ЧУЖОЕ ЗАВТРА

– Мои тоже?

Ася закрыла крышку. В полном образе оставалась их переписка, включая сообщения Антона о долге, университете и просьбе не рассказывать матери. Она считала эти данные побочным содержимым, пока владелец не сидел напротив.

– Да, сказала она.

– Ты их скопировала?

– В составе образа диска.

– Зачем?

– Чтобы сохранить состояние до анализа.

– Можно было спросить.

– Тогда состояние изменилось бы до копирования.

Антон убрал руку.

– Очень удобная работа. Сначала делаешь, потом объясняешь, почему спросить было нельзя.

Он встал и унёс пустые стаканы к мойке.

– Я удалю полный образ после того, как выделю системные журналы, сказала Ася.

– Ты сама решишь, когда мои сообщения перестанут быть полезными?

– Нет. Сейчас.

Ася открыла список файлов образа, исключила каталоги переписок и запустила создание очищенной копии. Процесс занимал двадцать семь минут. До его завершения удалить исходник было нельзя, иначе проверка потеряла смысл.

– Двадцать семь минут, сказала она. – Потом удалю при тебе.

Антон вернулся к столу.

– Почему нельзя сразу?

– Потому что тогда исчезнут журналы, ради которых всё сделано.

– Вот теперь это ответ.

Они дождались окончания вместе. Ася не открывала другие файлы. Когда очищенная копия получила контрольную сумму, она удалила полный образ и очистила корзину. Антон посмотрел на экран и спросил, можно ли восстановить удалённое.

– Если специально пытаться, часть можно.

– Будешь?

– Нет.

– Это тоже запиши.

Ася внесла в бумажный журнал: Полный образ удалён в присутствии Антона. Восстановление не проводится. Под строкой он поставил инициалы, слишком крупные для отведённого поля.

Когда Дарья позже спросила о первичном образе, Ася уже могла показать не обещание удалить его, а запись сделанного выбора.

В четыре часа пришла Дарья. Она принесла бумажную папку, сняла обувь и сразу заметила внешний диск.

– Это копия?

– Очищенный набор системных журналов. Первичный образ содержал чужие сообщения, я удалила его при Антоне.

– До проверки?

– После воспроизводимого теста на старом устройстве и сверки контрольной суммы.

– Почему не позвонила нам сначала?

– Потому что сначала решила, что формально копирую своё. Потом Антон задал тот же вопрос правильнее.

Дарья не сказала, что так и следовало сделать. Села за стол и попросила показать последовательность действий. Ася провела её от локального кэша к архиву поставщика, затем к истории браузера.

– Откуда приложение берёт координаты? – спросила Дарья.

– От системы. Погрешность одинаковая в двух прогнозах.

– Они могли относиться к разным районам?

– Координаты одни.

– К разным годам?

– Дата одна.

– Один файл мог быть тестовым?

– Служебный номер источника разный. Второй источник отсутствует в списке поставщика.

– То есть неизвестен, а не невозможен.

– Да.

Дарья попросила распечатать обе записи без цветных значков. На бумаге они выглядели скучно: две строки температуры, ветра и осадков. Один прогноз совпадал с фактической погодой, другой не совпадал ни с одним ближайшим районом.

– Почему ты связала это с запросом?

– Пока не связала.

– Они в одной папке.

Ася посмотрела на экран. Папка называлась прогнозы, но в ней уже лежали журналы браузера.

– Хорошо. Связала организационно.

Она перенесла запрос в отдельный каталог.

Виктор приехал к пяти. Принёс бумажные карточки двух аварий и пакет еды, которую никто не заказывал. Антон забрал пакет и объявил, что участвует в расследовании на должности человека, который не даёт им умереть от собственного планирования.

Ася показала Виктору два прогноза. На его телефоне приложение теперь хранило только ясную версию. Грозовой файл оставался в резервном кэше планшета и на очищенной копии Аси.

– Я видел оба значка, сказал Виктор.

– Когда?

– Утром двадцатого. Сначала дождь, потом солнце.

– До первого фрагмента? – спросила Дарья.

Виктор задумался.

– Да. Фрагмент пришёл вечером.

– Запиши степень уверенности.

– Средняя.

Ася открыла историю запроса.

– А это появилось в 07:42. Я начала искать после восьми.

Виктор прочитал формулировку вслух. Где маршрут 23 пересекает трамвайные пути.

– Я не знал номер до двадцать четвёртого.

– Север знал, сказала Ася.

– В его сцене номер не был виден.

– Но он мог знать маршрут без отдельного образа. Семантическая часть.

– Тогда почему запрос у тебя?

– Потому что ты собирался попросить меня найти место.

Дарья положила рядом три листа: время запроса, время сообщения Виктора и время первого фрагмента.

– Не хватает действия между ними, сказала она.

– Или не хватает ещё одного источника, ответила Ася.

В комнате стало тихо. Антон на кухне открывал упаковку, шуршание проходило через дверь. Никто не произнёс слово третий.

Ася вернулась к метаданным. Два прогноза различались не только погодой. В ясной версии время сохранялось обычным числом из десяти цифр. В грозовой после него стоял дополнительный суффикс из двух знаков. Такой же суффикс обнаружился возле раннего запроса.

17.

Она нашла все файлы с этим окончанием. Их оказалось девять. Грозовой прогноз, ранний запрос, фотография перекрёстка до заявки, пустая запись диктофона и пять небольших кэшей карт. Все относились к местам на северном берегу. Времена различались, содержание тоже.

В обычных файлах суффикса не было.

– Семнадцать что? – спросил Виктор.

– Не знаю. Не версия приложения, не устройство, не район и не пользователь.

– Может быть номер сервера.

– Может.

Ася отсортировала файлы по времени. Они образовали две группы. В одной находились события, которые Ася помнила: её запросы, ясный прогноз, фотографии после аварии. В другой были гроза, ранний запрос и карта, открытая ночью, когда ноутбук спал.

– Два набора поведения, сказала она. – Не две ошибки.

Дарья спросила, мог ли вредоносный процесс создавать вторую группу. Ася ответила, что мог. Могла и программа предзагрузки, и сбой синхронизации, и чужой доступ. Но каждая версия должна была объяснить, почему неизвестный процесс выбирал только сведения, связанные с фрагментами Севера.

– Он мог знать, что мы будем искать, сказал Виктор.

– Кто он?

Виктор не ответил. Мужчина со шрамом оставался удобным местоимением для любого действия без источника.

Ася открыла пустую запись диктофона. Длительность показывала двенадцать секунд. Звуковой дорожки не было, только ровный цифровой ноль.

– Не воспроизводи, сказала Дарья.

– Там нет звука.

– Ты это уже установила.

Ася убрала курсор с кнопки.

Они составили таблицу из двух колонок. В первой помещались обычные события. Во второй те, которые появились раньше доступного действия или не соответствовали местной погоде. Названия колонкам не дали.

Виктор предложил передать Северу грозу как проверочный образ. Дарья напомнила, что погодный символ слишком сложен для отрицания: дождь может означать и дождь, и ожидание дождя, и чужое воспоминание о нём.

– Тогда ждём настоящую грозу, сказал Антон из кухни.

Все посмотрели на него.

– Что? Я не слушал. У вас дверь открыта.

Ася проверила прогноз на неделю. Каждый день обещали жару, к пятнице вероятность дождя поднималась до тридцати процентов.

– Ждать погоду действительно проще, сказала она.

В семь вечера они закончили первичную проверку. Виктор и Дарья поставили подписи под временем удаления полного образа, которое уже подтвердил Антон. Очищенный набор запечатали отдельным паролем. Ася оставила себе бумажную контрольную сумму, хотя понимала, что человеку она ничего не доказывает без файла.

Перед уходом Виктор спросил:

– Ты веришь, что запрос появился заранее?

– Я верю журналам в пределах того, что они умеют фиксировать.

– Это да или нет?

– Это точнее, чем да или нет.

Он усмехнулся и убрал карточки в сумку.

Когда дверь закрылась, Ася вернулась к двум прогнозам. Ясная версия была создана обычным сервисом и совпала с Реченском. Грозовая пришла из неизвестного источника и не сбылась здесь.

Она открыла карту области. На северо-востоке не было населённого пункта с погодой из второго файла. На западе совпадала температура, но ветер шёл с другой стороны. Если расширить поиск до всей страны, подходящих гроз нашлось бы достаточно, чтобы совпадение потеряло смысл.

Ася закрыла карту.

В 21:12 телефон Виктора, лежавший перед ней после проверки, на секунду включил экран. Сеть была отключена. Виджет погоды показал дождь на завтра и двадцать два градуса.

Потом сменился: ясно, тридцать один.

Ася не успела сделать снимок. Она записала оба значения на бумаге и посмотрела в окно.

Небо над Реченском оставалось чистым. Солнце уже опустилось за дом, но тень от кухонной рамы лежала так, будто свет приходил сверху.

Она передвинула стул и проверила угол снова. Тень вернулась на правильное место.

На экране телефона новый файл кэша не появился.

Зато в истории поиска возникла строка, которой минуту назад не было:

когда в Реченске начнётся гроза.

Время запроса: 08:05 следующего утра.

Ася отключила устройство и вынула аккумулятор, хотя знала, что это не объясняет уже сохранённую строку. Записала время по кухонным часам, затем позвала Антона.

Он прочитал запрос и посмотрел на окно.

– Если ночью пойдёт дождь, ты скажешь, что телефон угадал?

– Нет. Скажу, что один прогноз совпал.

– А если не пойдёт?

– Что другой совпал.

– Удобная система.

– Поэтому мне нужны не совпадения.

Ася положила телефон в металлическую кастрюлю и закрыла крышкой. Антон спросил, помогает ли это.

– От сети, возможно.

– А от завтра?

– Утром проверим.

За окном не было ни облака. В кастрюле экран один раз вспыхнул, но крышку Ася не подняла.

Глава 6. Третий голос

Утром грозы не было.

К восьми часам воздух над двором уже дрожал от жары. Ася сняла крышку с кастрюли в 08:04, положила телефон на стол и включила запись на отдельном устройстве. Антон стоял у окна с кружкой и вслух называл время каждую минуту.

В 08:05 телефон остался выключенным.

Запрос о грозе сохранялся в истории с будущей меткой, но ничего нового не появилось. В 08:07 Ася вынула устройство из поля камеры, вернула аккумулятор и включила. Системное время установилось правильно. Прогноз показывал ясный день и тридцать один градус.

Она записала: Предсказанное действие не произошло.

Антон заглянул через плечо.

– Телефон ничего не предсказывал. Там был вопрос.

– Действие, отмеченное будущим временем, не произошло.

– Так длиннее.

– Зато не превращает строку в человека.

В 08:12 позвонил Виктор. Он хотел провести плановый сеанс с Севером вечером, но после раннего запроса Дарья перенесла проверку в клинику. Ася должна была наблюдать за устройствами и не участвовать в подборе образов.

– Почему сегодня? – спросила она.

– Чтобы установить, видел ли Север грозу.

– Он мог видеть любой дождь.

– Передадим только дату и температуру.

– Двадцать два градуса не доказывают грозу.

– Поэтому отдельно проверим ветер.

– Три плохо передаваемых признака не превращаются в один хороший.

Виктор помолчал.

– Приезжай и скажи это Дарье.

В клинике они заняли кабинет без окон на втором этаже. Дарья выбрала его, чтобы погода не могла стать общим зрительным триггером. На столе стояли две одинаковые серые чашки, камертон, механический таймер и бумажные карточки. Телефоны оставили в коридоре у Антона. Он согласился ждать за дверью после обещания, что никто не станет называть его контрольной группой.

Виктор сидел под лампой. Кожа выглядела бледнее обычного, хотя давление оставалось нормальным. Он спал шесть часов и не принимал кофе с утра.

– Сначала цель, сказала Дарья.

– Получить у Севера подтверждение даты тридцать первое июля.

– Это уже есть во фрагменте.

– Получить независимое подтверждение.

Ася открыла журнал.

– Каким ответом?

– Кодом 0731.

– Если он получит эти цифры от тебя и вернёт их, это подтвердит только работающий канал.

Виктор посмотрел на карточку.

– Тогда спрашиваем погоду.

– Как?

Он предложил два образа: мокрый рукав для дождя, сухая ладонь для ясного дня. Дарья отказалась. У Севера могла быть мокрая одежда после мытья машины, а сухая ладонь не передавала отсутствие дождя.

Ася предложила вопрос проще: Был ли у тебя 31 июля контакт в 17:43? Подтверждением служила последовательность 1743, отрицанием пауза без ответа.

– Отрицание передаётся плохо, сказал Виктор.

– Значит, не получим ответ и не придумаем его.

Дарья записала цель: проверить совпадение времени без передачи новых подробностей аварии.

Сеанс назначили на 19:00. По прежнему расписанию Север должен был находиться дома. Нина знала о проверке и могла остановить её. Подтверждение её согласия передавали заранее выбранным образом закрытого окна. Если створка оставалась открытой, сеанс прекращался.

В 18:57 Виктор взял чашку. Большой палец лёг на гладкий край. Синюю кружку они больше не использовали для плановых опытов, чтобы не смешивать Нину с функцией связи.

Дарья проверила таймер.

Ася включила три независимые записи. Две цифровые, одну на кассетный диктофон Марка. Он отдал аппарат без вопросов и попросил вернуть плёнку целой.

В 19:00 Дарья ударила по камертону.

Нота была не си-бемоль. Они сместили звук на полтона после того, как старый триггер начал вызывать случайные осколки в быту. Новый тон Север получил неделю назад в коротком пробном сеансе.

Виктор закрыл глаза.

Сначала пришло окно.

Деревянная створка стояла плотно, ручка была повёрнута вниз. На подоконнике лежал свёрнутый чертёж Нины. Значит, она знала и не возражала.

Потом рука Севера коснулась края синей плитки. Не кружки. Осколок с места аварии лежал на белой салфетке. Рядом блокнот был открыт на времени 17:43.

Виктор удерживал четыре цифры, не произнося их. Один, семь, четыре, три. Не время на часах, а номер ячейки в нарисованной сетке.

Север ответил движением. Перевернул блокнот, провёл пальцем по строке и постучал четыре раза: один, семь, четыре, три в их условном ритме.

Канал работал.

Дарья подняла ладонь, показывая, что пора прекращать. Таймер отсчитал девять секунд.

Виктор уже отпускал образ, когда услышал второй камертон.

Звук шёл выше и дрожал дольше. В кабинете никто не ударял по металлу. Ася смотрела на приборы, Дарья держала свой камертон за ножку.

Перед Виктором открылась другая комната.

Не кухня Севера и не его собственная квартира. Узкая прихожая с жёлтыми стенами, обувная полка справа, три крючка на высоте плеча. На одном висела зелёная куртка детского размера. Дверь открывалась наружу, к лестнице.

Он видел комнату из зеркала.

Мужчина стоял у раковины и прижимал салфетку к лицу. У него были волосы Виктора, его нос, седина над правым виском. Шрам шёл не по подбородку. Тонкая белая линия пересекала левую бровь и уходила к виску.

Мужчина убрал салфетку. На ней была кровь.

– Кто? – спросил он.

Голос не принадлежал ни Контуру, ни Северу. Выше, с хрипотой после сна.

Виктор попытался открыть глаза. Не смог.

Жёлтая прихожая развернулась вокруг него. Левая рука стала короче, плечо находилось ниже. На безымянном пальце было кольцо, которого Виктор никогда не носил. Из комнаты позвала девочка:

– Пап, ты опять порезался?

Мужчина ответил:

– Не заходи.

Виктор услышал собственный голос в этих словах и одновременно знал, что никогда не говорил их этому ребёнку.

– Прекращаем, сказала Дарья.

Её голос пришёл издалека.

Ася выключила тон. Камертон на столе уже молчал, но высокая нота продолжалась внутри зубов.

В жёлтой квартире мужчина поднял голову. Посмотрел прямо в зеркало и сказал:

– Север?

Он знал имя.

Виктор попытался ответить Контур. Рот произнёс другое:

– Третий.

Комната исчезла.

Он оказался на полу клиники. Чашка разбилась рядом, вода дошла до ножки стола. Дарья держала его голову, не позволяя подняться. Ася отодвигала осколки ботинком.

– Имя? – спросила Дарья.

Виктор назвал имя Севера.

– Твоё имя.

Он знал ответ, но к нему вели три одинаковые дороги. Виктор Андреевич Карелин. Север, которого звали Виктором. Мужчина в зеркале, которого девочка назвала папой.

– Контур, сказал он.

– Это обозначение. Как тебя зовут?

– Виктор.

– Фамилия?

– Карелин.

– Где ты?

Он посмотрел на жёлтую стену за Дарьей. Стена кабинета была белой.

– В клинике.

– Какой цвет стен?

– Белый.

Тошнота пришла после ответа. Виктор повернул голову, Дарья успела подставить пластиковый лоток. Его вырвало водой.

Ася позвала дежурного врача. Виктор слышал её речь отдельными словами: давление, контакт, потеря ориентации, меньше минуты. Потом слова смешались с чужой девочкой за дверью.

– Пап?

Он поднял руку, прося всех замолчать.

В кабинете не было ребёнка.

Дарья спросила, что он слышит.

– Девочку. Не Соню.

– Откуда знаешь?

– Голос другой.

– Что она говорит?

– Зовёт отца.

– Тебя?

Виктор закрыл глаза, но жёлтая квартира не вернулась. Осталось только чувство, что зелёная детская куртка висит слишком низко и мешает открыть дверь.

– Не знаю.

Ему поставили капельницу и перенесли в палату наблюдения. Дарья запретила вставать. Ася принесла из коридора телефон, но не отдала, положила экраном вниз на тумбу.

– Записи? – спросил Виктор.

– Есть.

– Высокий тон?

– На цифровых нет. На кассете ещё не проверяла.

– Мой ответ?

– Ты сказал “третий”.

– До этого был другой голос.

Ася посмотрела на Дарью.

– На одной записи есть короткий вдох. Может быть его, может быть шум усилителя.

– Он назвал Севера.

– Кто? – спросила Дарья.

Виктор описал мужчину в зеркале. Сходство лица, белая линия через левую бровь, кольцо, детская куртка и голос девочки. Дарья записывала, не прерывая. Когда он закончил, попросила назвать три различия между мужчиной и собой.

– Шрам. Кольцо. Рост.

– Рост ты откуда знаешь?

– Крючки были ниже.

– Это не измерение.

– Тогда шрам, кольцо, ведущая рука.

– Какой он рукой держал салфетку?

Виктор попытался вспомнить. В зеркале движение было обращено. Собственное плечо всё ещё ощущалось ниже, чем обычно.

– Не знаю.

– Хорошо.

Она записала только два различия как надёжные.

Дарья достала из его сумки карточку состояния, которую Виктор заполнил перед сеансом. Там были утренние события: проснулся в 06:40, принял душ, сварил кофе, забрал из ремонта наушники, приехал в клинику на метро.

– Расскажи завтрак, сказала она.

– Кофе.

– Что ел?

Виктор увидел зелёную детскую куртку на крючке. Под ней стояли маленькие резиновые сапоги. На кухонном столе в жёлтой квартире лежал хлеб с творожным сыром, разрезанный по диагонали. Мужчина со шрамом у брови не любил корки и оставлял их на краю тарелки.

Знание пришло целым, без сцены начала завтрака.

– Бутерброд, сказал Виктор.

Дарья посмотрела на карточку. Возле кофе стояло: не завтракал.

– Чей бутерброд?

Он сжал пальцы. Кольца не было.

– Не мой.

– Откуда знаешь?

– Я не покупал творожный сыр.

– Ты уверен?

В холодильнике дома Виктора стояли горчица, молоко, половина лимона и контейнер, который принесла Галина. Творожного сыра не было. Но проверить это воспоминание он сейчас не мог: рядом сразу возникал другой холодильник, низкий, с детским рисунком под магнитом.

– Нет, сказал он. – Проверю дома.

– До проверки не открывай холодильник один.

– Он не опасен.

– Опасен не холодильник. Ты можешь принять узнавание за доказательство дома.

Ася подняла глаза от цифрового рекордера.

– На первой записи время нормальное. Вторая получила дополнительный суффикс.

– Какой? – спросил Виктор.

– Не семнадцать. Другое значение.

– Какое?

– Сначала проверю, относится ли оно к файлу или устройству.

Виктор протянул руку к рекордеру. Ася отодвинула его.

– Ты пациент.

– Это мой сеанс.

– Поэтому ты заинтересованная сторона.

– Покажи экран.

– Нет.

Отказ вызвал непропорциональную злость. Виктору показалось, что Ася прячет единственную деталь, способную вернуть жёлтую квартиру и ответить ребёнку. Желание было не его обычным стремлением знать. Оно сопровождалось уверенностью, что устройство принадлежит ему и лежит не с той стороны стола.

Он убрал руку.

– Я сейчас хотел забрать рекордер, сказал Виктор.

– Заметила.

– Потому что считал его своим.

Ася посмотрела на серый корпус. На нём была наклейка студии Контур, которую Виктор сам приклеил год назад.

– Он и так рабочий, твой.

– Нет. Я считал, что держал его утром в другой квартире.

Дарья попросила описать это ощущение. Виктор объяснил: не воспоминание о покупке и не узнавание царапины, а готовое право взять предмет без вопроса. В жёлтой квартире лежал похожий рекордер с красной кнопкой сбоку. Мужчина использовал его, чтобы записывать детский кашель по ночам.

– Ребёнок болен? – спросила Дарья.

– Не знаю.

– Ты сказал про кашель.

– Он записывал. Это не значит, что она болела.

Фраза вернула ему собственный темп речи. Он услышал точность, за которую обычно цеплялся, и впервые обрадовался ей.

Дарья попросила Асю убрать все устройства в непрозрачный пакет. Затем разложила на тумбе пять вещей: ключи Виктора, свои очки, кассовый чек, зажигалку дежурного врача и синий карандаш Сони, оставшийся в её сумке.

– Не называй владельцев, сказала она. – Скажи только, к чему ты имеешь право прикоснуться без разрешения.

Виктор выбрал свои ключи. На чек мог посмотреть, но не забирать. Очки принадлежали Дарье. Зажигалка врачу. Карандаш Соне, даже если лежал у матери.

На последнем предмете он задержался. В жёлтой квартире девочка тоже рисовала синим. Но право на карандаш от этого не менялось.