Отпускной (форс)мажор для прокурорши

— Такие, как ты, едут за вдохновением на Бали, — говорю колким тоном, который должна была придержать. Но я вдруг чувствую себя удивительно уязвимой от этого признания. — Или на Гоа, под пальмы. Там полно девушек в браслетиках и свободных штанах, которые будут тебя вдохновлять на великое. А здесь... что? Грядки? Картошка?

Неловко смеюсь, чувствуя, что ляпнула не то, что следовало. Иван отворачивает, молчит очень долго, а потом поднимается.

— Ты права, — тихо произносит с горькой усмешкой. — Наверное, Бали — это то, что мне нужно.

Он берёт полотенце, накидывает на плечи и выходит из бани, не оборачиваясь. Дверь хлопает, и пар вырывается клубом в вечернюю прохладу.

А я сижу на полке, прижимая простыню к груди, и чувствую себя последней дурой.

«Чёрт, Марго, — думаю я, глядя на закрытую дверь. — Кажется, ты только что обидела единственного мужчину за последние годы, который говорил с тобой честно».

Глава 6

Из бани я выхожу, когда уже совсем стемнело. Небо над деревней — как бархатная чёрная мантия, звёзды такие крупные, будто их специально увеличили для меня. В доме тихо. Баба Марья, наверное, уже спит, она человек деревенский и живёт по солнцу. В комнате Вани — темно. Дверь прикрыта, из-за неё не раздаётся ни звука.

Я же стою в коридоре, сжимая край халата, и чувствую себя нашкодившей девочкой, которая хочет извиниться, но язык не поворачивается. За что извиняться? Сказала правду. Талантливые скульпторы не прячутся в деревнях от жизни. Они творят, выставляются, получают премии...

«А может, Ваня просто устал, Марго? — шепчет внутренний голос, который подозрительно похож на бабу Марью. — Может, он имел право сбежать? Как и ты сама?»

Судя по всему, мне сегодня не уснуть, меня мучает совесть, поэтому решаю ещё подышать свежим воздухом, который действует на меня словно шампанское, кружа голову.

На крыльце замечаю знакомый мужской силуэт. Иван развалился на ступеньках, запрокинув голову к звёздам. В одной футболке, несмотря на ночную прохладу. Рядом с ним стоит кружка, и дымок тянется — чай, наверное.

— Можно? — спрашиваю тихо.

Парень не оборачивается, лишь пожимает плечами. Я сажусь на противоположный конец крыльца, обхватываю колени руками. Халат сползает, но мне плевать.

— Я погорячилась, — говорю, наконец. — Не знаю, к чему ляпнула про Бали. Обычно я не лезу в чужую жизнь...

— А я и не обиделся, — мужской голос звучит ровно, без обычной издёвки.

— Врёшь.

Ваня поворачивается ко мне. В темноте не видно глаз, но я чувствую его внимательный взгляд.

— Немного обиделся, — признаётся он. — Но ты права. В моём положении не сбегают в деревню к бабушке. Скульпторы должны страдать в мансардах, пить абсент и бить посуду о стены в творческом кризисе. А я тут... картошку ем и грядки полю.

— А что ты лепил раньше? — спрашиваю, чтобы не молчать.

— Людей. Женщин в основном. Их тела, лица, изгибы. Я любил лепить женские спины. Позвоночник, лопатки, эту линию... — он проводит рукой в воздухе, и почему-то у меня мурашки бегут по собственной спине. — В этом есть что-то бесконечно красивое. Хрупкость и сила одновременно.

Невольно выпрямляюсь, и Иван, кажется, замечает это движение.

— Не бойся, — говорит мягко. — Я же обещал — никаких наказаний сегодня. Да и вообще... наверное, ты права. Мне не стоило нависать над тобой тем утром. Я просто...

— Что?

— Я просто давно не просыпался в обнимку с красивой женщиной, — он допивает чай и ставит кружку на ступеньку. — Даже если она храпела так, что стены дрожали.

Открываю рот, чтобы возмутиться — какой ещё храп?! — но красавчик вдруг обезоруживающе улыбается. От этой наглой, мальчишеской улыбки у меня внутри всё переворачивается.

— Не храпела я!

— Ещё как храпела. Я даже записал на диктофон, если хочешь — дам послушать.

— Ты врёшь!

— А ты проверь, — Ваня достаёт из кармана телефон, и я, забыв обо всех приличиях, бросаюсь к нему, вырывая гаджет.

Мы сталкиваемся лбами, и на секунду я оказываюсь так близко, что чувствую запах его кожи — бани, дыма, чая и чего-то ещё, отчего у меня подкашиваются ноги.

— Отдай, — шепчу, стараясь не смотреть в глаза.

— Не отдам, — шепчет он в ответ. — Это вещественное доказательство.

— Я прокурор! Я изымаю!

Мужская рука ложится на мою талию, и я замираю. Пальцы у него горячие, даже через халат чувствую.

— Отпусти, — прошу тихо.

Иван замирает, но затем отпускает медленно и нехотя.

Телефон остаётся у меня в руках, но я уже не слушаю никаких записей. Просто прижимая тёплый металл к груди, и понимаю, что сейчас, в эту самую секунду, я не думаю ни про Игоря, ни про увольнение, ни про то, что завтра меня ждёт и это удивительно.

Утро встречает меня солнечным зайчиком на лице. Баба Марья уже гремит кастрюлями, от плиты тянет чем-то невероятно вкусным — блинчиками, кажется.

Ваня за завтраком не появляется.

— Ушёл к ручью, — сообщает тётя, подкладывая мне третий блин. — Говорит, глину набирать для лепки. Ты бы сходила, помогла ему, Маргош. А то он там один, с утра пораньше...

— Я ничего не понимаю в глине, — бормочу с набитым ртом.

— А ты не понимать приходи, — подмигивает баба Марья, и я отставляю кружку.

Ручей течёт за огородом, через молодой березняк. Я иду по тропинке, которую сама же вчера полола, и уже издалека вижу Ваню, который сидит на корточках, прямо в воде, закатав джинсы по колено. Футболка на нём серая, в грязных разводах, волосы растрёпаны. Сосредоточенно копается в прибрежной глине, что-то рассматривает, откладывает в сторону.

— Принесла тебе кофе, — говорю громко, протягивая термос.

Красавец поднимает голову. Глаза у него светлые, весёлые, и обида вчерашняя, кажется, забыта.

— А ты, Марго, оказывается, умеешь быть милосердной.

— Тебе показалось, — сажусь на большой камень у ручья, наблюдаю, как он выходит из воды. — Это шпионаж. Я должна убедиться, что ты не закапываешь в лесу трупы.

— Трупы я закапываю в другом месте, — он садится рядом, берёт кофе, делает глоток, не сводя с меня глаз. — А здесь я ищу вдохновение. И, кажется, нашёл.

Парень смотрит на меня так, что румянец заливает щёки против моей воли.

— Хватит, — прошу тихо.

— Чего?

— Смотреть на меня. Как на... натуру для скульптуры.

— А ты не хочешь быть натурщицей? Ты просто создана для этого. Но учти, тебя я буду ваять только обнажённой. Сегодня же и начнём!

— А с чего ты взял, что я соглашусь? — стараюсь сделать оскорблённый вид, но внутри меня распирает от какого-то азарта и желания хоть раз действовать по голосу сердца, а не разума.

— Твои глаза мне сказали, а они не врут!

Глава 7

Мы возвращались с ручья, нагруженные, как ишаки. Ваня нёс большое ведро с жирной серой глиной — идеальной, пластичной, той самой, про которую он говорил, что она «поёт под пальцами». Я тащила ведро поменьше и пакет с какойто особой породой, которую парень накопал на самом дне, промёрзнув по колено в ледяной воде.

— Ты хоть понимаешь, что я могла бы составить акт о незаконном привлечении к тяжёлым работам? — пыхтела я, переступая через корягу. — Это же трудовое рабство. Будто мне мало грядок бабы Марьи!

— А кто предлагал помочь? — спутник обернулся, и солнечный свет, пробивающийся сквозь кроны берёз, упал на его лицо. Влажные волосы прилипли ко лбу, глаза светились мальчишеским восторгом, я такого у него ещё не видела. Я смотрела на его выпачканные, мокрые руки и понимала, что он счастлив.

Удивительно, но рядом с ним моя душа, измученная тяжёлой порой жестокой работой и вечными проблемами с мужем, постепенно оттаивала. Мне кажется, я не улыбалась за год в сумме столько раз, сколько за это время в деревне. А ведь мне бы надо переживать, возможно, рвать волосы на голове, а потом реветь белугой, что на четвёртом десятке я осталась на обочине жизни. Только мне неожиданно нравится эта самая «обочина».

— Ты сейчас похож на ребёнка, которому купили самый большой набор пластилина в мире, — усмехнулась я, глядя на спутника.

— Ещё раз назовёшь меня ребёнком и пожалеешь! Не буди во мне зверя! — с хитрой ухмылкой демона-искусителя произнёс Иван.

Ох, мне бы его не провоцировать, он же совсем непредсказуемый и сумасшедший, но мне так нравится дёргать этого тигра за усы и надеяться, что не отгрызёт мне руку.

— Не боюсь я твоего хомячка!

— Ах, хомячка?! Ну всё, сама напросилась!

Не успеваю даже вскрикнуть, а оказываюсь прижатой к сильному горячему мужскому телу, а перемазанные глиной руки по-хозяйски сжимают мои ягодицы. От подобной наглости зависаю на секунду, а потом начинаю колотить кулачками в мужскую каменную грудь, но Ваня лишь смеётся.

Меня накрывает жаркой сладкой волной от его запаха и близости. Хочется положить голову на мужское плечо и растаять в объятиях, позволить этому наглецу делать с моим соскучившимся по мужской силе телом. Чтобы Иван завалил меня на траву прямо сейчас и...

Его губы на секунду замирают возле моего уха, и меня обдаёт горячим шёпотом: «Я чувствую, как бьётся твой пульс. Вот здесь!» Мужской язык скользит по шее, прямо там, где предательски быстро пульсирует венка, и я едва удерживаюсь на ногах от этой неожиданной ласки. Парень отстраняется так же внезапно, как и схватил меня в объятия.

— Пошли, — усмехается он. — Бабушка заждалась. Ей, наверное, уже не терпится рассказать нам, какой сегодня был сериал и почему соседский козёл опять съел её герань.

Как же мне хочется прибить этого паразита! Принципиально не буду больше реагировать на его приставания, буду холодна и неприступна, как айсберг в океане.

Дом показался издалека — тихий, мирный, с дымком из трубы и золотистыми бликами солнца на стёклах. Я даже выдохнула с облегчением: этот уголок земли стал за несколько дней чем-то большим, чем просто временным пристанищем. Он стал… домом. По-настоящему.

Но когда мы подошли ближе, Ваня вдруг остановился.

— Что-то не так, — сказал он, и голос его изменился, становясь жёстким и напряжённым.

— Тёть Марь! — крикнул Ваня, бросая ведро и бегом направляясь к крыльцу, а я тут же побежала за ним.

Дверь в дом была приоткрыта. Но это было нормально, так как баба Марья никогда не запиралась. Она всегда говорила: «Замок — это для городских. У нас тут свои люди».

Когда мы вошли в кухню, у меня подкосились ноги. Всё было разбито…

Тарелки с синими цветочками, которые баба Марья доставала только по праздникам, лежали осколками на полу. Кружки покатились под стол. Банки с соленьями разбиты, рассол растекался по линолеуму, и запах укропа смешивался с чем-то горьким.

Стулья были перевёрнуты. Скатерть — которую тётя вышивала своими руками, я видела её ещё в детстве — лежала в углу, вся в грязных следах от сапог.

Баба Марья сидела на лавке у печи, сжимая в руках единственную уцелевшую кружку, и плакала молча, без всхлипов. Просто слёзы текли по её щекам, падали на пол, покрытый осколками.

— Ба, — Ваня рухнул перед ней на колени, взял её руки в свои. — Что случилось? Кто это сделал?

— Ваня... — старушка подняла красные, мокрые глаза, но с тем её упрямым прищуром, который я так хорошо помнила с детства. — Приезжали они... опять.

— Кто? — мой голос прозвучал жёстче, чем я хотела. Прокурорская хватка включилась автоматически.

— Из той фирмы, что скупает дома и земли. «Вольные просторы» называются, кажись...— баба Марья вытерла лицо передником. — Уже третий раз приезжают. Сначала уговаривали, мол, продавай, бабка, всё равно тут жить тебе скоро будет негде, мы таунхаус, прости господи, построим. А сегодня... сегодня устроили погром.

Чувствуя, как внутри разгорается пожар негодования, сжала кулаки и оглядела кухню. Это был не просто погром, а целенаправленное уничтожение. Не крали ничего, просто ломали, топтали. Чтобы больнее. Чтобы страшнее. Проклятые ублюдки!

Глава 8

— Ты заявление написала? — спросила я, и в голосе зазвенел металл, которым я привыкла рубить правду-матку на допросах.

— Какое заявление, Маргош... — всхлипнула тётя. — Тут полиции нет. Участковый в соседней деревне, раз в месяц приезжает. А эти... они на чёрных джипах, с лицами, будто их из быков набирали. Кто их найдёт? Да и связываться никто не станет.

Ваня встал. Его лицо стало белым, как та самая глина, что мы набрали у ручья. Кулаки сжались до хруста, и я видела, как перекатываются желваки на скулах.

— Я найду их, — произнёс он тихо, но в этой тишине было столько ярости, что у меня мурашки побежали по спине. — Найду каждого, кто посмел, и...

— Ваня, стой! — я схватила парня за руку, чувствуя, как под пальцами перекатываются стальные мышцы, как у хищника, готового к прыжку.

В зелёных глазах полыхнуло такое, что я испугалась, потому что в этом взгляде внезапно увидела мужчину. Не мальчика с наглой улыбкой, не обаятельного шутника, а взрослого, опасного мужчину, готового уничтожить любого, кто посмел обидеть слабого.

— Не делай глупостей! — я встала между ним и дверью, уперевшись ладонями в его грудь. — Если ты сейчас поедешь искать их в таком состоянии, чем это кончится? Ты думаешь, эти быки будут с тобой разговаривать? Всё закончится мордобой. Кто будет защищать бабу Марью, когда тебя посадят на пятнадцать суток? А если они тебя покалечат?

— Мне плевать!

— А мне нет! — я повысила голос, и разъярённый ураган замер. — Мне не плевать на тебя, идиот ты непонятливый! Я не позволю тебе сломать свою жизнь из-за каких-то выродков, которые даже не заслуживают твоего кулака!

Он смотрел на меня сверху вниз, тяжело дыша, и чувствовала, как его тело вибрирует от сдерживаемой злости. А потом что-то изменилось в его глазах. Ярость не ушла, но в ней появилось что-то ещё. Удивление. Благодарность. И… желание. Горячее, дикое, совершенно неуместное сейчас, но от этого не менее реальное.

— Ты, — выдохнул он, — невероятная женщина, Марго.

— Я прокурор, — поправила я, стараясь не обращать внимания на то, как мои ладони горят от прикосновения к его груди. — Пусть и бывший.

Я достала телефон, сфотографировала разгром: разбитую посуду, перевёрнутые стулья, грязные следы на скатерти. Каждый кадр — вещдок, который пригодится.

— Баб Марь, когда это случилось?

— Час назад, может, два, — она шмыгнула носом. — Я сначала не могла очухаться, потом уж хотела звонить, а телефон в сенях забыла, а они…

— Значит, они ещё недалеко, — я набрала номер старого знакомого, начальника районного отдела. Говорила чётко, как на допросе: адрес, факты, подозреваемые — ООО «Вольные просторы». Попросила наряд, фиксацию, опрос соседей.

— Едут, — сказала я, кладя трубку. — Через час будут.

Вскоре прикатил наряд, но по их поведению, сразу поняла, что связываться с местными бандито-бизнесменами никто не желает. Судя по всему, наследие лихих 90-х здесь было живо до сих пор. Когда полиция уехала, пообещав отработать камеры и найти владельцев джипов, баба Марья ушла в комнату, а мы с Ваней остались на кухне вдвоём.

— Ты злишься, что я не дала тебе поехать? — спросила тихо, глядя на то, как методично он убирает осколки, сжав челюсти так, что слышала скрип его зубов.

— Нет, — он поднял голову, и в зелёных глазах блеснул слабый огонёк. — Я злюсь, что это вообще происходит. Что эти уроды могут врываться в чужой дом, ломать то, что строилось десятилетиями. И что у меня нет права просто взять и набить им морды.

— Есть такое право. Называется необходимая оборона. Но когда они уехали — это уже не оборона. Это месть. А месть, Ваня, уголовно наказуема.

— Ты всегда такая правильная? — спросил парень, и в голосе вдруг звучала усталость.

— Нет. Просто я слишком хорошо знаю, как работает система.

Дальше мы наводили порядок в молчании, иногда задевая друг друга локтями или касаясь при передаче веника. Присутствие этого парня давало мне сил и спокойствия, словно заряжая.

Когда кухня перестала походить на поле боя, на деревню опустился вечер, окутав всё вокруг густой, тёплой темнотой. Баба Марья уснула в своей комнате, и в доме стало тихо, только сверчок за окном наяривал свою бесконечную песню.

Несмотря на усталость я не могла уснуть. В голове прокручивался план завтрашних звонков: Росреестр, налоговая, знакомый адвокат. Но мысли всё время возвращались к Ване. К его рукам, сжатым в кулаки. К зелёным глазам, полным ярости и боли. Я представила, как бы среагировал мой почти бывший муж на то, что случилось сегодня. Наверное, долго и громко негодовал, сыпал угрозами и проклятиями в адрес обидчиков, а сам бы вздрагивал от малейшего шороха, а от громкого звука — и вовсе напустил в штаны.

Я вышла в коридор и заметила, что комнате Ивана горел свет. На цыпочках подошла к двери, постояла секунду, а потом — неожиданно для самой себя — тихо постучала.

— Войдите, — раздался его голос, хрипловатый и усталый.

Парень сидел на кровати, обхватив голову руками. При моём появлении поднял глаза, и в них мелькнуло удивление.

— Марго? Что-то случилось?

— Нет. Всё хорошо. Я просто… не могла уснуть. И… хотела убедиться, что ты в порядке.

— Со мной всё в порядке, — он усмехнулся, но улыбка вышла кривой. — Если не считать того, что хочется разнести в щепки каждого, кто посмел тронуть бабушку.

Казалось, что меня тянет к Ване магнитом. Ноги сами собой сделали шаг к нему, потом ещё один.

— Лучше остановись, Марго! — угрожающе прорычал Ваня, и его глаза стали темнее.

Вместо этого я потянулась к нему, провела ладонями по его щекам — колючим от вечерней щетины — и притянула к себе.

Наш первый поцелуй был голодным, отчаянным, как глоток воды в пустыне. Он целовал меня так, будто ждал этого всю жизнь, и я отвечала ему тем же.

Мужские руки скользнули под мою футболку, пальцы вжались в кожу на спине, и я выгнулась навстречу, чувствуя, как по телу разливается расплавленный жар.

— Марго, — прорычал он прямо в губы, прикусывая их по очереди. — Ты даже не представляешь, как я тебя хочу.

— Покажи, — прошептала я, и в этом слове было всё: согласие, желание, страх и невероятная смелость.

Он повалил меня на кровать, навис сверху, и я чувствовала каждую твёрдую мышцу его тела через тонкую ткань одежды. Горячие губы лихорадочно и отчаянно скользили по моей шее, спускались к ключицам, и я хватала ртом воздух, потому что забыла, как дышать.

— Ты такая красивая, — шептал Ваня между поцелуями. — Моя вредная невыносимая муза..

Сгорая от желания, я потянула его футболку вверх, и парень буквально содрал её голову. Мои пальцы впились в его обнажённые плечи, в гладкую горячую кожу, и я чувствовала, как под ними перекатываются мышцы.

Жадные мужские руки расстегнули пуговицы на моей рубашке, и я прохладный воздух лизнул мою разгорячённую кожу, заставляя её покрыться мурашками, а соски затвердеть. Мы знали, что пути назад уже нет, — в этот омут мы прыгнули сами, и теперь ничто не сможет нас остановить, разве что потоп или пожар.

И в этот момент я ощутила едкий, тревожный, неотступный запах гари. Он просочился сквозь щель под дверью, смешался с нашим дыханием.

С трудом, но всё же оторвалась от губ парня и принюхалась.

— Ваня, — прошептала я испуганно, — ты чувствуешь?

Парень замер, поднял голову, прислушиваясь. Ночь за окном была тихой, но откуда-то со стороны крыльца доносился сухой, злой, неумолимый треск.