Хозяйка дома мёртвых

Артём Радин

Хозяйка дома мёртвых

Часть первая. Дом

Глава 1. Сорок дней

Нотариус прочитал последнюю строчку завещания дважды. После второго раза он положил лист на стол и придвинул к Варваре так осторожно, словно документ мог обидеться на лишнее движение.

Кабинет был маленький, с серыми стенами и натяжным потолком, который провисал над шкафом на два сантиметра. Варя заметила это сразу и теперь старалась не смотреть вверх. Профессиональная привычка. Люди приходили к нотариусам думать о наследстве, смерти и деньгах. Она успевала заодно оценить кривизну плинтуса и прикинуть, сколько уйдёт на замену света.

– Юридического значения у последней фразы нет, – сказал нотариус. – Это просьба.

– Бабушкина просьба обычно и без юридического значения работала неплохо.

Он улыбнулся так, как улыбаются людям после похорон: чуть-чуть и ненадолго.

Варя взяла лист. Печать, дата, подпись. Внизу знакомая рука Веры Сергеевны. Даже последние годы, когда пальцы уже плохо слушались, бабушка писала крупно и резко. Букву «т» перечёркивала длинной линией, будто подозревала каждое слово в попытке сбежать.

«Дом по адресу Чёрная улица, дом 12, со всем находящимся в нём имуществом завещаю внучке Варваре Андреевне Соколовой. Прошу не продавать дом до сорокового дня после моей смерти».

Варя перечитала последнюю фразу.

– А если продам раньше?

– После оформления права собственности вы вправе распоряжаться недвижимостью по своему усмотрению.

– То есть никаких штрафов?

– Нет.

– Отложенного проклятия?

Нотариус снял очки. За линзами у него обнаружились очень уставшие глаза.

– В моей практике проклятия пока не оспаривали сделки.

– Значит, ещё есть куда расти.

Он вернул очки на место и заговорил о сроках, выписках, регистрации и коммунальных долгах. Варя слушала внимательно. Деньги были понятнее смерти. Их можно было записать в таблицу, разложить по датам, поругаться и что-нибудь придумать.

Похороны стоили сто восемьдесят семь тысяч. Ипотека за её квартиру съедала тридцать две в месяц. После развода от совместной жизни осталось три вещи: кофемашина, которую Дима до сих пор считал своей, чувство стыда за два совершенно бессмысленных года и кредит на ремонт кухни. Последний оказался самым постоянным.

Дом на Чёрной улице мог решить почти всё.

Даже в плохом состоянии участок в старом центре стоил прилично. Варя проверила ещё вечером после поминок. Если не торопиться, можно было закрыть ипотеку, рассчитаться с ремонтниками и ещё оставить деньги на студию, которую они с Лизой собирались открыть уже третий год. Если торопиться, хватило бы хотя бы перестать просыпаться третьего числа с мыслью, что банк снова что-нибудь списал.

Сорок дней были раздражающей, но терпимой задержкой.

На улице моросил дождь. Такой мелкий, что люди без зонтов считали себя сухими первые пять минут, а потом обнаруживали мокрые рукава и волосы. Варя положила папку под куртку и дошла до машины. Телефон мигал двумя сообщениями. Лиза прислала фотографию стены в новом кафе и подпись: «Заказчик спрашивает, почему серый выглядит серым».

Дима написал: «Кофемолка у тебя?»

Варя ответила Лизе: «Скажи, что это концепция». Диме не ответила. На Чёрную улицу она поехала не сразу. Сначала заехала на объект, где рабочие второй день спорили с чертежом санузла. Оказалось, они развернули перегородку на девяносто градусов, потому что «так удобнее класть блок». Варя двадцать минут объясняла про дверной проём, потом ещё десять молча смотрела, как бригадир звонит прорабу и говорит: «Ну я ж говорил, она не согласится».

Когда она вышла, дождь закончился. В машине пахло мокрой курткой и картонным стаканом из-под кофе.

Чёрная улица начиналась сразу за старой водонапорной башней. Название не имело отношения ни к преступлениям, ни к мистике. В детстве Варя спрашивала бабушку, почему улица Чёрная, и получала один и тот же ответ: потому что раньше здесь жили углежоги. Позже выяснилось, что углежоги никогда здесь не жили. Бабушка просто не знала и не считала это достаточной причиной молчать.

Дома стояли почти вплотную к тротуару. Двухэтажные, кирпичные, с узкими дворами и старой лепниной над окнами. Где-то пластиковые рамы уже окончательно победили историю. Где-то история держалась из последних сил и осыпалась кусками на машины.

Двенадцатый дом был серо-зелёным. В детстве Варе казалось, что он огромный. Теперь стало видно, что фасад всего на пять окон, крыша просела возле трубы, а водосток справа заканчивается примерно в метре от земли и льёт прямо на цоколь. Плохо. Она заглушила двигатель, но не вышла.

За воротами росла яблоня, которую Вера Сергеевна каждый год собиралась спилить. Вера Сергеевна умерла, яблоня победила.

На втором этаже за кружевной занавеской было темно.

Последний раз Варя ночевала здесь в семнадцать. Потом университет, съёмная комната, первая работа, Дима, квартира. Бабушка приезжала сама. Сначала часто, потом всё реже. Их последняя встреча случилась в больнице за пять дней до смерти. Вера Сергеевна спросила, ест ли Варя нормально, сказала, что врач идиот, и потребовала забрать из дома шерстяное одеяло, потому что больничное «тонкое, как совесть депутата».

Про дом не сказала ничего.

Варя вышла. Ключ подошёл со второго раза. Замок заедал с детства, только раньше его надо было приподнимать, а теперь, наоборот, тянуть дверь на себя. Она вспомнила это не головой. Рука сама дёрнула ручку, и механизм щёлкнул.

В прихожей было холоднее, чем на улице.

Первое, что Варя увидела, был жёлтый пакет из супермаркета. Он стоял возле тумбы с обувью, аккуратно завязанный. В пакете лежала пустая банка, две газеты и коробка таблеток от давления.

Смерть в жизни оказывалась совсем не похожа на кино. Вместо красивого последнего кадра оставался пакет мусора, который человек собирался вынести после обеда.

Варя сняла мокрые ботинки. Дом пах пылью, яблоками из подвала и лекарствами. Знакомый запах прятался где-то под ними, но поймать его не получалось. Может быть, так и пахло детство, когда оно постарело.

Она прошла на кухню. На столе стояла чашка с засохшим чайным кругом. Варя потрогала край. Холодный, конечно.

В холодильнике нашлись горчица, половина лимона, баночка лекарства, три яйца и кастрюля с чем-то, что она открывать не стала.

Ей предстояло разобрать дом целиком.

Она достала телефон и создала заметку.

«Крыша. Водосток. Окна второй этаж. Проверить проводку. Подвал. Оценщик. Вывоз мебели».

Ниже написала: «Спросить у нотариуса про долги за газ». Потом открыла рабочий чат. Лиза уже прислала ещё три сообщения. Серый заказчика теперь был «слишком больничным».

Варя записала голосовое, объяснила, какой оттенок взять, и только после этого заметила, что в коридоре тикают часы.

Бабушкины настенные часы висели между кухней и лестницей. Большой деревянный ящик с маятником, который всегда отставал минут на семь.

Сейчас стрелки показывали пять двадцать три.

На телефоне было пять шестнадцать. Варя подошла ближе. Часы шли. Она помнила, как снимала маятник перед похоронами. Соседка Тамара Петровна сказала, что в доме умершего часы надо остановить. Варя никогда не знала, верит ли соседка в приметы или просто любит давать указания. Но маятник она сняла. Точно.

Он качался за стеклом. Влево. Вправо. Варя открыла дверцу. Маятник остановился у неё в руке.

Секунд через пять она поняла, что держит дыхание, и разозлилась.

Механизм старый. Возможно, Тамара Петровна потом вернула маятник. Возможно, сама Варя вернула и забыла. Последние две недели состояли из больницы, документов и людей, которые спрашивали, сколько ложек сахара клала покойная в кутью. Мозг имел право выбросить из архива одну операцию с часами.

Она сняла маятник снова и положила его на тумбу. Часы продолжили тикать. Варя замерла с рукой на дверце.

Тик. Тик. Маятник лежал рядом. Тик.

Она наклонилась. Внутри корпуса зубчатые колёса двигались.

– Прекрасно, – сказала Варя.

Её голос прозвучал слишком громко.

Она закрыла дверцу и отошла. Нужно было вызвать часовщика. Или электрика. Или человека, который объяснит, что старые часы способны какое-то время идти без маятника. Наверняка способны. Люди слишком легко переходили от незнания к призракам. Варя предпочитала промежуточную стадию: поиск инструкции.

На втором этаже что-то негромко упало, будто с полки соскользнула книга.

Варя посмотрела на лестницу. Дом был закрыт с похорон. Ключи находились у неё, нотариуса и Тамары Петровны. Соседка должна была только поливать цветы, но те, судя по сухой земле в горшках, пережили предательство ещё неделю назад.

– Тамара Петровна?

Тишина. Она поднялась. Ступени помнили Варин вес и скрипели в тех же местах: третья снизу, площадка, предпоследняя. Это почему-то успокаивало.

На втором этаже было четыре комнаты. Бабушкина спальня, бывшая комната матери, маленький кабинет и Варина детская, которая последние годы служила складом. Дверь детской была открыта. Она точно закрывала её после похорон. Или нет.

Варя вошла. Ничего не упало. Книги стояли на полках, коробки были сложены возле стены. На старом письменном столе лежал плюшевый заяц без одного глаза. Варя увидела его и засмеялась от неожиданности.

– Ты ещё жив?

Заяц не ответил, что было хорошим началом.

Она взяла его. Пыль поднялась с шерсти. Под зайцем лежала фотография.

На снимке Варе было лет восемь. Она стояла возле той самой яблони, щурилась от солнца и держала в руках красный пластиковый телефон. Игрушечный, с большими жёлтыми кнопками. Рядом была мама. Варя села на край кровати. Про Елену Андреевну в семье говорили мало. Отец первые годы отвечал на вопросы подробно, потом устал, а Варя научилась не спрашивать.

Мама исчезла, когда Варе исполнилось восемь.

Ушла из дома и не вернулась.

Полиция искала полгода. Потом меньше. Потом дело стало одной из папок, которые иногда перекладывают на другой стол.

Бабушка до конца жизни говорила «Лена пропала», никогда «умерла».

Отец через семь лет впервые начал встречаться с другой женщиной.

Варя научилась жить в мире, где человек может утром поставить чайник, вечером исчезнуть, а через двадцать лет его расчёска всё ещё лежит в коробке у кого-то на антресоли.

На фотографии мама смотрела не в камеру. Она смотрела на Варю. Улыбалась. Варя перевернула снимок.

На обороте синими чернилами было написано:

«4 апреля. После звонка».

У неё заломило затылок. Четвёртое апреля ничего не значило. Варя не помнила точной даты маминого исчезновения, только весну и грязный снег вдоль дорог.

Телефон на первом этаже зазвонил.

Она дёрнулась так резко, что фотография упала. Звонок повторился. Старый проводной аппарат стоял в прихожей на узкой полке под зеркалом. Бежевый, кнопочный. В детстве Варя знала номер наизусть.

Линию отключили лет десять назад.

Она сама занималась счетами бабушки и помнила это совершенно точно.

Телефон звонил в третий раз.

Варя спустилась до середины лестницы. Четвёртый звонок. Пятый. Можно было не брать.

Нормальный человек не обязан отвечать на отключённый телефон в пустом доме умершей бабушки. Шестой. Варя дошла до полки. Телефон был подключён к розетке старым серым проводом. Второй провод уходил в стену. Седьмой звонок.

Она подняла трубку.

– Алло?

Несколько секунд в трубке шуршало. Не электронный шум. Что-то похожее на движение ладони по ткани.

Потом ребёнок спросил:

– Варя?

Варя ничего не ответила. Голос был девчачий. Лет семь или восемь. Не испуганный. Скорее раздражённый, как будто Варя долго не брала трубку и этим уже успела надоесть.

– Варя, ты слышишь?

Она прижала трубку сильнее.

– Кто это?

На другом конце помолчали.

– Ты.

У Вари похолодели пальцы. Это была глупость. Розыгрыш. Запись. Кто-то знал про дом, про старую линию. Дима однажды умудрился заказать ей на день рождения певца под окна, не спросив, любит ли она уличных певцов. Люди способны на гораздо более сложную ерунду.

– Очень смешно. Кто звонит?

Ребёнок вздохнул. Варя услышала этот вздох и вдруг перестала искать объяснение. Потому что узнала его. В детстве она часто так делала, когда взрослый задавал вопрос, ответ на который казался очевидным. Мама говорила: «Не вздыхай, как пенсионер».

Девочка в трубке сказала:

– Не открывай Матвею.

– Какому Матвею?

– Северину.

Имя было незнакомым.

– Почему?

На линии щёлкнуло. Голос стал тише.

– Потому что он опять всё забудет.

Связь оборвалась. Варя осталась с трубкой возле уха.

В прихожей тикали часы без маятника.

С улицы донёсся шум машины.

Она положила трубку. Первой мыслью было проверить телефон. Варя сняла аппарат с полки, посмотрела сзади. Ничего особенного. Провод. Пыль. Наклейка с серийным номером.

Она выдернула штекер из стены.

Аппарат зазвонил у неё в руках. Варя уронила его. Телефон ударился о пол и продолжал звонить. Один раз.

Второй. Третий. Потом замолчал. В дверь постучали.

Варя не закричала. Позже она будет этим гордиться несколько секунд.

Стук повторился. Три коротких удара.

Она подошла к окну возле двери и отодвинула край занавески. На крыльце стоял мужчина. Лет тридцати с небольшим. Тёмная куртка, волосы мокрые после дождя. В одной руке пластиковый кейс, в другой телефон. Не выглядел ни убийцей, ни призраком. Скорее инженером, которого вызвали в выходной и который уже заранее недоволен заказчиком. Он посмотрел на окно.

Варя отпустила занавеску. Стук.

– Варвара Андреевна? – спросил мужчина снаружи.

Она не ответила.

– Меня зовут Матвей Северин.

Варя закрыла глаза. Некоторое время она просто стояла в прихожей, чувствуя холод от плитки через носки.

Потом взяла телефон и набрала 112.

Матвей за дверью сказал:

– Если вы звоните в полицию, скажите им, что я из городского Бюро технической безопасности. Удостоверение покажу через стекло.

Варя замерла с пальцем над вызовом.

– Откуда вы знаете, что я звоню?

– Вы отошли от окна, и у вас в руке телефон.

Нормально. Это было нормально. Она снова выглянула. Он достал удостоверение и прижал к стеклу двери. Городское Бюро технической безопасности. Фамилия Северин. Имя Матвей Андреевич. Фотография отвратительная, как у всех документов.

– Что вам нужно?

Матвей сказал, что пришёл осмотреть дом: сработал старый датчик. Варя проследила за его взглядом и только тогда заметила под карнизом маленький корпус, который всю жизнь принимала за остаток сигнализации. По словам Матвея, датчик вообще не должен был реагировать.

Она предложила прийти завтра. Он попросил впустить сегодня и после короткой паузы уточнил дату смерти Веры Сергеевны: двадцать четыре дня назад. У Вари сжался желудок.

– Откуда вы знаете мою бабушку?

Матвей посмотрел на дверь, а не на неё.

– Откройте, пожалуйста. Я объясню внутри.

Детский голос произнёс совсем недавно: «Не открывай Матвею».

Варя проверила цепочку на двери. Старая, толстая. Открыла замок, оставив цепь. Щель получилась сантиметров десять. Матвей увидел цепочку и одобрительно кивнул.

– Так тоже можно.

– Говорите.

Матвей не начал с объяснений. Сначала спросил про проводной телефон. Варя сразу ощутила, как злость вытесняет страх; это было даже удобно. Линию отключили десять лет назад, и он, судя по всему, знал об этом не хуже неё.

Если аппарат всё-таки звонил, Матвею требовалось его увидеть. На вопрос зачем он на секунду замялся, будто выбирал между честным и правдоподобным ответом.

– Потому что он не телефон.

Варя скрестила руки.

– А что?

– Сейчас это будет звучать плохо.

– У вас уже неплохой разгон.

Матвей посмотрел ей прямо в глаза.

– Это часть системы, которая должна была оставаться выключенной после смерти вашей бабушки.

Варя вспомнила часы.

– Какой системы?

– Памяти дома.

Она молчала. Матвей, кажется, ожидал именно такой реакции.

– Я предупреждал, что прозвучит плохо.

– Ещё хуже прозвучит, когда я всё-таки вызову полицию.

– Вы можете. Они проверят удостоверение. Потом позвонят в Бюро. Потом Бюро позвонит мне, и мы потеряем минут сорок.

– На что?

Матвей посмотрел ей через плечо.

В прихожей снова затикали часы.

Он побледнел. До этого Варя не была уверена, что человек на крыльце действительно боится чего-то в доме. Теперь стала.

– Вы снимали маятник? – спросил он.

Она не ответила. Матвей поставил кейс на крыльцо.

– Варвара Андреевна, пожалуйста. Не трогайте сейчас ничего, что принадлежало Вере Сергеевне. Особенно фотографии, зеркала и старую проводку.

Фотография лежала наверху на полу.

Варя медленно повернула голову к лестнице.

Матвей это заметил и спросил, трогала ли Варя что-нибудь после звонка. Она призналась, что брала ту самую фотографию, где была с матерью. Он сразу уточнил, где снимок и что именно написано на обороте.

– Что было написано сзади?

Варя резко посмотрела на него.

– Откуда вы знаете, что там что-то написано?

Матвей закрыл глаза на секунду. Это было очень человеческое выражение: не страх, не мистика, а раздражение человека, который только что получил подтверждение худшего варианта.

– Потому что Вера Сергеевна оставляла подписи там, где не доверяла собственной памяти.

– Вы хорошо её знали?

– Нет.

Он сказал это слишком быстро.

Варя сняла цепочку. Она ему не поверила, но ложь наконец была чем-то понятным.

Она открыла дверь и отступила.

– Заходите. Но если окажется, что вы продаёте сигнализацию, я вас убью.

Матвей поднял кейс.

– Справедливо.

Он переступил порог и сразу остановился.

Ничего эффектного не произошло. Свет не мигнул, дверь не захлопнулась. Матвей просто замер на коврике и посмотрел на стену, на часы, на лестницу, на бежевый телефон на полу. Его лицо изменилось. Варя увидела это и впервые за вечер по-настоящему испугалась.

– Что?

Матвей не ответил. Он смотрел на телефон.

– Северин?

Тот перевёл взгляд на неё.

– Простите.

– За что?

Он нахмурился.

– Я…

Матвей посмотрел на открытую дверь за своей спиной, потом снова на Варю.

– Вы кто?

Она решила, что ослышалась.

– Что?

– Как вас зовут?

В его голосе не было шутки.

Варя почувствовала, как внутри медленно освобождается место для новой, куда менее удобной версии происходящего.

– Варвара.

Матвей повторил имя тихо, будто проверял его на вкус.

– Варвара Соколова?

– Вы пришли ко мне по имени.

– Да.

Он провёл ладонью по лицу.

– Да, конечно.

Из кейса раздался короткий электронный писк.

Матвей поставил его на пол, открыл. Внутри лежал планшет, несколько катушек провода и устройство размером с толстую книгу. На экране бежали зелёные линии.

– Что с вами случилось?

– Ничего хорошего.

– Вы забыли, кто я?

– На несколько секунд.

– Это у вас часто?

Он поднял глаза.

– Нет.

На втором этаже скрипнула половица.

Матвей уже не смотрел вверх. Он смотрел на прибор.

Зелёная линия поднялась почти вертикально.

– Вера, – сказал он очень тихо.

Варя услышала.

– Что Вера?

– Она держала это двадцать лет.

– Что именно?

Телефон на полу зазвонил. Матвей вздрогнул. Варя никогда не видела, чтобы взрослый мужчина так быстро потерял цвет лица.

Он схватил её за запястье.

– Не берите.

Варя посмотрела на его руку. Матвей отпустил сразу.

– Извините.

Телефон продолжал звонить.

– Мне уже звонили, – сказала Варя.

– Кто?

Она посмотрела на него.

– Я.

Матвей перестал дышать на секунду. Звонок оборвался. На экране прибора зелёная линия упала. В доме стало тихо.

Настенные часы тоже замолчали. Матвей закрыл кейс и сказал, что сегодня ей нельзя оставаться в доме. Варя напомнила, что дом вообще-то её, но именно это, по его словам, и было проблемой.

Он спросил, говорила ли бабушка про сороковой день. Не говорила. Тогда Матвей объяснил: у Вари осталось шестнадцать дней до момента, когда дом окончательно определит нового живого владельца. Формулировка прозвучала нелепо, и Варя сразу возразила, что дома ничего не решают.

– Обычно нет.

– А этот?

Матвей посмотрел на бежевый телефон.

– Этот уже начал.

Глава 2. То, что остаётся

Матвей позвонил кому-то по имени Илья и попросил приехать «с полевым комплектом». Никаких подробностей. Потом достал из кейса четыре круглых датчика и расставил их в прихожей, на кухне и у лестницы.

Варя наблюдала с расстояния двух метров.

– Вы сейчас будете делать вид, что всё это нормально?

– Нет.

– Уже лучше.

– Нормально было бы, если бы датчики молчали.

Один из них тихо пищал каждые семь секунд.

Матвей не снимал куртку. В доме было холодно, но Варе казалось, причина не в этом. Он держался так, будто собирался уйти в любую секунду и хотел, чтобы одежда не стала препятствием.

Варя потребовала объяснить всё простыми словами. Что вообще означает «память дома»?

Матвей попытался. Большинство домов ничего не помнят; люди помнят дома через мебель, запахи и привычные звуки. Здесь происходило нечто похожее, только след оставался не в человеческой голове, а в самом месте. Иногда настолько плотный, что его можно зарегистрировать приборами.

Варя назвала это привидениями. Матвей сразу отверг слово: привидение предполагает продолжающее существовать сознание умершего. Бюро такого не доказало.

– А что доказали?

Матвей на мгновение задумался. Бюро доказало только одно по-настоящему неприятное свойство таких следов: иногда запись отвечает. Варя сразу вспомнила детский голос из телефона. Обычная запись не должна знать имя человека за дверью; Матвей с этим не спорил.

Он убрал аппарат в защитный пакет. Бабушка, объяснил он, не выполняла никаких ритуалов. Она просто жила здесь. Для некоторых активных мест постоянного человека достаточно, чтобы удерживать структуру в порядке. Теперь Вера умерла, и дом постепенно теряет эту опору.

Продать его немедленно тоже не решение. Новый хозяин не успеет сформировать устойчивую связь, а пустое место займёт самый сильный из старых следов.

– Потом первое место может занять другой устойчивый след.

– Какой?

Он посмотрел на телефон в пакете.

– Этого мы пока не знаем.

Варя прислонилась к стене. Краска под ладонью была прохладной и немного липкой. Бабушка собиралась перекрашивать прихожую лет пятнадцать. По словам Веры Сергеевны, цвет был «как в дешёвой поликлинике». Умерла она, так и не выбрав новый.

– Вы знали об этом доме до её смерти.

– Да.

– Бюро знало.

– Да.

– И никто не решил сказать мне хотя бы после похорон?

Матвей ответил не сразу.

– Вера Сергеевна запрещала контактировать с вами.

– Бюро подчиняется моей бабушке?

– В этом вопросе многие предпочитали не спорить.

Это прозвучало так знакомо, что Варя почти улыбнулась.

– Верю.

Во дворе хлопнула калитка. Матвей сразу повернулся к двери.

Через минуту вошёл мужчина лет сорока в ярко-синей пуховой жилетке поверх свитера. Он нёс две сумки и бумажный пакет, из которого пахло выпечкой.

– Я принёс оборудование и еду, – объявил он. – Приоритеты расставил сам.

Матвей взял у него тяжёлую сумку.

– Илья Лебедев. Варвара Соколова.

– Мы знакомы заочно, – сказал Илья. – Соболезную насчёт Веры Сергеевны.

Он говорил без траурного выражения лица. Просто сказал и посмотрел Варе в глаза. Ей неожиданно стало легче.

– Вы тоже знали бабушку?

– Несколько раз получал от неё по шее.

– За что?

– В основном за дело.

Матвей открыл сумку. Илья поставил бумажный пакет на кухонный стол.

– Там пирожки. С капустой и мясом. Какие где, не знаю. Это элемент риска.

– Ты приехал работать или кормить людей?

– Да.

Варя впервые увидела, как у Матвея почти появилась улыбка. Не загадочная и не «опасная». Обычная реакция человека, который слышал этот тип ответа много раз.

Они работали около часа. Илья проверял розетки, стены и старый телефонный ввод. Матвей отмечал показания датчиков на планшете. Варя ходила за ними и задавала вопросы, на которые они отвечали неохотно, но отвечали.

Выяснилось, что городское Бюро технической безопасности действительно существовало. Формально оно занималось аварийными зданиями, опасными коммуникациями и «аномальными воздействиями среды», что могло означать почти всё. Внутри Бюро была группа, которую Илья называл Хранителями, а Матвей каждый раз морщился от этого слова.