Туга казацкая

Вместе они дошли до большого дома Шваек, и Пётр мысленно уже прикинул, по какой дороге в темени ему искать свой дом. Иван вдруг его потряс, заговорил тише, уже без смеха:

— А я, Пётр, мужик. Понял?

— Понял, — ответил Пётр, испугавшись возможных проблем.

— Мне батя говорит, что я в мамку весь пошёл. Что характер у меня дрянь, от Шваек нет совсем ничего. И тогда сказал: засиделся ты, сынок. А я жениться хоть сейчас готов! Хоть вот берите меня и показывайте, где невеста живёт. Он думает, не мужик я… А я ему наперекор! Ничего, и у меня всё будет, всё на лад пойдёт, что батька ещё извиняться станет.

— Это ты про свадьбу-то? И про Оксану? — спросил Ермаков.

— Да-да, про неё, — Иван приложил палец к своим губам, шикнул и улыбнулся. — Только ты ни-ни, понял? Даже Грине. Это моё дело. Ты же мне кто? Друг? Станешь хранить секрет? Не сносишь — я тебя поколочу, Петруша, — он посмеялся, а Петру теперь стало не до смеха.

Савва Чуб.

В последнее время Оксана вела себя странно, и Григорий не мог этого не замечать. Она словно боялась Ивана: избегала ходить мимо Швайкиной избы, старалась не встречаться со Швайками ни на улице, ни у колодца. Гриша допытывался:

— Обижает он тебя? Ты только скажи — я ему задам.

— Не обижает, Гриша.

Но голос её дрожал, а глаза отводила в сторону.

Прорвало Оксану лишь жарким обеденным днём, когда Григорий уж совсем на неё надавил. Она разрыдалась, уткнувшись ему в плечо, и поведала о беде, о которой молчала слишком долго.

Дождливой осенью все их посевы сгнили в воде, а то, что уцелело, поел жук. Вся надежда оставалась на чёрную коровку Зорьку, но и та по зиме занемогла и издохла. Григорию стало стыдно до жара в груди: он любил Оксану сильно и крепко, но за всё время ни разу не спросил — куда подевалась их старая корова, откуда взялась новая, рябая, каков нынче урожай, нужна ли помощь?

А помощь, оказывается, была нужна давно. Отец Оксаны тогда пошёл на поклон к сотнику Кондрату, и тот выделил ему корову из своих голов, коня из табунов, немного денег и овощей. Только второй год уж пошёл, а возвращать долг семье Оксаны по-прежнему нечем.

— Потому и не хочу мимо него ходить, — заключила она, вытирая слёзы.

— Иван, стало быть, попрекает тебя? — Гриша сжал кулаки.

— Нет, но мать его глядит дико, будто мы не в долг взяли, а обокрали их. А перед Иваном просто стыдно.

— А чего же ты стыдишься, Оксана? Не ты тот долг вымаливала.

— Но вымаливал мой отец. Мы корову у них взяли, на те деньги, козу купили, немного кур. Корова отелилась, молоко мы пьём и мясо будет, да только куры все перемёрли, никак не можем справиться со своими посевами. Нечем отдавать. Будто проклял нас кто…

Григорий обнял её, успокоил, хорошенько подумал, помолчав.

— А знаешь что? — сказал вдруг он, взяв её за плечи. — Вот сейчас я пойду к Ивану и поговорю с ним.

— Зачем к Ивану? Не надо к Ивану, Гриша, мы уж как-нибудь переживём.

— Иван друг мне, он выслушает, не откажет. Ты только иди домой и не плачь больше. Я для тебя, Оксаночка, всё сделаю. Забудь о долге том теперь. Больше его не станет!

И, оставив её, ошеломлённую, одну, Григорий пустился бежать так скоро, что думал, сапоги его прямо на ходу слетят. Торопился, чтоб застать Ивана одного до вечера, иначе после в их избу так просто и не попадёшь.

После работы Иван во дворе чистил коня с такой резкостью и силой, что привязанный к столбу Серко топтался на месте, чуя гнев своего хозяина. Рядом, подбоченившись, бродила его недовольная и ворчливая Устинья. Самого сотника Кондрата нигде не было, что и хорошо.

Григорий быстрым шагом вошёл во двор, потревожив цепных собак — те разлаялись. Мать Ивана бросила на незваного гостя презрительный взгляд и удалилась. Иван же даже не обернулся.

— Иван, — окликнул его Григорий, становясь рядом с конём.

— Чего тебе надо?

— Поговорить пришёл.

— Говори быстрее, у меня дел немерено.

— Ты ведь знаешь, что твой отец давал в долг семье Оксаны?

Лицо Ивана мигом переменилось. Он перестал шкрябать шкуру коня, посмотрел на Григория, прищурившись.

— Знаю, и что с того? Отец их недавно поставил на проценты, а то уж второй год от них денег не дождёшься.

— Иван, выручи, — Гриша взял его под руку, но тот вырвался, ощерившись. — Поговори с отцом, пусть даст отсрочку хотя бы ещё на год, а лучше на два. Пойми, ни сном ни духом не ведал я про тот долг, а она мне сейчас только рассказала. Говорит, перед тобой даже стыдно.

— Передо мной стыдно ей? — пробормотал Иван себе под нос, о чём-то размышляя.

— И перед тобой, и перед матерью твоей. Она же её одним только взглядом в землю вгоняет. Помоги, а? Дай отсрочку, я всё сам выплачу, Богом поклянусь.

Иван усмехнулся:

— Погоди клясться. Долговую расписку они подписали — что я теперь могу сделать?

— С Кондратом поговори, ты же сын ему. Он тебя послушает. Я не прошу забыть долг, я прошу дать мне время. Я отдам всё.

— Станет меня отец слушать, как же, — проворчал Иван. — Только и знает: «Иван, иди туда, сделай то, подай это».

— Иван, пойми меня…

— Не проси даже, не стану я с отцом об этом говорить, — вспылил он. — Не мой это долг, не мои заботы, не мне за него отвечать.

Григорий шумно выдохнул и замолчал. Если Кондрат Швайка потребует долг с процентами, не выплатить его вовек, хоть умри на работе, хоть продай всё на свете. Но тут Иван заговорил снова:

— А ты попробуй сейчас часть долга закрыть, пока нет процентов.

— Чем же я его закрою?

— Коня продай.

От этих слов Гриша вздрогнул. Продать коня? Верного Вороного, которого выходил с жеребячества?

— Да как же коня, Иван? Как мне потом быть?

— Тогда я тебе не советчик. Ты её любишь, не я. Обещал выплатить долг её семьи, а коня продать жалеешь, чтоб хоть немного помочь. — И, помолчав, тихо добавил: — Была б Оксана моей, я б за неё Серко продал.

И подстегнули его слова Гришу, как нагайка прыткого коня. Не ответил он Ивану, выбежал со двора стремглав и пустился бежать скорее к дому.

Он ворвался в хату, шибанув дверью, не сразу почуяв чужой запах.

— Батька, коня я продам! — воскликнул он и замер у порога.

— Почто коня продать хочешь? — посмеялся мужской сиплый голос. — Какой же из тебя козак да без коня.

Внутри мазанки, на лавке, за столом с отцом сидел старый знакомец, которого Григорий не сразу и узнал. Последний раз сечевик Савва Чуб приезжал в верховья Дона к родне лет пять назад, а может, и того больше. Тогда он ещё был молодым двадцатипятилетним запорожским казаком, отращивал свой оселедец, который спускался с макушки его бритой головы до ушей. Грише было в ту пору восемнадцать, он впервые познакомился с Саввой и вместе с Иваном и Петром слушал его задорные рассказы о сечевой жизни на Низу. Теперь же Савве, должно быть, тридцать. Взлохмаченный чуб ложился поверх плеча, концом доставая до груди, лицо блестело от пота, голубые глаза глядели широко и дико. Первые морщины тронули лоб и переносицу, но с губ не сходила хитрая усмешка. В левом ухе блестела большая и тяжёлая золотая серьга. Савва сделался мужчиной.

Отец Григория поставил гостю на стол хлеб, горилку, квашеную капусту и слушал его рассказы.

— Ох, як же ты вырос-то, чернобровый, — улыбался Савва, спиной подпирая белёную стену. — И руки, и плечи, и лицом пригож. Небось дивчины бегают за тобой, як взбалмошные курицы?

Но у Григория не было времени на разговоры. Он двинулся к отцу.

— Коня продам.

— Какого коня? — спросил отец.

— Своего, Вороного.

— Ты никак на солнце перегрелся, хлопче, — нахмурился Савва. — Как можно коня продать? На кой?

Отец хмыкнул.

— Влюблённый он у меня, не видишь разве?

— О-о-о.

Григорий не унимался:

— То я тебе сказал, теперь не жди меня, — и скоро бросился к выходу.

— Стой, дурак! Я запрещаю! — кричал ему вслед отец.

За Григорием из мазанки вылетел и Савва Чуб, догнал его у плетня и положил руку на плечо, как давнему товарищу.

— Э, погодь, дончак. Почто спешишь ты так? Кому коня продать? Зачем продать?

— Чтоб скопить денег.

— На що?

Григорий промолчал, но Савва и так понял.

— До того ты влюблённый, що коня ради якой-то дивчины готов сменять? Она сегодня е, а завтра нема, а доброго коня попробуй сыщи. А ну-ка, покажи мне своего Вороного.

Вороной был привязан за хатой, щипал свежую зелёную траву.

— От це ж конь! — улыбнулся Савва, подняв жеребцу морду, заглянув в зубы, пощупав ноги. — Всем коням конь! Не продавай, слышь? Жалеть станешь, ой як станешь.

— Не стану.

— Сперва коня продашь, а потом що? Саблю? Не жалеешь такое добро на якую-то там бабу.

— Она не какая-нибудь баба, — разозлился Гриша. — Я сватать её хочу, жить и детей растить с ней хочу.

Савва на это только посмеялся.

— За чем же ей от тебя деньги? — спросил он.

И Григорий кратко бросил в ответ про долг перед сотником. Тут Савва немного оживился:

— Должок-то не малый, покроет ли твой конь хотя бы половину его? А вот и нет, не покроет. Що ж дальше делать станешь?

— Работать буду, главное, чтоб Кондрат Швайка отсрочку дал за моего коня. А там и заработаю всё.

— И готов ты полжизни спину гнуть на кровопийцу-сотника. Да, Гриця, совсем не узнаю я тебя. Раньше батька твой и уследить не поспевал за тобою, як ты уже какому-нибудь дурню морду расквасишь. А теперь вот зажался около девки и дрожишь.

— И я тебя не узнаю.

— Неужто я як-то изменился? — рассмеялся Савва. — Яким был, таким и остался, таким и помру. Это ты вон, як вытянулся. Э, а не пойти ли тебе, Гриця, со мной на Низ?

— На Низ? — удивился Григорий.

— А почему и нет? Батька твой сам из сечевиков, неужто не отпустит? Мирон Вернигора в прошлом на Сечи был, это уж потом тут основался и прирос корнями.

— Зачем мне на Низ?

Савва хлопнул его по плечу:

— Экий ты чудной, ей-богу, не могу наглядеться. А помнишь, як слушал ты мои рассказы, разинув рот?

— То было давно.

— Як давно? Не так давно, чтоб успел человек перемениться.

— А я переменился, — Гриша взглянул на Савву. — Зачем мне на Низ?

— Попроси свою дивчину и её семью не торопиться с венчанием, то успеется. За год-другой ты сюда с Сечи такой дуван привезёшь, що не только долг пану сотнику воротишь, но и свадьбу справишь, и дом поставишь, и Оксанку свою в наряды красивые оденешь.

Григорий сразу же замотал головой:

— И сгину я на твоей Сечи, Оксана и не дождётся меня, а к тому времени Кондрат Швайка отберёт у её семьи последнее.

— Дурень, я же с тобой буду, — Савва тронул пальцами серьгу. — Я и на татар, и на турок ходил, с ляхами бился. Столько добыл: коней, овец, ковры, мониста, золото, сабли добрые. И за тобой присмотрю, слово за тебя скажу. Будешь жить в Донском курене со мной и другими донцами, так що в обиду не дадим. Наш куренной атаман Панько — человек твёрдый и справедливый. Коли биться хорошо станешь, с первого же похода сможешь покрыть весь долг. Всё по-честному, на Сечи нет панов, магнатов или королей, там товарищ товарищу ровня.

Григорий глядел на довольное Саввино лицо, на вислые усы, на блестящую на солнце серьгу. Думалось ему покрутить пальцем у виска, но тут Вороной, учуяв где-то далеко другого коня, поднял голову и заржал.

— А коня не продавай. Як козаку без коня? — продолжал Савва.

И начинал Гриша на него злиться. Иван не помог, коня отговаривают продавать, а у Оксаны теперь на счету каждый день. Когда уж там она будет ожидать его год или два, пока он награбит чужого добра и соизволит вернуться.

Оставил он коня в покое и, не оглядываясь, пошёл прочь от родного дома. Савва ничего ему больше не сказал.

До темноты бродил по улицам, сам не зная куда. К вечерне, когда небо над городком окрасилось в оранжевые и малиновые пятна, привели его ноги к дому Степана. Он вошёл вовнутрь без разрешения — собаками молодой отец не обзавёлся покамест, а друзьям всегда были открыты его двери. В небольшой избе встретили Григория шум и крики младенца. Жена Степана убирала со стола миски и плошки, оставшиеся после ужина, она устало, но по-доброму улыбнулась пришедшему. Сам Степан сидел на лавке у стены, вырезал ножом из дерева что-то, отдалённо напоминающее лошадку. А рядом, держа маленькую Ульяну на коленях, сидел Пётр Ермаков и следил за тем, как Степан орудует ножом. В люльке заливался плачем маленький Ерофей, Ульяна же сидела смирно даже на чужих коленях, сунув указательный пальчик в рот.

— А ты что тут делаешь? — спросил Григорий первым делом, взглянув на Петра. Тот поднялся, держа Ульяну на руках.

— Степана проведать решил. И от мамки прячусь, она снова не в духе, что к Дону ездил.

— А Прасковья твоя где? Чего с ней не гуляешь?

Пётр покраснел и неловко улыбнулся.

— Я к ней ночью хожу, а то днём Иван увидит — обозлится.

— Так вечность и станешь прятаться: то от матери с сёстрами, то от Швайки, — бросил Гриша в ответ и заметил, как Пётр от обиды ли, от печали за свою жизнь закусил губу.

Но в разговор вмешался Степан. Он отдал резную лошадку дочери, взял её с рук Пети и передал жене, а та отправилась укладывать Ульяну спать.

— Когда-нибудь и Пётр наш наберётся смелости да женится на Прасковье и в Дон нырнёт, — сказал он.

— Надо бы поторопиться, а то уж двадцатый год ходит туда-сюда.

— Будет ещё время. А ты зачем зашёл? Поговорить? Ну говори, если уже здесь.

Когда жена Степана и дети ушли в горницу, а плач Ерофея стал тише, Григорий рассказал им двоим всё, что сам узнал: про долг семьи Оксаны перед сотником, про разговор с Иваном и желание продать коня. И не забыл упомянуть про Савву Чуба, который и отговорил продавать Вороного, и всё твердил про свою Сечь.

Степан и Пётр слушали не перебивая, последний так и вовсе рот раскрыл. А Григорий продолжал:

— И вот, вроде, как и за советом я к тебе пришёл, да не знаю.

— За советом ли? Или всё давно уже решил сам?

— Не знаю ещё. И Савва будто бы прав: как мне быть без коня? И сам он будто бы уже бывалый, настоящий казак. Не с пустыми руками на Верхний Дон приходит. Говорил, что на турок даже ходил. А я и сам саблю знаю, в степь выезжал.

— А Оксана твоя чего?

— Вот на ней всё и не вяжется. Как мне помочь ей с долгом, ежели Кондрат Швайка грозит уже последнее отобрать. Даже если коня продам, потом ещё полжизни работать на сотника и спину гнуть. Если уеду, могу не вернуться, Оксана не отпустит. А ежели повезёт и вернусь, могу и долг отдать, и на жизнь себе оставить, да не выдадут ли Оксану замуж?

Степан почесал затылок, рассуждая. В горнице ещё стоял плач Ерофея. Пётр молчал.

— Ты вот что: как сам захочешь, так и будет. Если мне не надо ни за кем с саблей на коне скакать, я то и выбрал. Поставил дом, обзавёлся хозяйством и женой. Ежели бы преследовала меня такая чертовщина, я бы продал коня, да работал бы хоть на кого угодно, да только был бы рядом с любимой. Здесь был бы мой дом, а всякие Саввы — они иного складу. У Саввы жены нет, он приезжий и уезжий, живёт, считай, до первой точной стрелы или сабли.

— Зато казак какой стал, ты его видел? Десять лет прошло, как выбрал он ту дорогу, всё ещё идёт по ней.

— И ты так хочешь?

— Я хочу с Оксаной быть, — твёрдо сказал Григорий. — А чтоб с ней остаться, нужно долг уплатить.

Степан немного помолчал и вздохнул:

— Продай коня, — сказал он вдруг. — Твой конь, я своих двух овец дам. Если не хватит и того — вместе будем работать, я тебе помогу, как смогу, потом сочтёмся, может. Вон, у тебя и Пётр есть, поможет тоже.

Но Пётр всё ещё стоял, разинув рот, будто пришла ему в голову такая мысль, что сделался он немым, только бы другим о том не проболтаться.

— Ты хочешь ради чужого долга, не моего даже, продать овец и уйти в работу? — удивился Григорий. — А потом я и с тобой вовек не рассчитаюсь.

— Да нежели я прошу тебя прямо тотчас всё вернуть мне? Только такой совет могу дать тебе. Если любишь Оксану свою, то останешься с ней, как бы много ни пришлось отдавать Кондрату Швайке.

— А ежели я уеду, то значит что? Не любил я её, выходит, по-твоему?

Степан пожал плечами:

— Ежели уедешь, значит, всё пойдёт так, как я уже не увижу. Я же не знаю, на сколько ты уедешь, не пропадёшь ли.

— Хотя бы на год съездить. Что может случиться за год?

Из горницы вышла жена Степана с хныкающим Ерофеем на руках. Степан взял сына и поднял его к потолку. Мальчик продолжал плакать, а отец смеялся.

— Вон у меня, жена умелица, дочь красавица и какой сын растёт. Ерошка мой, скоро надобно будет на коня сажать.

Жена его улыбнулась:

— Рано ещё, — тихо возразила она.

Мальчишка всё плакал, но уже тише. Григорий глядел на него, поднятого на отцовских руках, снизу вверх, и думал, что давно уже представлял себе, какими были бы его дети. Оксана у него редкая красавица, русоволоса, голубоглаза. Сын их или же дочка, скорее всего, были бы такими же, как сам Григорий — чернявые, черноглазые и неугомонные. Хотелось уже скорее увидеть их, подержать на руках, как Степан держал своих детей. Чтоб была своя изба, и детский смех или же плач наполняли её каждый день, а Оксана была бы рядом. Уставшая, как и жена Степана, но всегда любимая жена и мама. Скорей и скорей… А за долг пришлось бы работать много лет, отказывая себе и отдавая всё Швайкам.

Когда Ероха вновь зашёлся плачем, Григорий резко притянул к себе за плечо Петра и улыбнулся:

— Всё, Петро, айда отсюда, пора хозяевам отдыхать. А тебе, Степан, я ответ завтра скажу.

Они вдвоём вышли на двор, а там уже стемнело. Дом Степана остался далеко за спинами, пока они шагали по тропинке.

— Ты теперь к Прасковье? — спросил Григорий.

— Ага, заскочу к ней, пока мать меня не нашла, — Пётр хрустел пальцами, гнул их, а потом вдруг заявил: — А поехали на Сечь вместе?

— Вместе? Сдурел ты, Пётр? — Григорий резко остановился и остановил Петра, схватив за плечо.

— Почему сдурел-то сразу? Ты, вообще-то, прав. Я уже двадцать лет из-под мамкиного прута не вылезаю, даже плавать трушу, а знал бы ты, где это всё у меня сидит! — он ударил кулаком себя по груди.

— Ты и сабли-то не держал в руке.

— Научусь! Ей-богу, Гриня, не могу я уже так больше!

— А Прасковья твоя как?

Тут и Пётр замялся, но вскоре нашёл слова:

— Думаешь, Иван Швайка так просто оставит меня в покое? Это он пока так, на людях не лезет. Я же чувствую: как узнал он про нас с Прасковьей, он меня будто сожрать хочет. Это из него не выйдет никогда: где это Ермаковым возиться со Швайками? И не объяснишь же ему, что Прасковья, хоть по матери Швайка, по отцу покойному всё равно Ковшова. А этот заладил: Швайки, Швайки… Сбрендил.

Постоял Григорий, послушал, закивал, будто соглашаясь, а сам думал, как сделать так, чтоб надоедливый Пётр не поехал за ним на Низ. И глаза уже начинали слипаться.

— Иди-ка давай ты к своей Прасковье, потом с тобой поговорим, — он хлопнул Петра по спине и быстро зашагал, выискивая в темени дорогу к дому.

Чужой конь у плетня

Ранним утром кто−то громко свистнул под его окном. Григорий мигом открыл глаза, зевнул и потянулся. На улице Пётр, верхом на своей рыжей кобыле Вербе, улыбался во весь рот и махал рукой. «Только тебя мне снова не доставало», — горько подумал Гриша и нехотя покинул хату: глуховатый на правое ухо дед Ермолай ещё спал, а отец суетился во дворе.

Он вышел, умыл лицо дождевой водой, что накапала в бочку у дома, и лениво поплёлся к Петру.

— Солнце уж высоко, — радостно заявил Пётр, хотя светало только-только. — Я от мамки сбёг, покуда спала. Седлай своего Вороного, поскачем к Дону.

— И на кой ляд в такую рань к Дону-то? — спрашивал Гриша, очи его слипались.

— Да просто так, Гриня! Поскачем, подышим, коней напоим да искупаем — и домой.

Во дворе раздавался стук топора и треск деревьев. Глядя на отца, Гриша вдруг прищурился, сообразив, как ему избежать сей поездки:

— Так вон, батьке подсобить надобно сперва, а опосля меня не жди, я до Оксаны.

Но Мирон, услышав слова сына, распрямил спину, добро улыбнулся и махнул ему рукой:

— Ступай с Петром. Ступай.

И скоро доскакали они вдвоём до Дона. Раннее утро ещё держало в себе вечернюю майскую прохладу, но воздух мало-помалу начинал нагреваться. Вороной шёл то размашистой рысью, то галопом, а Верба резво неслась впереди, неся Петра. Длинная осока доставала лошадям до брюха, но вблизи реки она поредела, появились заросли вербы, цветущей мягкими барашками, и меж ними песочная дорожка к Дону.

Прискакав к реке, лошади принялись жадно пить воду. Петро сбросил сапоги, закатал штанины по самые колени и спрыгнул с Вербы в воду — но только туда, где она доходила ему чуть выше щиколоток. Дальше он заходить всегда боялся, хотя Дон любил страшно. Почти всё время пропадал здесь, кормил комаров и оводов, а плавать так и не выучился. Анисья гоняла его от реки, а он, будто уже и привык, что та его колотит, всё равно уезжал.

Пётр затрясся и засмеялся:

— Ай, ай, холодная! — и быстрее вышел на берег, усевшись на влажный песок.

Гриша подобрался к воде, второй раз умыл лицо, прогоняя остатки сна. Думал про себя, как скорее вертаться домой и Петра спровадить куда подальше.

— А помнишь, как ты одной зимой тут под лёд провалился? — вдруг начал Пётр, сунув травинку в зубы.

По всему телу пробежался тот холод, который Гриша, наверное, никогда не сможет забыть. Руки и ноги не шевелились, грудь сдавило от ледяной воды, и медленно он опускался на дно.

— Мне тогда так страшно и стыдно было, — признался Пётр. — Плавать я совсем не умею. Беспомощно бегал по берегу и звал на подмогу. Будто кто услышит.

— Неча стыдиться. Полез бы ты в воду — стало бы в нашем городке двумя утопленниками больше. Хорошо, что Иван тогда был с нами.

Швайка тотчас сиганул в воду, замолотил кулаками по льду, рычал, как зверь, но сумел вытащить Гришу на берег за шиворот кожуха.

— Ты подсобил нам потом, приволок по домам. А то закоченели бы мы с Иваном. А почто не плаваешь-то? — Григорий вдруг понял, что никогда и не спрашивал, отчего Пётр так боится воды. Прежде любопытства не было, а сейчас что-то зажглось внутри.

— Батька мой рыбаком был, — начал Пётр негромко. — Я маленький бегал к нему, стоял вот так на бережке и глядел, как он с сетью управляется. Идёшь с ним, бывало, глядишь на рыб в ведре, как они таращат глаза и шевелят ртами. А потом помню, как отец в Дон упал, в сети запутался, взмахнул пару раз руками — и исчез в воде. Я сперва стоял и думал, что выберется. Малый был, не понимал. А как дошло — расплакался и побежал за мамкой. Отца у меня больше не стало. Теперь мне как−то боязно.

Пётр усмехнулся, но в голубых глазах всё ещё плясали грусть и страх. Гриша это видел.

— Ну что, налюбовался Доном? Коней напоили? Ворочаем домой. Мне бы к Оксане успеть, а то потом работы много, до вечера с ней и не свидимся.

Обратно ехали шагом: Пётр босой, сапоги приторочил к седлу, стремена подобрал, и всё улыбался, довольный, что сумел хоть ненадолго сбежать из дому на реку. Про Сечь больше не упоминал, то и хорошо. А Григорий, будто чуя недоброе, спешил к Оксане. Хлестнул коня нагайкой и помчался так быстро, что Верба за всю дорогу лишь взмылилась, запалённо задышала, а догнать Вороного не смогла и близко.

Коней, храпящих и фыркающих, осадили у первых хат. Гриша направил Вороного к дому Оксаны и нервно оглянулся на Петра — тот не отставал.

— Пётр, я к Оксане еду, — напомнил Григорий с неловкостью.

— Знаю, — Пётр поскрёб затылок. — Гринь, можно с тобой? Ежели домой вернусь, мать чем-нибудь тяжёлым огреет. А так — будто ушёл с тобой ни свет, ни заря работать.

— Ты что это, Пётр? Будешь глазеть, как мы с ней целуемся? Ступай к своей Прасковье и бегай с ней по речкам!

— Гриня, ну пожалуйста! Ты же знаешь мою мать.

Григорий со злости хотел было снова хлестнуть Вороного, но у самого дома бондаря лишь резко рванул повод. Жеребец взвился на дыбы, разинув рот. Пётр замер чуть поодаль, округлив глаза.

У дома, привязанным к плетню, стоял крапчатый Серко — конь Ивана Швайки.

— Ну вот, и Швайка теперь с нами будет, — брякнул Пётр первое, что пришло в голову.

А Гриша насупил густые чёрные брови. «Чего это Швайке понадобилось у моей Оксаны?» — думал он, чувствуя, как сердце забилось чаще: не то от злости, не то от неожиданной ревности.

Подъехали ближе. На улицу торопливо вышла Оксана с большими испуганными глазами. Швайка нагнал её, схватил за руку, но тут же отпустил, увидев перед собой Григория с Петром.

Гриша соскочил с седла, и Оксана бросилась к нему в руки.

— Не спится тебе, Иван, что по чужим домам шастаешь? — проронил Гриша, чувствуя, что ссоры не миновать.

— Я по делу к ней заехал, от отца-сотника к её отцу, да застал её одну, — Швайка как ни в чём не бывало подошёл к своему Серко, похлопал его по шее, на Григория не глядел, прятал злые глаза. — Думал потолковать с ней, а она испужалась.