13 свиданий с эльфийкой

Она поняла, что магия существует. Но она была не в заклинаниях, не в древних ритуалах и не в вековой мудрости её народа. Она была в этом неловком, тёплом прикосновении, в этом смешном месте, в этом нелепом мире, который она так долго презирала.

Магия была в том, как его ладонь лежала на её руке, как его дыхание касалось её шеи, как его голос звучал у самого уха. И это открытие испугало её больше, чем что-либо за последнюю тысячу лет. Испугало и, вопреки всему, заставило улыбнуться. Едва заметно, уголками губ, так, чтобы он не увидел.

Глава 3. Парк аттракционов: Страх и Эндорфины

Третье свидание началось с криков. Пронзительных, многоголосых, взлетающих к небу и рассыпающихся там тысячами невидимых осколков, они смешивались с оглушительной, бьющей по барабанным перепонкам музыкой, звоном бронзовых колокольчиков, треском пневматических тиров и низким, утробным гулом механизмов в единую, ни на что не похожую какофонию, имя которой было — парк аттракционов.

Это место жило своей собственной, лихорадочной жизнью. Оно дышало запахами жареного попкорна, сладкой ваты, разогретого на солнце пластика и едва уловимого, щекочущего ноздри озона, исходящего от искрящих контактов аттракционов.

Белла стояла у массивных, увитых гирляндами ворот, и её лицо выражало ту особую, доведённую до совершенства степень высокомерия, на которую способны лишь бессмертные существа, вынужденные снизойти до созерцания грубых людских забав.

Она стояла, гордо выпрямив спину, словно королева, случайно забредшая на деревенскую ярмарку. Её серебристые, струящиеся, как расплавленный лунный свет, волосы были убраны в безупречную высокую причёску, из которой не выбивался ни один волосок. Её платье — тёмно-синее, переливающееся, как ночное небо перед грозой, — казалось чужеродным пятном среди пёстрой, кричащей толпы, одетой в футболки с мультяшными принтами, шорты и яркие кроссовки.

Но в глубине её грозовых, цвета надвигающейся бури глаз, где-то за вековой, непробиваемой бронёй превосходства, скрывалось нечто совершенно иное — глубокая, почти детская растерянность, смешанная с осторожным, хищным любопытством. Она никогда раньше не бывала в подобных местах. Её мир, мир утончённой, кристальной красоты, был полон безмолвных, идеально подстриженных садов, где даже пение птиц казалось частью сложной, выверенной партитуры, и сверкающих дворцов, возведённых из лунного света и застывшей музыки.

Там даже смех звучал приглушённо, мелодично, словно боялся нарушить вечную, хрупкую гармонию, установленную тысячелетия назад. Здесь же всё было с точностью до наоборот: кричаще, нарочито, грубо, вырвиглазно и оглушительно — и почему-то от этого хаоса, от этой вульгарной яркости, у Беллы, к её собственному глубочайшему изумлению, быстрее забилось сердце, а в кончиках пальцев закололо, словно от слабого электрического разряда.

Она поймала себя на мысли, что впервые за долгое время не знает, как себя вести. Здесь, среди этого людского водоворота, среди запахов и звуков, которые атаковали её со всех сторон, она чувствовала себя не всемогущей бессмертной, а маленькой девочкой, впервые вышедшей за пределы знакомого двора. Это было унизительно.

Это было непривычно. И это было странно... волнующе. Ей хотелось одновременно развернуться и уйти, сохранив остатки достоинства, и остаться, чтобы понять, что же такого манящего скрывается в этом хаосе. Она осталась.

Алексей уверенно вёл её сквозь плотную, разношёрстную толпу, ловко лавируя между усталыми, но счастливыми семьями с детьми, увешанными светящимися браслетами, влюблёнными парочками, которые то и дело останавливались, чтобы скрепить свои чувства очередным поцелуем, и шумными стайками подростков, громко обсуждающих, какой аттракцион страшнее. Его ладонь уверенно лежала на её талии, направляя, оберегая от случайных толчков, и Белла ловила себя на мысли, что это прикосновение, такое простое и собственническое, не вызывает в ней привычного раздражения.

Напротив, оно давало странное, забытое чувство защищённости, позволяя ей отвлечься от навигации в этом людском море и сосредоточиться на происходящем вокруг. Она чувствовала тепло его пальцев сквозь тонкую ткань платья, и это тепло расходилось по телу волнами, достигая самых глубин её существа, туда, где уже много веков царил холод.

Она не отстранилась. Более того, она поймала себя на том, что сама инстинктивно прижимается ближе к нему, когда толпа становится особенно плотной, ища в нём спасения от этой осязаемой, липкой человеческой близости, которая так её пугала.

Он купил два билета в пластиковом павильоне, даже не спросив её мнения, и, не дав ей времени на раздумья, сомнения или возражения, решительно направился к американским горкам — колоссальному сооружению из стали, дерева и визжащих болтов, вздымающемуся над парком, словно скелет доисторического чудовища, выбеленный солнцем и временем.

Рельсы, изгибаясь немыслимыми петлями и штопорами, уходили в самое небо, и от одного взгляда на них у Беллы холодок пробегал по позвоночнику. Она остановилась, задрав голову, и на мгновение ей показалось, что эта конструкция — живая, что она дышит, скрипит и стонет, как раненый зверь. Вагончики, с грохотом проносящиеся по рельсам, казались крошечными, хрупкими, и люди в них выглядели беспомощными букашками, отданными на милость бездушной механики.

Очередь двигалась медленно, словно сонная змея, сворачиваясь кольцами в деревянных лабиринтах, и у Беллы было достаточно времени, чтобы пронаблюдать за лицами тех, кто уже пережил падение. На них застыло выражение сладкого, липкого ужаса, эйфории, граничащей с безумием, и полного, абсолютного опустошения одновременно. Глаза этих людей блестели, щёки горели, а походка была нетвёрдой, как у пьяных.

Некоторые смеялись, другие, казалось, с трудом сдерживали слёзы, третьи просто молчали, глядя перед собой широко раскрытыми глазами, будто увидели нечто, что навсегда изменило их представление о реальности. Она смотрела на это с искренним недоумением, не в силах постичь логику этих существ, добровольно подвергающих себя подобному испытанию. Зачем? Зачем люди, и без того такие хрупкие, с таким коротким, как полёт мотылька, сроком жизни, играют с собственным страхом? Зачем они платят деньги за то, чтобы несколько минут висеть над пропастью, чувствуя, как внутренности подступают к горлу?

Это казалось ей верхом иррациональности, каким-то коллективным помешательством. Она уже хотела произнести что-то язвительное, что-то, что поставило бы Алексея на место и напомнило ему о её превосходстве, но слова застряли у неё в горле, когда она увидела его лицо. Он смотрел на неё с лёгкой, понимающей улыбкой, словно читая её мысли и наслаждаясь её внутренней борьбой.

— Это адреналин, — пояснил Алексей, будто прочитав её мысли. Его голос прозвучал неожиданно близко, прямо над ухом, и по её коже пробежали мурашки. — Когда ты боишься, твой мозг, этот древний компьютер, выбрасывает в кровь целый коктейль веществ: адреналин, норадреналин, кортизол, а потом, если ты выжил, — щедрую порцию дофамина и эндорфинов. Эти вещества заставляют тебя чувствовать себя... живой. Обострённой до самого предела. Каждый нерв, каждая клетка твоего тела кричит, и в этом первобытном крике есть странное, ни с чем не сравнимое наслаждение. Вы, эльфы, наверное, уже забыли, что такое настоящий страх. Настоящий, животный ужас, от которого седеют волосы и останавливается время.

Он помолчал, давая ей возможность переварить услышанное, и продолжил, понизив голос до интимного шёпота:

— Страх — это компас. Он указывает на то, что для тебя действительно важно. Если ты боишься потерять кого-то — значит, этот кто-то тебе дорог. Если боишься высоты — значит, где-то глубоко внутри ты всё ещё цепляешься за жизнь. А если ты ничего не боишься... значит, ты уже умер. Внутри. Понимаешь, о чём я?

Он был прав. Белла не могла этого отрицать, как бы ей ни хотелось. Забыли. Или, возможно, никогда по-настоящему не знали, надёжно укрытые за стенами своих магических садов и несокрушимых догм. Белла привыкла к абсолютной безопасности, к предсказуемости каждого дня, похожего на предыдущий, как две капли росы, к тому, что сама реальность подчиняется её воле, изгибаясь под её желания, а не наоборот.

Её жизнь была бесконечной чередой идеально спланированных, безупречно исполненных событий, в которых не было места случайности, хаосу, а значит, и страху. Она жила в мире, где всё было под контролем — и в этом была её сила, но в этом же, как она только сейчас начинала смутно осознавать, была и её слабость. В этом была её тюрьма. Потому что, когда нечего бояться, нечего и преодолевать. Нечего терять. Нечему удивляться.

И вот теперь она, бессмертное существо, чей век исчислялся тысячелетиями, стояла в очереди на грубое механическое чудовище, которое обещало лишить её контроля, выбить почву из-под ног и заставить её кричать.

И от этого острого, будоражащего предвкушения у неё сладко, тягуче заныло где-то под ложечкой. Это чувство было сродни тому, что испытываешь, стоя на краю высокой скалы и глядя в бушующее внизу море: страшно, но оторваться невозможно.

Пока они продвигались в очереди, Алексей рассказывал ей о том, как впервые попал в парк аттракционов. Ему было семь лет, отец взял его с собой в этот же самый парк, и он, маленький, худой, с ободранными коленками, впервые в жизни увидел американские горки. Тогда они казались ему чем-то невозможным, чем-то, что может существовать только в фантазиях. Он помнил, как плакал от страха, цепляясь за отцовскую руку, как умолял не сажать его в этот жуткий вагончик. И помнил, как отец, смеясь, подхватил его на руки и прошептал: «Сынок, страх — это всего лишь дверь. Открой её, и увидишь, что за ней».

Алексей тогда не понял этих слов, но когда вагончик рванул вниз, и его крик слился с криками других людей, он вдруг почувствовал нечто такое, чего не чувствовал никогда раньше. Восторг. Чистый, незамутнённый, абсолютный восторг.

С тех пор он возвращался сюда снова и снова, каждый раз находя в этом ритуале что-то новое. И сейчас, глядя на Беллу, он видел в её глазах того же испуганного семилетнего ребёнка, которым когда-то был сам.

Когда они наконец заняли места в тесном, обшарпанном вагончике, пахнущем резиной и чьим-то страхом, и массивная металлическая скоба, лязгнув, опустилась на плечи, прижимая её к жёсткому сиденью, Белла почувствовала, как мир вокруг неё замер. Все звуки вдруг стихли, словно кто-то выкрутил ручку громкости до нуля.

Осталось только её сердце, стучащее где-то в горле, гулко отдающееся в висках. Ладони похолодели, стали липкими и чужими, а дыхание сделалось поверхностным, быстрым и рваным, как у загнанного зверька. Она не боялась смерти — ей ли, пережившей тысячелетия, видевшей падение империй и рождение новых звёзд, бояться какого-то жалкого железа, собранного человеческими руками?

Её жизнь не могла оборваться так просто. Но этот страх был другим. Он не был страхом смерти. Он был страхом потери контроля, страхом подчинения грубой физике, страхом, который поднимался откуда-то из самых тёмных, забытых, животных глубин её существа, затопляя разум горячей, обжигающей волной.

Это был не тот страх, что парализует. Это был страх, который будоражит, заставляет каждую клеточку вибрировать в предвкушении.

Вагончик дёрнулся и начал медленно, со скрежетом и позвякиванием, подниматься. Всё выше и выше, и город внизу становился всё меньше, превращаясь в игрушечную модель, в искусно сделанную декорацию к некоему грандиозному спектаклю.

Парк, ещё минуту назад огромный и шумный, сжимался до размеров пёстрого ковра. Люди внизу становились точками, муравьями, чьи жизни, заботы, радости и печали с такой высоты казались незначительными, почти нереальными. На самой вершине, в той точке, где, казалось, замирает само время, за мгновение до того, как мир сорвётся в пропасть, Белла почувствовала, как её пальцы сами, помимо воли, инстинктивно нащупали руку Алексея и сжали её с неожиданной, неженской силой.

Тёплую, живую, надёжную, единственную точку опоры в этом сошедшем с ума мире. И в ту же секунду, когда её ладонь накрыла его, вагончик, издав металлический вопль, ринулся вниз, и крик вырвался из её горла — пронзительный, дикий, совершенно неэльфийский, полный ужаса и щенячьего восторга одновременно.

Дальше всё смешалось в бешеном, неостановимом вихре: небо и земля менялись местами, насколько хватало глаз, ветер хлестал по лицу, выбивая слёзы, волосы развевались, превращаясь в серебряный шлейф, а её рука мёртвой хваткой сжимала его ладонь, и он не вырывался, не пытался ослабить хватку, а сжимал в ответ с той же силой, и в этом простом, инстинктивном жесте было больше поддержки, понимания и близости, чем во всех древних, сложных ритуалах и изысканных ухаживаниях её народа.

Это был разговор без слов, на уровне чистых эмоций, на уровне бьющегося в унисон сердца. Когда вагончик наконец, лязгнув тормозами, остановился у платформы, Белла ещё несколько долгих секунд не могла разжать онемевшие пальцы.

Она смотрела перед собой невидящим, остекленевшим взглядом, грудь тяжело вздымалась, пытаясь вдохнуть побольше воздуха, а в ушах всё ещё звенел её собственный, незнакомый ей самой крик. И, к своему глубочайшему, вселенскому удивлению, она почувствовала, как губы сами собой, помимо её воли, растягиваются в улыбке.

Она смеялась. Сначала тихо, потом всё громче и громче. Впервые за много веков она смеялась так — свободно, беззаботно, истерично, как ребёнок, только что переживший первую в своей жизни бурю. Смех сотрясал её тело, и в этом смехе, в этих слезах, катившихся из глаз, выходило наружу всё то, что она так долго и тщательно подавляла в себе.

Алексей помог ей выбраться из вагончика, и она, всё ещё дрожащая, с горящими глазами, вцепилась в его руку, не желая отпускать. Её ноги были ватными, голова кружилась, а сердце колотилось так, будто собиралось выпрыгнуть из груди. Но она чувствовала себя... живой. По-настоящему живой, как никогда за последние несколько столетий.

Каждая клеточка её тела горела, вибрировала, пела. Она чувствовала вкус воздуха на языке, чувствовала запах попкорна, доносящийся из ларька, чувствовала тепло ладони Алексея в своей руке. Всё было ярче, острее, реальнее, чем когда-либо.

Она смотрела на мир широко раскрытыми глазами, и этот мир, ещё утром казавшийся ей грубым и примитивным, теперь выглядел по-другому. В нём была жизнь. В нём был огонь. В нём был смысл, который она упускала все эти тысячелетия, сидя в своих ледяных чертогах и презирая всё, что не соответствует её стандартам.

После горок, когда её ноги всё ещё подрагивали, а голова приятно кружилась, Алексей повёл её к ларьку, над которым, словно гигантский разноцветный гриб, висело облако розового, голубого и жёлтого — сахарная вата.

Продавец, усатый мужчина в забавном полосатом колпаке, ловкими, отточенными движениями наматывал на деревянную палочку километры сладкой паутины. Алексей купил ей самый большой шарик, похожий на застывшее розовое облако, сорванное прямо с неба во время заката, и протянул со словами, в которых слышалась мягкая, немного грустная улыбка:

— Это облака, которые можно есть. Попробуй. Вкус детства. Вкус беззаботности. Вкус, которого у тебя, скорее всего, никогда не было.

Белла с сомнением, почти с брезгливостью посмотрела на липкое воздушное нечто, которое, казалось, вот-вот растает от одного её дыхания, оставив лишь сладкое пятно на пальцах. Она осторожно, двумя пальцами, отщипнула крошечный кусочек, и он, даже не успев толком попасть на язык, исчез, оставив после себя лишь приторную сладость и неуловимое, почти мистическое ощущение, что она только что проглотила кусочек летнего заката, кусочек чьего-то простого, человеческого счастья. Это было до безобразия просто, до невозможности примитивно, до смешного эфемерно — но почему-то ей хотелось ещё.

Она отщипнула ещё кусочек, потом ещё, и ещё, стараясь сохранить на лице невозмутимое, царственное выражение, но Алексей видел, как блестят её глаза, как по-детски приоткрылся рот, ловя невесомые нити сахара, и понимал, что где-то глубоко внутри неё, под толщей веков, предрассудков и ледяного эльфийского снобизма, просыпается то, чему она так долго, так упорно не позволяла выйти наружу. Просыпается простая, живая, несовершенная и от этого ещё более прекрасная женщина.

Он смотрел на неё, и в его груди что-то больно, сладко сжималось. Она была так забавна в своей попытке сохранить остатки гордости, с этой розовой сладкой ватой в руке, с этими блестящими глазами и перепачканными сахаром губами. Ему хотелось подойти ближе, стереть сахар с её губ большим пальцем, поцеловать её, забыв обо всех правилах игры, обо всех пари, обо всём на свете. Но он сдержался. Всему своё время. Он понимал, что этот момент, такой хрупкий, такой ненастоящий, нельзя разрушать грубостью. Она должна сама прийти к нему. Или не прийти. Но он готов был ждать.

Затем была комната смеха с её кривыми, искажающими реальность зеркалами. Белла, увидев своё отражение — то непомерно вытянутое, как тростинка, то сплющенное, как блин, то с огромной головой и крошечным телом, — сначала недовольно поджала губы. Как посмело это жалкое стекло так надругаться над её совершенным, выверенным веками обликом?

Она привыкла видеть себя в зеркалах из полированного серебра и горного хрусталя, которые преломляли свет так, что любое отражение становилось произведением искусства. А здесь... здесь она была уродливой, смешной, абсурдной. Но когда рядом с ней встал Алексей, и их отражения слились в одну абсурдную, гротескную пару — длинный, как жердь, Алексей и круглая, как шар, Белла, — она вдруг прыснула.

Искренне, по-девичьи. А потом они скакали от зеркала к зеркалу, принимая нелепые позы, кривляясь, показывая друг другу языки, и в этот момент Белла почувствовала, как рушатся последние бастионы её вековой сдержанности. Это было глупо. Это было нелепо. Но, боже, как это было весело!

Она поймала себя на том, что больше не думает о том, как выглядит со стороны. Не думает о том, что скажут её вечно недовольные придворные дамы, если увидят её сейчас. Не думает о том, что этот простой смертный видит её слабость. Впервые за тысячелетия ей было всё равно. Она просто была. Просто смеялась. Просто жила. И это чувство свободы, это ощущение, что можно быть собой, не оглядываясь на мнение других, опьяняло сильнее любого вина из её древних погребов.

Потом они катались на каруселях, и Белла, сидя на белоснежном деревянном лебеде, чувствовала себя героиней детской сказки, о которых ей рассказывала когда-то её старая няня.

Она смотрела на проплывающие мимо огни, на кружащиеся в танце пары, на счастливые лица детей, и её сердце наполнялось странным, незнакомым теплом. Алексей стоял рядом, опираясь на расписную колонну, и улыбался, глядя на неё. Он видел, как её лицо, обычно такое холодное и отстранённое, смягчалось, как на нём появлялось выражение, которого он раньше не видел — выражение тихой, почти детской радости. И в этот момент он понял, что готов отдать что угодно, лишь бы это выражение появлялось на её лице чаще.

Они стреляли в тире, и Белла, к своему собственному изумлению, оказалась невероятно меткой. Вековая эльфийская ловкость, о которой она почти забыла в своём мире, где не нужно было ни в кого стрелять, проснулась в ней с новой силой.

Она сбивала мишень за мишенью, и Алексей, стоя рядом, только восхищённо качал головой. В награду она получила огромного плюшевого медведя, которого, несмотря на все протесты, заставила нести Алексея.

Он тащил его, неуклюже зажав под мышкой, и это зрелище вызывало у неё новый приступ смеха. Медведь был почти такого же роста, как Алексей, и смотрел на мир глупыми стеклянными глазами, словно удивляясь тому, что его оторвали от спокойной жизни на полке и куда-то волокут.

Вечером, когда небо окрасилось в густые фиолетовые, а затем и чернильно-синие тона, и парк окутала мягкая, бархатная южная темнота, прорезаемая лишь светом тысяч ламп, они поднялись на колесо обозрения.

Оно вращалось медленно, величественно, как огромное пряничное колесо, усыпанное сахарным бисером огней, как портал в другой, параллельный мир. Кабинка, уютно покачиваясь, плавно возносила их над землёй, отрывая от шума, суеты и проблем, и город внизу расстилался на многие километры, мерцая миллионами огней — тёплых и холодных, белых и цветных, далёких и близких, статичных и пульсирующих.

Белла прижалась лбом к прохладному стеклу, и её дыхание затуманило прозрачную поверхность, создав эфемерный ореол. Впервые за всё время их игры, их сложного танца, она позволила себе просто смотреть. Смотреть и видеть. Не анализировать, не оценивать, не препарировать, а просто впитывать эту красоту, словно губка.

— Это похоже на звёздное небо, — прошептала она, не оборачиваясь, и её голос был тих и задумчив, как дуновение ветерка. — Только наоборот. Будто звёзды упали вниз, разбились на миллионы осколков и остались там жить, пустив корни в асфальт. Будто небо перевернулось, и мы сейчас плывём по его дну, глядя вверх, на землю.

Она не добавила, что это зрелище напомнило ей дом. Её далёкий, невозможный дом, где небеса были такими же ясными и бесконечными, а звёзды — такими же яркими и холодными. Не добавила, что от этого внезапного сходства у неё предательски сжалось сердце, наполнившись щемящей, невыразимой тоской.

Не сказала, что в этот момент мир, который она так долго презирала, считая его примитивным и убогим, показался ей не таким уж чужим, не таким уж враждебным и, возможно, даже по-своему прекрасным. Она не сказала многого, но слова были не нужны. Тишина между ними была наполнена смыслом, как наполнен ароматом цветок. Это была не неловкая тишина, не напряжённое молчание, а та особая, глубокая тишина, которая возникает между двумя людьми, понимающими друг друга без слов.

Алексей всё понял. Ему не нужны были слова. Он молча сидел рядом, глядя не на раскинувшийся внизу город, а на неё — на её тонкий, словно вырезанный из лунного света профиль, на отражение ночных огней, танцующее в её глазах, на то, как менялось её лицо, смягчаясь, теряя своё вечное надменное выражение и открываясь чему-то новому, уязвимому, живому. Он видел, как в её глазах отражаются огни города, и в этих отражениях ему чудилось нечто большее, чем просто свет. Ему чудилась её душа — древняя, уставшая, но всё ещё способная удивляться и чувствовать.

Он видел, как она борется с собой, как пытается сдержать нахлынувшие эмоции, как сжимает губы, чтобы не расплакаться от красоты этого момента. И он не вмешивался. Он просто был рядом, давая ей возможность прожить этот момент так, как она хочет, не навязывая своего присутствия, но и не оставляя её одну.

И в этот момент, глядя на неё, такую растерянную и настоящую, он понял, что выигрывает. Не пари. Не какой-то глупый спор с друзьями. Он выигрывает её. Медленно, шаг за шагом, страх за страхом, улыбку за улыбкой. И это было страшнее и прекраснее всего, что он когда-либо испытывал в своей жизни.

Страшнее, потому что он сам не заметил, как перешёл черту, за которой игра закончилась. Прекраснее, потому что на кону теперь стояло нечто большее, чем его самолюбие. На кону стояла она. Вся. И он, кажется, был готов проиграть всё остальное, лишь бы увидеть, как она смеётся над кривым зеркалом, как тянется за сладкой ватой, как сжимает его руку на вершине мира перед падением в бездну. Лишь бы увидеть её настоящей. И в этом, как он теперь ясно осознавал, и заключался истинный смысл их третьего свидания.

Когда колесо обозрения сделало полный круг и их кабинка снова опустилась на землю, Белла вышла первой. Она обернулась к Алексею, и в её глазах было что-то новое — не привычное высокомерие, не снисходительная усталость, а тёплый, живой интерес.

Она протянула ему руку, и он взял её, чувствуя, как её пальцы, всё ещё немного дрожащие, сжимаются вокруг его ладони. Они пошли к выходу из парка, и Белла, всё ещё прижимая к себе плюшевого медведя, которым завладела сразу после тира, оглядывалась на гаснущие огни. Парк засыпал, и с каждым погасшим фонарём он становился всё тише, всё обыденнее, словно волшебство, жившее в нём весь день, уходило куда-то вглубь, пряталось до следующего дня.

— Спасибо, — тихо сказала Белла, и это слово, такое простое, такое человеческое, стоило в её устах больше, чем все её тысячелетние титулы. — Я давно не чувствовала... себя.

Алексей не ответил. Он просто сильнее сжал её руку, и они пошли дальше, оставляя за спиной парк аттракционов, но унося с собой его огни, его звуки, его запахи и то неуловимое, волшебное чувство, которое рождается только тогда, когда страх отступает и на его месте появляется смех.