Отпускной (форс)мажор для прокурорши

Татьяна Бэк

Отпускной (форс)мажор для прокурорши

Глава 1

— Марго, уймись! — орёт муж, рискующий стать трупом мужа. — Ты совсем ополоумела?

Я, конечно, чту Уголовный кодекс, ибо работаю в прокуратуре, но сейчас мой ненаглядный супруг Игорь имеет все шансы довести меня до убийства в состоянии аффекта. Хотя уверена, что если судья окажется женщиной, то меня оправдают. А нечего было Игорьку тащить домой свою писюху-любовницу, которой только недавно стало можно алкоголь покупать.

— Я ополоумела? — рычу в гневе, запуская в сторону улепётывающего голожопого супруга картофелиной из пакета, который еле допёрла из супермаркета. — А ты берега не попутал, милый, когда притащил домой эту соплячку. Надеюсь, что ей уже есть восемнадцать? Мне только не хватало, чтобы меня с работы из-за твоих сексуальных похождений попёрли!

Юная пассия Игорька мелкими перебежками благоразумно пытается добраться к двери из квартиры, но я успеваю зарядить картофелиной и по ней. Девица взвизгивает так, что дрожат стёкла.

— Сумасшедшая старуха! Вам лечиться надо в доме для престарелых! — истерично заявляет она, пятясь в коридор.

А вот это она зря… Да, мне исполнилось тридцать три, и я этого не скрываю, а принимаю свой возраст с мудростью и удовольствием, ибо он прекрасен. И не какой-то размалёванной студенточке пытаться подпортить мне самооценку!

— Слушай ты, Лолита на минималках… — наступаю на пигалицу, которая бросается к моему супругу, намереваясь укрыться за его спиной. Но Игорёк явно не собирается пасть геройской смертью, поэтому отпихивает свою избранницу и фактически прикрывается ей от очередной картофельной очереди, которую запускаю по этим голубкам.

Они бросаются врассыпную, а мне вдруг становится нестерпимо грустно. Боже, на что трачу свою жизнь? Ещё с утра я могла назвать себя счастливой женщиной, у которой есть всё: любимая работа, крепкий брак и уверенность в завтрашнем дне…

Но с работы сегодня меня уволили за наличие собственного мнения, которое идёт вразрез с позицией руководства. Муж оказался подлым изменщиком. А завтра… что ждёт меня завтра лучше даже не задумываться.

— Уходите… — произношу глухо, ощущая навалившуюся пустоту и апатию.

— Это куда ты меня гонишь, не забыла, что квартиру мы покупали вместе во время брака? — начинает вдруг выступать Игорь, явно считав перемену моего настроения. — Это моя жилплощадь! И я отсюда только вперёд ногами выйду!

— Могу устроить! — огрызаюсь, но без былого запала, словно внутри кто-то выключил питание. — А знаешь, милый! Сейчас я уеду в командировку на неделю, а когда вернусь, здесь не должно быть и следа твоего присутствия. И не думай вынести мебель и технику, ты же знаешь, что здесь всё куплено на мои деньги. Не забывай, где я работаю, Игорь. Не советую со мной связываться!

Хорошо, я не успела рассказать благоверному о том, что отныне я не сотрудник прокуратуры. Но пусть боится, подлец, потому что страх — единственное, что может удержать Игоря в узде.

Быстро закидываю в сумку вещи и документы на квартиру под удивлённым взглядом сладкой парочки. Но сейчас я и впрямь готова оказаться где угодно, лишь бы подальше от этих стен, пропахших сладким парфюмом любовницы мужа и вонью предательства. Мне просто невыносимо оставаться в квартире, которую считала семейным гнёздышком.

Ничего, я ещё обдеру этого похотливого кобеля до нитки, но для этого нужно прийти в себя.

С этой мыслью ухожу в ночь, захватив с собой пакет с остатками картошки — не оставлю ничего подлецам. Кажется, там ещё не разбилась бутылка шампанского, которое купила для того, чтобы отпраздновать своё увольнение. Если бы я знала, к чему меня приведёт эта злополучная бутылка…

Глава 2

Как же болит голова, а глаза отказываются открываться. Жалобно постанываю, потягиваюсь на кровати и вдруг чувствую спиной чьё-то чертовски горячее и твёрдое тело. Наверное, это сон, у Игоря никогда не было такого рельефа, а я позвонками ощущаю чьи-то выдающиеся кубики пресса и литые грудные мышцы.

Какой приятный сон, давно мне ничего эротического не снилось, — больше какие-нибудь рабочие проблемы, да всякие нелепости, а сейчас всё так реалистично и возбуждающе. Надо пользоваться случаем!

Давно покинувшее меня либидо вдруг возвращается, да так внезапно и ощутимо, что низ живота сводит сладко судорогой. Рука сама собой тянется назад и принимается ощупывать моего сновиденного красавца. Пусть я не вижу партнёра, но почему-то уверена, что он шикарен.

Подушечки пальцев скользят по гладкой коже мужчины, исследуют каждую выпуклую каменную мышцу, и я слышу, как сбивается дыхание незнакомца, становясь рваным и хриплым. В район копчика вдруг упирается нечто весьма массивное и твёрдое. Ой, неужели существует столь впечатляющий стояк?Хотя это же сон!

— Знаешь, я не сплю с женщинами, не узнав их имени, но для тебя сделаю исключение. А потом всё же объяснишь мне, красавица, какого чёрта ты среди ночи завалилась в мою комнату, обозвала меня охреневшим типом, оккупировавшим дом её детства, а затем храпела всю ночь так, что стены дрожали… — мурлыкает на ухо незнакомый мужской голос. Весьма соблазнительный голос, что стоит отметить.

Эротический сон становится вдруг абсурдным, желание резко пропадает, а на место ему приходит подозрение, что происходит это всё на самом деле… В голове проносятся отрывочные воспоминания вечера: вот я кидаю картошкой в изменника мужа и его молодую любовницу; вот пью шампанское прямо из горла на лавочке; вот решаю, что единственное место, где меня ждут — старый дом бабы Марьи в деревне.

Кажется, я вчера ночью действительно поехала к своей любимой троюродной тётушке, пообещав таксисту заплатить двойной тариф за плохую дорогу, которая ведёт к деревне. Но это не объясняет того, что рядом со мной лежит какой-то самец.

А между тем мужские руки жадно и нагло ложатся на мою грудь, сжимая её и ловя пальцами тут же твердеющие вишенки сосков. Это настолько неожиданно, что мне не удаётся сдержать стона.

Нет, Марго, соберись! Ты действительно готова отдаться какому-то типу, которого не знаешь и который неизвестно как оказался в доме бабы Марьи? А вдруг это древний тракторист Семёныч, который хаживал к твоей тётушке?

При мысли, что меня лапает деревенский дед со вставной челюстью,становится совсем худо, я резко разворачиваюсь на другой бок и замираю… Это точно не дед… На меня с наглой белозубой усмешкой взирает юный красавчик с абсолютно бесстыжими зелёными глазами и ямочкой на подбородке. А ещё этот парень явно моложе меня лет на десять. Словно этого мало, взгляд сам собой упирается в эрегированный член, который ничем не прикрыт.

— А-а-а-а-а… — начинаю орать я, сама не понимая отчего. Хотя, наверное, это нормальная реакция, если случайно обнаруживаешь в постели абсолютно незнакомого юного Аполлона, на котором совсем нет одежды.

Глава 3

— А-а-а-а-а! — продолжаю орать, хватая подушку и прижимая к груди, словно щит.

Наглый тип даже не думает испугаться. Наоборот — лениво приподнимается на локте, и от этого движения его идеальная грудная клетка перекатывается мышцами так, что у меня дыхание сбивается. Я, конечно, женщина взрослая, прокурорская закалка, но против такой красоты — бессильна даже Фемида.

— Орать будешь после того, как узнаешь, на что способен мой язык, — усмехается он, и в зелёных глазах плещется такое откровенное обещание, что я забываю, зачем вообще орала.

— Ты! Ты... оккупант! — наконец выдавливаю из себя, потому что мозг, отказывающийся работать в режиме «ужас», переключается на режим «праведное негодование». — Ты кто такой? Это дом бабы Марьи! А я её законная... ну, троюродная... но родственница! А ты кто?

— Хозяин, — невозмутимо заявляет он, и у меня челюсть отвисает.

— Какой ещё хозяин? Ты похож на мальчика по вызову, а не на хозяина!

Незнакомец вдруг резко наваливается сверху, перехватывая мои руки и прижимая их к кровати по обе стороны от головы. Подушка падает на пол, и я оказываюсь совершенно беззащитна перед этим нахалом. Его бёдра раздвигают мои, и я чувствую каждым сантиметром своего тела, что он абсолютно, совершенно, неприлично голый. И возбуждённый.

— За такую наглость, — шепчет наглец, касаясь губами моего уха так, что у меня мурашки летят по всему телу, — мне придётся тебя наказать, красавица.

Открываю рот, чтобы сказать что-то острое и уничтожающее, но в горле пересыхает. Потому что его бёдра слегка прижимаются сильнее, и я чувствую, КАК именно он собрался меня наказывать.

— Не советую, — выдавливаю осипшим голосом. — Я сотрудник прокуратуры.

— А я — частное лицо, защищающее свою собственность от незваных оккупанток с храпом, который разбудил бы и мёртвого, — парирует красавчик, усмехаясь. — Так что, гражданочка, вы у меня на территории. Придётся отвечать по всей строгости.

Я уже собираюсь лягнуть его коленом в причинное место (потому что прокурорская этика — это одно, а самосохранение — другое), но тут...

— Марго! Ты проснулась? — раздаётся из коридора звонкий голос бабы Марьи. — А я оладушки ставлю!

Мы с наглецом замираем.

Парень надо мной — с расширенными глазами. Я под ним — с диким желанием провалиться сквозь землю.

Дверь в комнату распахивается, и на пороге возникает моя троюродная тётушка — маленькая, кругленькая, с вечно удивлёнными бровями домиком. Она переводит взгляд с меня, распятой на кровати, на парня, который надо мной в позе «а сейчас будет секс», и вдруг радостно хлопает в ладоши.

— Ой! А вы уже познакомились! Вот и славненько!

— Тётя Марья... — начинаю я максимально спокойным голосом, хотя внутри всё кипит. — Кто этот... гражданин? И почему он в вашем доме?

— Так это ж Ваня, — машет рукой баба Марья, словно это всё объясняет. — Внук моей сводной сестры, которая по отцовской. Троюродный, кажись, я и сама запуталась. Он мне дом помогает ремонтировать, пожил тут немного. А ты, Марго, вчера такая расстроенная приехала, я тебя в голубую комнату отправила, а ты...

Она замолкает, смотрит на нас, потом на меня с таким хитрым прищуром, что я всё понимаю.

— А ты, дочка, видно, перепутала. И попёрлась спать в Ванькину спальню. Ну, бывает.

— Бывает?! — возмущённо воплю я, пытаясь вырвать руки из захвата парня, который, зараза, даже не думает меня отпускать. Наоборот, сильнее прижимает к кровати, при этом улыбаясь бабушке самой невинной улыбкой.

— Бабуль, она ещё и назвала меня мальчиком по вызову, — жалуется он, и я хочу его убить. Своими руками. А потом воскресить и убить снова.

— А ты и не спорь, Вань, — хохочет баба Марья. — Ты в одном трухляндере по дому ходишь, ну вылитый мальчик по вызову. Только клиентов нет, потому что город далеко.

— Бабуль! — возмущается он, и я впервые вижу, как его наглая морда краснеет.

— Ладно, молодёжь, — подмигивает нам тётушка. — Завтракать давайте. Молоко парное, оладьи со сметаной. А потом... разберётесь, кто чей оккупант. Только без членовредительства, лады? Я холодильник новый заказала, мне грузчики нужны.

Она выходит, прикрывая дверь, и я слышу, как она бормочет себе под нос: «А я говорила, что они поладят...»

Повисает тишина.

Ваня (оказывается, Ваня!) медленно отпускает мои руки, но не слезает с меня. Его зелёные глаза теперь смотрят внимательно, изучающе.

— Прокурорша, значит? — тихо говорит он. — А я думал, ты стриптизёрша в бегах.

— А я думала, ты бандит, который хату захватил, — огрызаюсь. — Оба ошиблись.

Он усмехается, и эта усмешка... чёрт... она снова делает что-то с моим низом живота.

— Может, продолжим выяснение отношений после завтрака? — предлагает, слезая с меня и наконец давая возможность вздохнуть. — Оладьи у бабули — это святое.

Я сажусь на кровати, понимая, что моя одежда сбилась, волосы похожи на гнездо, а на лице, наверное, отпечаток подушки.

— И больше никаких наказаний, — предупреждаю я, пытаясь придать голосу ледяной прокурорский тон. — Вы мне никто, и я вам ничего не должна.

Иван уже натягивает джинсы (и как я не заметила, что он успел надеть их так быстро — чёрт, я что, смотрела на его задницу? Да, смотрела. И у него отличная задница). Поворачивается ко мне с той же наглой улыбкой.

— Посмотрим, гражданочка прокурорша. Деревня маленькая, ночь длинная. А ты мне всё-таки должна объяснить, какого чёрта ты храпела так, что у меня картины упали.

Я хватаю подушку и запускаю ему в голову. Ловит, зараза. Ох, надо бы мне отсюда ноги уносить, но сперва завтрак, а после него вернусь в город. Вернусь же?

Глава 4

— Тёть Марь, Я так и не поняла, а этот тип вам кто? — шепчу я, налегая на оладьи, которые тают во рту, словно поцелуй первого любовника. — Я что-то не припомню у вас никаких родственников мужского пола, кроме покойного дяди Гриши.

Баба Марья пододвигает мне ещё парного молока, с пенкой, от которого у меня грудь наливается, кажется, ещё на полразмера. Всего один завтрак в деревне, а я уже чувствую, что мне одежда моя мала.

— Ванька — внук моей свояченицы. А та, в свою очередь, замужем за братом твоей мачехи. Так что он тебе никто, — она хохочет. — И ты ему никто. Родственники через десятые воды. Можете хоть жениться, хоть передраться — закон не запрещает.

— Я замужем, — напоминаю сухо, хотя внутри всё скручивается при мысли, что этот наглый зеленоглазый красавчик — вообще посторонний человек без родственных связей. То есть... нет ничего предосудительного, если бы я...

— Была, Марго, — вздыхает тётя. — Вчера, пока ты спала, твой Игорь звонил раз десять. Я не брала трубку, потом он мне эсэмэску прислал: «Передайте своей психопатке, что я подал на развод». А потом ещё одну: «И пусть забирает свои картошки, я их в коридор выкинул».

Медленно опускаю кружку и вздыхаю.

— Ну что ж, — говорю максимально ровным голосом, хотя внутри всё кипит. — Значит, развод. Значит, делёжка имущества. Значит...

— Значит, остаёшься у меня, — тётя Марья хлопает ладонью по столу так, что ложки подпрыгивают. — Отпуск, говоришь, у тебя? Нервы поправить? Вот и поправляй. Грядки вон запущены, Ванька всё руки не доходят, ремонтом занят. А мне помощница нужна.

И я соглашаюсь, сама не знаю, зачем. Наверное, чтобы доказать себе, что не сломалась. Чтобы мой Игорёк-херотряс увидел потом, как я цвету и пахну. А может, чтобы просто побыть там, где пахнет пирогами, а не предательством.

Конечно, я переселяюсь в голубую комнату — маленькую, светлую, с вышитыми занавесками и скрипучей кроватью. Не хватало ещё делить постель с этим молоденьким наглецом.

Но этот парень так и стоит перед внутренним взором... И его член. Боже, какой же у него... Нет, Марго, соберись. Ты прокурор — хоть и бывший — а не первокурсница.

Выхожу во двор, надев старые джинсы, футболку и панаму тёти Марьи, которая должна защитить от солнца. Сейчас как стану попой кверху над грядками, как устрою им прополку! Но когда я выхожу на крыльцо и обвожу взглядом участок, понимаю, что никогда не смогу принять столь двусмысленную позу, ибо в левом углу двора, возле покосившейся беседки, стоит ОН.

Иван... В одних коротких шортах, которые сидят на бёдрах так низко, что видна каждая мышца пресса, ведущая туда, куда мне смотреть вообще не положено. Он что-то сверлит, склонив голову набок, и капельки пота стекают по его лопаткам, по рельефной спине, по бицепсам, которые перекатываются под кожей, когда он поднимает инструмент.

А я застываю как вкопанная, кажется, даже дышать перестаю.

Зеленоглазый, словно чувствуя мой взгляд, поднимает голову, поворачивается и скалится своей наглой улыбкой:

— Забор зенками прожжёшь, гражданочка прокурорша. Я, конечно, польщён, но у меня работа.

— Я не смотрела! — вру так громко, что петух на соседнем дворе испуганно кукарекнул. — Я... просто оцениваю масштаб бедствия. Тётя Марья говорила, у неё тут крыша течёт, забор валится, а у тебя вид... декоративный. Сомневаюсь, что ты справишься.

— Декоративный? — его бровь ползёт вверх.

— Ну да, — я складываю руки на груди. — Такие красавчики обычно гвоздя забить не могут. Максимум — селфи на фоне стройки.

Иван откладывает дрель, медленно выпрямляется и идёт ко мне босиком, каждым шагом заставляя моё сердце биться всё чаще.

— А ты, Марго, смелая, — говорит он, останавливаясь в двух шагах. От него пахнет деревом, потом и чем-то неуловимо мужским, отчего у меня немеют пальчики на ногах. — Сначала называешь меня мальчиком по вызову, потом оккупантом, теперь декорацией. А ведь я, между прочим, эту беседку своими руками построил, крышу тёте Маше перекрыл и проводку поменял.

Неверяще смотрю на беседку. Действительно, новая, аккуратная, с резьбой. Потом перевожу взгляд на мужские сильные руки с чёткими венами, слегка грязные от работы.

И мне становится стыдно. Немножко. Ну, самую капельку.

— Ну, может, ты и умеешь что-то кроме... — я закусываю губу, потому что не знаю, как закончить фразу.

— Кроме чего? — он наклоняет голову, и его зелёные глаза становятся тёмными, как лес в полночь.

— Кроме как приставать к незнакомым женщинам, — нахожусь я, но голос предательски сел. — Но уверена, что я лучше тебя с молотком управляюсь.

Наглец улыбается. Очень опасно и провокационно.

— Ладно, докажи, что я не умею забивать гвозди, — предлагает, протягивая мне молоток.

Я выхватываю молоток, зачем-то подхожу к доске и с размаху — БАМ! — гвоздь уходит в дерево по самую шляпку. С одного удара.

— Видал? — говорю с вызовом, но тут же ругаю себя за то, что я, взрослая женщина, повелась на «слабо».

— Видал, — Иван стоит у меня за спиной. — А теперь дай я покажу, как надо.

— Я и так... — начинаю я, но он берёт мою руку с молотком в свою, и его грудь прижимается к моей спине.

— Держи ровнее, — шепчет мне в макушку, и я чувствую, что колени официально объявляют забастовку. — И не дрожи.

— Я не дрожу, — шепчу в ответ, хотя дрожу так, что гвоздь, кажется, пляшет.

— А должна, — усмехается он. — Потому что ты, Марго, очень красиво краснеешь для женщины, которая умеет забивать гвозди и не желает признавать, что я ей нравлюсь.

Резко разворачиваюсь, упираясь ладонями в горячую грудь (абсолютно случайно, конечно), и смотрю снизу вверх:

— Слушай, Ваня... Ты, конечно, мастер на все руки, но если ты ещё раз...

— Что? — его рука ложится на мой затылок, пальцы зарываются в волосы под панамой. — Вызовешь полицию? Так она далеко. Или сама арестуешь? У тебя даже наручников нет.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то острое, но с крыльца раздаётся голос бабы Марьи:

— Молодёжь! Если вы собрались там друг друга гвоздями прибивать — имейте совесть, я обедать через час накрываю!

Мы замираем. Я отскакиваю так, будто меня током ударило. Ваня же совершенно спокойно берёт из моих рук молоток и подмигивает:

— Продолжим после обеда, гражданочка. У меня ещё забор в твоём присутствии нуждается.

— В моём присутствии?! — недоумеваю я.

— Ага, — он уходит, белозубо улыбаясь, и я готова проклясть тот день, когда решила, что деревня — это скучно. — Ты меня вдохновляешь, Марго. Злишь — аж руки чешутся.

Словно пугало стою посреди огорода рядом с грядкой, которую так и не прополола, и понимаю: если здесь останусь ещё на неделю — я или убью этого хама, или...

Глава 5

Вечер опускается на деревню мягкий, тёплый, с запахом скошенной травы и далёким лаем собак. Я успела прополоть ровно три грядки, сломать ноготь и мысленно прибить Ваню раз двадцать — то за наглую улыбку, то за то, как он смотрит, когда я нагибаюсь над огурцами.

Но к закату усталость берёт своё. Я сижу на крыльце, пью чай с мятой и чувствую, как мышцы ноют приятной болью.

— Марго, Ваня, — выходит баба Марья с веником в одной руке и простынёй в другой. — Идите в баню. Истопила уже.

— Я не хочу, — отвечаю машинально, потому что идея оказаться с этим... этим зелёноглазым искусителем в одном помещении, пусть даже и в русской парилке, заставляет моё сердце биться неприлично быстро и раскатисто.

— Не пойду, — повторяю твёрже. — Я лучше умывальником. Или из ковшика.

— Маргош, — вздыхает тётя с таким видом, будто я капризный ребёнок. — Ты целый день на грядках горбатилась, у тебя спина будет завтра не своя. А в баньке — благодать. Ваня, скажи ей.

Иван стоит возле сарая и смотрит на меня с выражением, которое я не могу прочитать.

— Я не буду к тебе приставать, — говорит ровно, без обычной наглой усмешки. — Обещаю. Никаких... — он чуть кривит губы, — наказаний. Будет прилично. Я даже на твою сторону бани не посмотрю.

— Как трогательно, — фыркаю я, но внутри что-то ёкает. — Рыцарь в шортах.

— Могу и без них прийти, — парирует он, и ярость возвращается — слава богу, знакомая, безопасная.

— Ладно, — сдаюсь я, потому что спина действительно ноет, а баня от бабы Марьи — это всегда пар такой, что кости тают. — Но если ты хоть слово...

— Клянусь, — красавец прижимает руку к груди, и жест получается почему-то совсем не шутовским. — Буду нем, как партизан на допросе. И сдержан, что отшельник, принявший аскезу.

Баня у тёти Марьи — настоящая, чёрная, с низким потолком, тяжёлым духом берёзового веника и тишиной, которая давит на уши. Я наматываю простыню стараясь прикрыть как можно больше тела — вроде и не голо, и не стыдно. Ваня уже внутри, сидит на нижнем полке, отвернувшись к стене и даже не смотрит в мою сторону.

— Честный? — спрашиваю с вызовом.

— Честный, — отвечает он, не поворачиваясь.

Я сажусь на противоположный край, поджимаю ноги под себя. Простыня сползает с плеча, и тут же её поправляю. Пахнет деревом, мятой и чем-то ещё — наверное, тем самым веником, который мокнет в шайке. Вода шипит на камнях, а тишина затягивается.

— Ну и дурацкая ситуация, — первой не выдерживаю я.

— Дурацкая, — соглашается он. Голос звучит глухо, без обычных ноток. — Я правда не хотел, чтобы так вышло. С той ночью.

— А как ты хотел? — я чуть поворачиваюсь, вижу его затылок, тёмные волосы, влажные от пара.

— Я проснулся от того, что меня кто-то ощупывает, — его голос дрожит от сдерживаемого смеха. — Думал, приснилось. Потом понял — нет, не приснилось. Ты там такие круги по моим мышцам выписывала... У меня вообще мозг отключился.

— Не напоминай, — тру лицо руками. — Я приняла тебя за эротический сон. У меня... давно ничего такого не было.

Парень медленно поворачивается, а я автоматически вжимаюсь в стенку, но он не придвигается ко мне.

— Прости, — говорит вдруг. Серьёзно. — Я нагрубил тогда утром. Напугал. И вообще... я знаю, что выгляжу как тот ещё козёл.

— Выглядишь? — усмехаюсь я. — Вань, ты ведёшь себя как козёл. Извини, это профессиональное — называть вещи своими именами.

— А ты ведёшь себя как фурия... — глаза у него в полумраке бани кажутся почти чёрными. — Но я понимаю почему. У тебя был дерьмовый день. И муж — дерьмо. И работа... тётя Марья рассказала.

— Много ты знаешь, — бурчу, но без огня.

— А ты много знаешь обо мне? — вдруг спрашивает он. — С ходу назвала меня мальчиком по вызову. Потом — декорацией. Почему?

Принципиально молчу. Потому что правда — неприятная.

— Потому что ты красивый, — наконец говорю. — Очень. Такие обычно... пустые. Или думают, что мир у их ног. И вот теперь я не могу понять, кто ты, Ваня? И что делаешь в этой богом забытой глуши. Тебе бы в рекламе нижнего белья сниматься да быть лицом какого-нибудь известного бренда.

Он поднимает глаза и смотрит на меня так, что я забываю дышать.

— Я был скульптором, — говорит он, словно беседуя с самими собой. — И может быть, ещё стану. Не знаю. Я учился в академии, потом были выставки — в Москве, в Петербурге, даже в Париже одну сделал. Две персональные. Продавал работы коллекционерам, меня называли восходящей звездой, — он усмехается горько. — А потом я понял, что больше не могу. Что эта блестящая, яркая, шумная жизнь, она меня съела. Я перестал чувствовать материал. Перестал видеть форму. Я выходил в мастерскую, смотрел на глину и... пустота... как в колодце без дна.

Забываю, как дышать и слушаю, не перебивая. Пар оседает на коже капельками, и мне почему-то холодно от слов Вани, хотя в бане жара.

— И ты уехал, — договариваю за него. — Сюда.

— Да. Тётя Марья пустила. Дом старый, но мне здесь... тихо. Здесь есть форма и текстура. Дерево, земля, небо, — парень мечтательно смотрит в потолок, где переплетаются тени от пара. — И я начал потихоньку лепить. Сначала просто так, из глины, что накопал у ручья.

Потом...

Он замолкает.

— Что потом? — тихо спрашиваю я.

— Потом приехала ты, — он поворачивается ко мне, и в его взгляде что-то меняется. — И... я не хочу тебя пугать. Но ты меня вдохновляешь, Марго. Хотя и жутко бесишь!