованное им тёплое место в правлениях и коллегиях. Несмотря на это, по какой-то причине Учитель так и не разочаровался и не оставил своё призвание. Возможно, потому, что передача знания новому поколению, хотя бы и внимали ему всего 3-4 человека из 20, создавала иллюзию продолжения (через посредничество идей) своей конечной жизни в жизни учеников. Впрочем, Учитель гнал от себя эти мысли как противные Учению Церкви, ведь утешать нас должно ожидание будущей вечной жизни возле престола Господа.

Поэтому Учитель старался радоваться тому факту, что ему внимает искренне хотя бы эта четвёрка учеников, ведь сказано же Спасителем: «Много званых, да мало избранных».

Неприятность заключалась в том, что среди этих избранных всегда находился один внимательный и своенравный настолько, что ставил под сомнение утверждения, вытекающие из догматов Святой Церкви. И неизвестно, что ещё хуже: апатия и безразличие к учёбе со стороны молодых повес или эта дерзость на грани ереси со стороны блистающих учеников!

Один из учеников, доставлявших столько головной боли авторитетам школы, сегодня не пропустил занятие. На вид его ангельский облик сразу располагал к нему людей, не знакомых с его странными убеждениями. Но как только молодой человек по имени Джордано начинал беседу, сторонники устоявшегося учения о Бытии впадали в уныние и даже гнев.

Но сегодня настроение Учителя не могло омрачить даже присутствие этого юнца. И он даже готов был бросить ему вызов в возможной дискуссии.

— Мои дорогие ученики! — начал свою речь Учитель, улыбаясь и расставляя в стороны руки с обращёнными к аудитории ладонями. — Сегодня мы рассмотрим вопрос красоты. Красота дана нам во множестве явлений мира: в скульптурах античных мастеров, в облике церковных зданий, в ландшафтах, в распускающихся цветах, в звуках соборных колоколов и звучании органа. Наблюдая красоту, в то же время задаёшься вопросом: почему один предмет является для нас более красивым, чем другой? К примеру, не вызывает сомнения, что токката в стенах церкви Святого Доминика более благозвучна, чем бряцание на струнах расстроенных инструментов уличными трубадурами. Или почему, к примеру, изображение Тайной вечери на холсте дарит усладу для глаз в отличие от дешёвых иллюстраций к романам, которыми зачитываются некоторые из вас в часы досуга? Отсюда почтенный мыслитель Фома Аквинский в своё время извлёк следующую цепочку выводов…

Учитель поднял указательный палец, словно предваряя самое важное.

— Первый: предметы более красивые служат относительным эталоном для предметов, не дарящих нам чувство прекрасного в такой же степени. Говоря, что А красивее Б, мы используем А в качестве меры красоты для восприятия Б. Второй: все предметы мира, воспринимаемые нами посредством различных органов чувств, обладают большей или меньшей красотой, поскольку служат эталонами друг для друга. Третий: эта цепочка эталонов не может уходить в бесконечность по тем же причинам, по которым существует Перводвигатель, дающий движение всем вещам мира. Поэтому должен существовать один эталон красоты, с которым всё сравнивается прямо или косвенно, ибо иначе красота не могла бы существовать. Этим единым высшим эталоном красоты является Божественная Мудрость. А так как красота является фактом неоспоримым, то это составляет очередное доказательство бытия Бога, которое силой рассудка подкрепляет откровение веры.

Закончив эту часть монолога с соответствующей интонацией, Учитель перевёл дух и отхлебнул воды из кружки, стоявшей на кафедре. Как оказалось, зря он сделал эту паузу, поскольку его монолог рисковал превратиться в дискуссию, когда один из учеников поднял руку, решив воспользоваться моментом:

— Почтенный Учитель! — поднялся с места молодой Бруно. — Позвольте задать один вопрос. Я по неразумению своему и недостатку знания имею затруднение.

Учитель вздохнул с едва читаемой досадой, но нашёл в себе силы улыбнуться и произнёс:

— Что вам угодно узнать? — внимательный слушатель мог бы различить в его голосе оттенки раздражённой иронии.

— Вы говорили, что один предмет может служить эталоном красоты для другого, ведь одно явление нам кажется более красивым, чем другое. Но вот пример: на одной из улиц славного города Неаполя живёт очаровательная девушка по имени Роза. И ещё никогда черты лица женщины не волновали меня так сильно, как в моменты, когда я смотрю на её благородный утончённый облик. Белизна её кожи, скромный взгляд, благозвучный голос слагаются в моём восприятии в эталон женской красоты. А вот мой знакомый Беркли вовсе так не считает. Ему гораздо больше нравится Марина, что помогает своему отцу торговать фруктами на рынке. Мне же черты лица Марины кажутся грубыми, кожа её темна от загара, а речь проста и неприхотлива. Кто же из нас двоих прав? Не станется ли так, что правы мы оба? И для меня, и для Беркли есть свой образец женской красоты, с которым мы сравниваем всё остальное. Если так, то кто же является эталоном в данном сравнении: Роза для Марины или Марина для Розы?

По аудитории прошёл смешок, перерастающий в гул низких голосов. Скорее всего, повесам вспомнились аппетитные формы Марины, которые якобы случайно показывались в нескромном разрезе декольте, когда девушка наклонялась за очередным ящиком с яблоками. А может быть, молодые люди предвкушали очередное представление, которое сейчас разыграют между собой почтенный Учитель и их дерзкий однокашник. Если бы такие диспуты сопровождали каждое занятие, они бы с большей охотой их посещали, а возможно, и что-то выносили для себя.

На этот раз Учитель, вопреки обыкновению, сдержал себя и принял вызов:

— Во-первых, мой дорогой юный друг, вместо лицезрения юных дев вам и вашему знакомому надлежит больше времени уделять молитвам, чтению Евангелия, а также изучению трудов Отцов Церкви. Во-вторых, то, что вы сейчас сказали, только подкрепляет доказательство бытия Бога через явленную красоту. Вы совершенно правы в том плане, что одно и то же может казаться разным людям либо привлекательным, либо некрасивым. Таким образом, явления этого мира выступают относительными эталонами друг для друга. Не всегда, но зачастую, как в случае с вами. Почему же тогда, несмотря на обилие относительных критериев, красота всё же присутствует в нашем мире? Это универсалия, которую наш ум и сердце распознают безошибочно. Кто-то может сказать: красива Роза. Другой скажет: нет, красива Марина. Но и тот и другой сходятся в одном: красота существует. Благодаря чему же эта универсалия не растворилась в потоке относительных восприятий красоты и не была предана забвению? А благодаря тому, что есть высший эталон красоты истинной, явленный в Божественной Мудрости. Не будете же вы оспаривать, что высшая красота заключена в Божественном Замысле? И это ещё одно подтверждение бытия Бога. Со своей стороны, я хочу поблагодарить вас, молодой человек, за вопрос, отвечая на который мы только что обогатили нашу систему доказательства бытия Господа! Я отражу это в одном из своих ближайших сочинений.

Произнеся это, Учитель несколько секунд любовался впечатлением, произведённым его речью на аудиторию, в то время как Джордано, явно не готовый к такому повороту событий, пытался подобрать следующие контраргументы.

Учитель не стал долго держать паузу. Он переиграл его сейчас на этом поле, но, пока соперник по диспуту не опомнился и не приготовил следующий аргумент, надо менять поле битвы и снова брать инициативу в свои руки. Потому Учитель перешёл к следующей теме лекции:

— А теперь, мои дорогие ученики, я хочу предложить к рассмотрению учение, которое сейчас получает широкое распространение, несмотря на спорный, а подчас и абсурдный характер его выводов. Многие боятся упоминать его, поскольку оно отчасти прямо противоречит положениям учения Церкви. Но я же совершенно не боюсь упомянуть, с позволения сказать, учение Коперника, так как оно настолько явно противоречит доводам здравого смысла, что служит лишь подтверждением выводов Отцов Церкви о характере движения небесных тел. Итак, Коперник утверждает, что Земля не находится в центре Вселенной, вокруг которого обращаются остальные небесные тела, но сама вращается вокруг Солнца. С одной стороны, это заблуждение легко опровергается текстом Священного Писания. Ведь именно на Земле разворачивались все события, значимые для Священной истории после изгнания Адама и Евы из Рая. Если бы Земля не находилась в центре мироздания, было бы удивительно, что убийство Авеля Каином, исход избранного народа из Египта, периоды Судей и Царей, наконец, пришествие, проповеди и распятие Спасителя происходили на планете, находящейся на периферии. Наконец, в Книге Иисуса Навина сказано, что пророк остановил Солнце, а это значит, оно двигалось вокруг Земли…

— Но, почтенный учитель! — на этот раз дерзость побудила Бруно начать новую дискуссию, не дожидаясь паузы. — Полагаясь на доводы разума, источником которых служит текст Священного Писания, не стоит ли их дополнить результатами наблюдений? Когда-то Фома Аквинский отстаивал возможность применения разума для доказательства бытия Бога в дополнение к опыту веры. Может быть, подобно этому, нам стоит попытаться применить данные органов чувств и измерений, дополняя ими силу разума, дарованного нам Создателем?

По аудитории снова прошёлся сдержанный гул голосов, но на этот раз он был вызван больше опасениями за судьбу Джордано, решившего покуситься на основной метод познания Отцов Церкви.

Вопреки ожиданиям Учитель не смутился и не повернул беседу в русло обсуждения общих вопросов методологии:

— Ну что же, давайте обратимся к опыту, данному нам в чувствах. Если бы Земля пребывала в движении, то неужели мы не ощущали бы этого каждое мгновение?

Вот представьте, что мы наблюдаем со стороны, как здание нашего собора приходит в движение, повинуясь неведомой силе. Вы увидите, что колокол под куполом часовни сместится в направлении, противоположном направлению движения. Если бы силой, толкающей здание собора, была сила, которая движет всю Землю по небесному своду, то мы бы также заметили смещение колокола. Наблюдаем ли мы смещение колокола хоть на один локоть? Нет, не наблюдаем. Далее. Если Земля обращается вокруг Солнца, то разумно было бы предположить, что ближайшие к нам звёзды будут менять своё положение на фоне более далёких звёзд. Наблюдаем ли мы этот факт? Нет, нет и ещё раз нет! В частности, выдающийся астроном Тихо Браге не зафиксировал его ни для одной из восьмисот звёзд из своего каталога по результатам длительных наблюдений.

— Но, возможно, — не унимался Джордано, — звёзды меняют своё положение, но расстояние до звёзд столь огромно, что изменение положения остаётся для нас незаметным…

— Возможно, невозможно… — в голосе Учителя заиграли презрительные нотки. — Мы же с вами условились доверять результатам опыта, а не предположениям. Допускать что-то с оговорками, считаясь с относительными критериями, вы будете, оценивая красоту ваших девиц. А здесь! — Учитель поднял указательный палец правой руки вверх. — Здесь мы заняты постижением истины посредством всех инструментов, данных нам Богом: веры, разума и даже результатов наблюдений.

Учитель закончил речь и объявил об окончании урока. Сегодня «поле битвы» осталось за ним безо всяких сомнений.

Раздражённый и смущённый, молодой Джордано Бруно стремительной походкой удалялся от школы-монастыря куда-то в центр города.

«Чванливые и самодовольные авторитеты! Теперь они под свои домыслы научились подгонять результаты ограниченного опыта. Свои скудные наблюдения умудряются собирать в кучу для оправдания того, что вовсе не так бесспорно! Мне нужно больше информации и больше возможностей!»

Спустя какое-то время Бруно осознал, что под впечатлением от своего сегодняшнего поражения в публичной дискуссии с Учителем он дошёл до самой набережной.

«Плевать! — подумал он уже с другим настроением. — С этим стариком я ещё разберусь. Надо только поднабрать аргументов и перечитать ещё раз "О вращении небесных сфер". Они в любом случае не понимают роль опыта в познании Вселенной! Опыт надо ловить в сети чувств каждый момент! Постижение Божественного замысла может быть нам открыто через познание явлений природы. А опыт вмещает в себя не только систематическое наблюдение, но и растворение в чувственном восприятии мира, будь то научное познание или познание женщины. Кстати, о женщинах. Ведь здесь неподалёку живёт та, что покусилась на моё сердце с недавних пор».

Вернувшись и следуя по тому же пути в противоположном направлении, на два квартала назад, Джордано приблизился к дому милой его сердцу Розы. В руках у него был букет цветов, сорванный с одной из клумб близ монастыря Санта-Кьяра — он любил импровизировать.

Джордано пока не решался на личную встречу с предметом своего воздыхания, довольствуясь перепиской. Он отправил ей уже три послания. Она не отвечала письмами, но, встречаясь с ней глазами, он ловил взгляд, полный смущения и теплоты. В её глазах читался лёгкий вызов, но также и некоторое волнение, свойственное девушке, в душе которой начинало расцветать новое чувство. Ему не нужны были слова для подтверждения: ни сказанные, ни выведенные пером. Во всяком случае, пока. А сейчас попросил слугу дома, в котором жила Роза, оставить от своего имени букет для юной синьорины.

Довольный представившейся возможностью оказать знак внимания своей возлюбленной, послушник монастыря Сан-Доменико-Маджоре отправился в свою келью готовиться к занятиям.

Обратная дорога заняла, по ощущениям, не так много времени. Когда он миновал своды главного входа в монастырский комплекс, его окликнули со спины. Бруно безошибочно узнал голос послушника Геральда, который в этот день дежурил у входа:

— Джордано, тебе письмо! Ты так быстро прошёл мимо меня, что я едва успел тебя заметить!

— Друг мой, прости! — с искренним сожалением ответил Джордано. — Сегодня у меня было столько волнительных дел!

— Держи.

— Ты расплатился с курьером?

— Судя по всему, его отправили из богатого дома. Да и откуда у бедного послушника деньги на расплату?

Джордано отсчитал и вручил Геральду целых шесть торнезе:

— Вот, возьми. Отдашь этому синьору, когда снова появится в наших краях.

Джордано сегодня проявлял удивительную щедрость, предвосхищая момент прочтения послания: какой ещё богатый дом из числа ему известных мог ему что-то написать? И он откроет письмо не здесь, а в стенах своей кельи: в таких делах ни к чему свидетели. Тем более что знакомый аромат духов, исходивший от письма, внушал надежду (наряду с волнением).

Джордано отворил тяжёлую дверь из ливанского кедра и вошёл в свою келью. Обстановка личной комнаты средневекового монастыря не отличалась, в общем-то, пышностью, но даже по сравнению с ними келья Джордано отличалась ещё большим аскетизмом. Дело было в том, что Бруно вынес из неё все изображения святых, считая их формой идолопоклонства, и оставил в числе христианских символов лишь Распятие. Правда, было ещё одно обстоятельство, отличавшее комнату Джордано от обычной кельи доминиканского послушника: к стене, противоположной той, на которой висело Распятие, был приколочен большой квадратный лист пергамента с изображением шести вложенных друг в друга кругов. В общем центре этих концентрических окружностей помещалось изображение лица с расходящейся во все стороны аурой лучей. Не оставляло сомнений, что это лицо было не чем иным, как Солнцем, а вся картина являла собой модель гелиоцентрической системы мира Коперника, тем более что на некоторые из окружностей были нанизаны шары, походящие на планеты.

Это обстоятельство, а также тот факт, что среди книг Джордано можно было найти те, что внесены в Индекс запрещённых, побуждали никого не пускать в свою комнату. И запирать её изнутри. Вот и сейчас Джордано задвинул в углубление дверного проёма небольшой засов и прошёл в центр кельи.

Возбуждение, сопровождавшее предвкушение, возрастало, но медлить не имело смысла. Сняв печать со знакомым ему геральдическим символом и аккуратно оторвав верхний краешек конверта, он извлёк послание.

«Милый мой Джордано! Я бы сказала, милый незнакомец, но через твои тёплые письма я узнала тебя и романтическую сторону твоей души так, как не постигают её на протяжении многих встреч. Твои послания были преисполнены нежности чувств так, что не могли не затронуть и мою душу. Я очень признательна за каждое слово, написанное тобой в письмах: не сомневаюсь, они отражают то, что ты чувствуешь искренне!

Но… Моя рука уже обещана другому человеку. Уже несколько месяцев я помолвлена с человеком, избранным нашей семьёй. Возможно, в одном из бесчисленных миров, о которых ты упоминал мне в своих письмах, мы бы могли составить счастье друг для друга, но, к глубокому сожалению, не в этом.

Прошу простить меня за то, что не смогла ответить тебе сразу. Мысли, которыми сопровождались твои объяснения в чувствах, показались мне столь любопытными, что я не смогла сразу найти в себе силы прекратить переписку. Но я знаю также, что ты избрал путь служения Богу, а духовный сан, который ты можешь приобрести, будет несовместим с супружеской жизнью. Я уверена, твоя вера послужит делу Спасения наших грешных душ, поэтому, наверное, самому Провидению угодно не свести наши судьбы.

Ещё раз прошу простить меня и прощай, мой друг!

Роза Конти».

Держа дрожащими руками письмо и нашёптывая губами последние его несколько строк снова и снова, Джордано сел на кровать.

— И это всё? — тихо спросил он у кого-то или у самого себя. — Не может быть! Должно быть что-то ещё.

С этими словами Джордано осмотрел внутреннюю часть конверта и на всякий случай внешнюю.

— Неужели это всё? — снова спросил молодой человек.

В дверь постучали:

— Джордано, откройте! — голос приора Антония сопровождал стук.

«Этого ещё не хватало! — встревожился Джордано. — Только не сейчас».

— Откройте сейчас же! — грозно потребовал помощник настоятеля.

«Надо найти послание! В этом месте и в это время, как было обещано!»

Бруно вскочил и огляделся. Взгляд его упал на кровать.

«Возможно, здесь!»

Он сорвал грубую циновку с кровати и хорошенько встряхнул её. За дверью послышались удаляющиеся шаги. Не обнаружив ничего в циновке, Джордано приподнял саму кровать и осмотрел её днище.

«И здесь нет!»

Снова послышались шаги за дверью и гомон, сложенный уже из трёх голосов.

— Джордано, откройте, а то у вас будут неприятности! — зычный низкий голос настоятеля трудно было с чем-либо спутать. Впрочем, как и его удары кулаком о поверхность двери. Каждый удар могучего кулака о закрытую дверь сотрясал её так, что казалось, она вылетит из проёма.

Бруно по очереди перевернул стол и табурет, осмотрев их днища. Не найдя и там ничего, он бросился к шкафу и начал вытряхивать книги: «О душе» Аристотеля, «Об обращении небесных тел» Коперника, «Свод богословия» Фомы Аквинского…

Донёсся мощный удар в дверь. Это уже не кулаки настоятеля. Дверь выламывали. Скорее всего, силами городской стражи. Дело плохо.

«Значит, на меня донесли!»

…«Герметический корпус», «Библия», «Государство» Платона…

Удары продолжались. Верхняя петля двери уже отошла.

…«Эннеады» Плотина, «Начала теологии» Прокла, «Песенник» Петрарки…

Ещё удары. И нижняя петля двери также начала поддаваться натиску.

Все книги были осмотрены, и ни в одной Бруно не нашёл того, что искал. Оставалось только одно неосмотренное место. Джордано поколебался, хотя мелькающие лица стражников уже можно было различить через щель между дверью и проёмом. И щель расширялась при каждом ударе.

Половина вытряхнутых им книг уже составляла повод для подозрения в ереси, не говоря уж о том, что они увидят за самим шкафом! Но делать было нечего, и Бруно навалился плечом на стенку тяжёлого дубового шкафа, с видимым усилием смещая его вдоль стены.

Когда предмет был наконец отодвинут, взгляду предстало то, что было начертано на ранее скрытом участке стены. Это было некое чудовище с мордой, напоминающей змеиную, которую венчали три загнутых рога. Ощерившаяся пасть была раскрыта, с высунутым языком. Длинное тело загадочного существа имело с каждой стороны по десять коротких лап, увенчанных одним когтем каждая, а само оно было покрыто подобием змеиной чешуи.

Под ударами, сопровождаемыми словами, которые совсем не приличествовали стенам монастыря, дверь уже слетела с верхней петли, а нижняя едва сдерживала натиск.

В раскрытой пасти изображённого чудовища Джордано заметил выдолбленное грубым инструментом углубление, а в его тени — нечто, напоминающее клочок пергамента. С опаской Бруно начал приближать руку к проёму, несмотря на то, что дверь в его келью уже была почти выломана, а до ареста оставались считаные мгновения.

Нащупав внутри искомый кусочек пергамента, Джордано быстрым движением извлёк его из «пасти» и прочёл следующее на латыни:

«Sol aquas splendore aureo perfundet, post terram conditus».

Недоумевающе похлопав глазами, Бруно произнёс:

— И что это может значить?

Выбитая дверь с оглушительным грохотом обрушилась на пол кельи. В келью ворвались два стражника в длинных белых одеяниях и куполообразных шлемах: раззадоренные и одновременно разозлённые тем, что так долго пришлось возиться с препятствием. Позади них показался настоятель. Раздвигая могучими руками стражников, он устремился к Бруно со взглядом, преисполненным праведного гнева. Он ожидаемо произносил какие-то обличительные речи.

Но Бруно уже словно их не слышал, воспринимая всего лишь как досадный шум, мешающий понять содержимое прочитанного им шифра. Он опустил взгляд на записку и ещё раз прочитал шифр с переводом, ловя последние мгновения, когда он мог здесь загрузить его в память:

«Солнце раззолотит водную гладь, скрываясь за горизонтом земли».

5. Кое-что о компании

Оргию следует предварять Наставлением. А корпоратив, как водится, начинают с совещания, на котором подводят итоги прошедшего отчётного периода и формулируют цели на следующий.

Открыла совещание директор (или директорка, как будет угодно читателю с расширенными гендерными настройками) Наталья Павловна. Приятная во всех отношениях женщина, чья лёгкая полнота усиливала впечатление не руководителя (руководительницы, если угодно) компании-флагмана в области перспективных цифровых разработок, а эдакой мамочки, проявляющей заботу об окружающих. Нередко её так и называли в кулуарах: «мамочка». Наталью Павловну воспринимали как душу компании, осознавая, впрочем, что именно она стояла у истоков её создания.