13 свиданий с эльфийкой

Белла стояла у самого входа, прямая как струна, как натянутая до предела тетива лука, и смотрела на это буйство красок, звуков и запахов с таким выражением лица, словно её не на свидание привели, а вытолкнули на гладиаторскую арену, заставляя сражаться с дикими зверями на потеху ревущей толпе.

В её взгляде, которым она медленно, методично обводила помещение, читалась смесь брезгливого любопытства и холодного, вселенского презрения. Казалось, она мысленно прикидывала, сколько времени потребуется, чтобы стереть это место с лица земли одним точным магическим импульсом, сколько энергии уйдет на то, чтобы превратить этот кричащий, вульгарный зал в горстку пепла, и сдерживалась лишь из каких-то своих, непостижимых для смертных соображений.

Возможно, из вежливости. Возможно, из любопытства. А возможно, из-за этого странного, тёплого чувства, которое она испытывала рядом с Алексеем и которое она была уверена, не имело ничего общего с магией, но каким-то образом оказывалось сильнее любого заклинания.

Её длинные платиновые волосы, собранные в безупречно гладкий высокий хвост, струящиеся по спине жидким серебром, казались единственным островком благородства и истинной красоты в этом море кричащей, аляповатой безвкусицы.

Они мерцали в неоновом свете, переливаясь оттенками от лунного серебра до холодной стали, и каждый волосок лежал идеально ровно, словно подчиняясь невидимому закону гармонии, который она несла с собой повсюду, куда бы ни направлялась. Грозовые глаза, цвет которых менялся от стального серого до темно-фиолетового, метали настоящие молнии, хотя внешне она оставалась ледяной и бесстрастной, как мраморная статуя, изваянная великим мастером в незапамятные времена.

В этих глазах можно было прочитать целую историю. Долгую, сложную, полную потерь и разочарований, но лишь в том случае, если знать, куда смотреть и что искать. Алексей, впрочем, уже начинал учиться этому искусству, сам того не осознавая.

Тонкие аристократические пальцы сжимали изящную сумочку с такой силой, что дорогая кожа тихонько поскрипывала, грозя лопнуть от напряжения. Этот едва уловимый звук был единственным внешним признаком того внутреннего напряжения, которое она испытывала.

Она огляделась ещё раз, уже более внимательно, подмечая детали, которые обычный человек пропустил бы. Вон тот парень в дальнем углу замахнулся неправильно. Слишком высоко поднял руку, слишком сильно развернул корпус.

Он промахнется, это очевидно любому, кто хоть немного понимает в механике движения. Вон та девушка в розовой футболке держит шар так, словно боится его уронить. У неё нет ни шанса выбить страйк. А вон тот мужчина в деловом костюме, который пришел сюда, судя по всему, прямо с работы, смотрит на экран с таким напряжением, будто от результата этого броска зависит его дальнейшая карьера. Люди.

Обычные, простые, смертные люди, со своими маленькими радостями и большими тревогами. И она среди них, в этом шумном зале, в этой нелепой обуви, которую ей только предстояло надеть. Как она до этого дошла?

Алексей, напротив, чувствовал себя здесь как рыба в воде. Это была его стихия. Шумная, простая, понятная, лишенная всякого пафоса и претенциозности. Он небрежно кивнул администратору за стойкой, обменялся парой шуток с компанией за соседним столиком, хлопнул кого-то по плечу с фамильярностью старого знакомого и, подхватив две пары боулинговых туфель, направился к Белле с видом триумфатора, ведущего за собой плененную королеву на экскурсию по владениям простолюдинов.

В его походке было что-то от победителя, от человека, который точно знает, что делает, и не сомневается в правильности своих действий. Он улыбался легко, открыто, искренне. Эта улыбка, к удивлению Беллы, не вызывала в ней того раздражения, которое обычно вызывали у неё самодовольные улыбки смертных.

Напротив, она чувствовала, как уголки её собственных губ предательски дрогнули, пытаясь сложиться в ответное подобие улыбки, и ей пришлось приложить усилие, чтобы сохранить ледяное выражение лица.

Она посмотрела на обувь, которую он ей протянул, с откровенным, ничем не прикрытым ужасом. Это были не туфли. Форменное надругательство над самим понятием обуви, над всем, что она знала о моде, стиле и элементарной эстетике. Грубые, разноцветные красно-сине-желтые, с какими-то нелепыми полосами, которые, казалось, были расположены в случайном порядке, без всякой логики и смысла, с неестественно широкими, словно расплющенными носами, они выглядели так, будто их создавали специально для того, чтобы унизить всякого, кто осмелится их надеть.

Шнурки, завязанные в какие-то немыслимые узлы, свисали неровными петлями, и Белла невольно задумалась о том, сколько рук, сколько ног, сколько поколений смертных прикасалось к этой обуви до неё. Мысль эта была настолько отвратительной, что она едва не поморщилась. Подошва, судя по всему, была сделана из материала, который позволял скользить, но не давал упасть, технология, до которой эльфийская цивилизация почему-то не додумалась, возможно, потому, что никогда не испытывала потребности в столь специфическом сочетании свойств. Кожа была потертой, местами потрескавшейся, а пятка изнутри слегка стоптана, что говорило о том, что эти туфли носили сотни, а может быть, и тысячи раз, прежде чем они попали в руки эльфийской принцессы.

Белла перевела взгляд с туфель на Алексея, потом снова на туфли, потом снова на него. В её глазах читался немой вопрос, полный такого искреннего, глубокого недоумения, что Алексей едва сдержал рвущийся наружу смех. Это был взгляд человека, который впервые в жизни столкнулся с чем-то настолько абсурдным, что его мозг отказывался обрабатывать полученную информацию. Такой взгляд мог быть у астронома, который, изучив тысячи звездных карт, вдруг обнаружил, что небо над головой всего лишь нарисованный потолок.

Такой взгляд мог быть у философа, которому после десятилетий размышлений о смысле бытия сообщили, что ответ сорок два, без всяких объяснений. В этом взгляде было всё: и оскорбленное достоинство, и недоверие, и отчаянная надежда на то, что всё это лишь дурная шутка, которая сейчас закончится.

— Это обязательно? — спросила она тоном, которым королевы объявляют смертные приговоры, ледяным, чеканным, не допускающим возражений, но в глубине которого все же угадывалась едва заметная дрожь надежды на отрицательный ответ. Каждое слово было произнесено четко, раздельно, с той особой интонацией, которая не оставляла сомнений: перед вами существо, привыкшее повелевать, существо, которое не просит, а ставит перед фактом, существо, чье слово — закон. И всё же в самой глубине её голоса, где-то под слоем льда и стали, можно было различить нечто, похожее на растерянность. Она не привыкла оказываться в ситуациях, которые не контролировала, и это отсутствие контроля пугало её, заставляло насторожиться, как дикого зверя, впервые попавшего в клетку.

— Абсолютно, — ответил он, всё-таки улыбнувшись широко, открыто, совершенно искренне. — Это часть ритуала. Дресс-код, если хочешь. Без них тебя не пустят на дорожку. И, поверь, в них есть своя магия.

— Магия? — Она скептически изогнула бровь, и это движение было исполнено такого аристократического презрения, что могло бы испепелить целый легион простолюдинов. В её исполнении даже это простое мимическое движение выглядело как произведение искусства, как отточенный веками жест, несущий в себе столько смысла, сколько иной смертный не смог бы выразить и тысячью слов. — В этом... предмете?

Она произнесла слово «предмете» с такой интонацией, с какой другой человек сказал бы «в этом отбросе» или «в этом порождении хаоса». В её голосе было столько искреннего недоумения, что Алексей на мгновение почувствовал что-то вроде укола совести, но лишь на мгновение. Он знал, что делает, и был уверен, что этот опыт, каким бы шокирующим он ни казался сейчас, пойдёт ей на пользу.

В конце концов, не каждый день эльфийская принцесса получает возможность побыть простым смертным, и не каждый день простой смертный получает возможность показать эльфийской принцессе, что в простоте есть своя, особая магия.

— Магия смирения, — пояснил он, ничуть не смутившись. — Ты надеваешь их и становишься простым смертным. На время игры, разумеется. В них все равны. И президенты, и уборщики, и древние эльфийские принцессы. Никаких привилегий, никакой магии, никакого статуса. Только ты, дорожка и кегли.

Он говорил это легко, с улыбкой, но в его словах, если прислушаться, звучала определенная философия. Философия равенства, которая была так чужда Белле, выросшей в мире, где статус и происхождение определяли всё, где древность рода была не просто предметом гордости, но мерилом ценности существа как такового.

Идея о том, что можно надеть нелепую обувь и стать равным всем остальным, казалась ей одновременно абсурдной и... заманчивой. Это было похоже на предложение сбросить тяжелый плащ, который она носила всю свою жизнь, и хотя бы на час почувствовать легкость бытия, не обремененного тысячелетиями наследия. Но признаться в этом — даже самой себе — было выше её сил.

Белла поджала губы, и в её взгляде промелькнуло нечто, похожее на мучительную внутреннюю борьбу. С одной стороны, самоуважение требовало немедленно развернуться и уйти, оставив это место, этого человека и эту нелепую обувь в прошлом, как дурной сон, который рассеивается с первыми лучами утреннего солнца.

С другой — что-то, чему она пока не могла дать определения, удерживало её на месте, словно невидимая рука легла ей на плечо, не давая сдвинуться с места. Возможно, это было любопытство, которое всегда было её слабостью, её тайным пороком, заставлявшим её совершать поступки, не подобающие её статусу.

А возможно — нежелание признавать поражение, отступать перед трудностью, сдаваться перед лицом испытания, каким бы нелепым оно ни было. Так или иначе, она всё же сняла свои изящные туфельки, и каждое движение её рук было исполнено такой грации, такой отточенной веками плавности, словно она совершала священнодействие, а не переобувалась в разгар шумного зала.

Она расстегнула маленькие серебряные пряжки, аккуратно поставила туфельки рядом с собой, носками наружу, и на мгновение задержала на них взгляд, словно прощаясь с частицей своего мира перед тем, как шагнуть в чужой, неведомый.

Переобувшись, она брезгливо пошевелила пальцами, проверяя, насколько ужасно ощущается эта обувь на самом деле, и осторожно встала. Выражение её лица было таким, будто она наступила босой ногой в нечто неописуемое, холодное и склизкое. Материал внутри оказался жестким, шершавым, совершенно не похожим на мягкую кожу, к которой она привыкла, а сама обувь сидела так, словно была сделана не по ноге, а по какому-то усредненному стандарту, не учитывающему индивидуальных особенностей.

Она сделала осторожный шаг, потом другой, чувствуя, как подошва скользит по полу, создавая ощущение неустойчивости, которое было ей глубоко неприятно. Но Алексей не дал ей времени на страдания и рефлексию: он уже вел её к их дорожке, туда, где на специальной металлической стойке, словно молчаливые стражи, ждали разноцветные шары, поблескивающие в свете неоновых ламп своими идеально отполированными боками.

Каждый шар казался маленькой планетой, застывшей в ожидании своего часа, и Белла невольно задержала на них взгляд, оценивая вес, цвет и, возможно, скрытые свойства.

Он объяснил правила — просто, коротко, без лишних деталей, зная, что его спутница схватывает всё на лету, как губка впитывает воду. Десять кеглей, шар, два броска, счёт на экране, в конце игры — победитель и проигравший. Всё просто, всё понятно, всё подчинено логике, которая не требовала ни магических способностей, ни вековой мудрости, ни глубоких философских знаний. И именно эта простота, эта примитивная ясность правил казалась Белле одновременно отталкивающей и интригующей.

Она привыкла к сложности, к многослойности, к тому, что за каждым явлением скрывается бесконечная цепочка причин и следствий, уходящая в глубь времен. А здесь всё было иначе: здесь всё было на поверхности, и это было... странно. Странно, но любопытно.

Белла слушала с видом антрополога, изучающего ритуалы дикого племени, — с холодным интересом и легкой брезгливостью, — но в глубине её грозовых глаз, где-то на самом дне, уже загорелся крошечный огонёк азарта, который она изо всех сил пыталась скрыть. Этот огонёк был похож на далекую звезду, которая только-только начинает разгораться в ночном небе, на первый проблеск света в непроглядной тьме.

Она сама не заметила, как её дыхание стало чуть более частым, а сердце забилось чуть быстрее, — нет, не от волнения, а от предвкушения, от ощущения того, что сейчас произойдет что-то новое, что-то, чего она еще никогда не испытывала. И хотя внешне она оставалась всё тем же ледяным изваянием, внутри неё уже происходили процессы, которые она не могла контролировать, как ни старалась.

Она выбрала самый тяжёлый шар, чёрный, с серебристыми вкраплениями, напоминающими звезды на ночном небе, и, не дожидаясь дальнейших объяснений, решительно вышла на дорожку. Её походка была грациозной и плавной, совершенно не подходящей для этого места, — казалось, она не идет по скользкому полу боулинга, а шествует по мраморным полам древнего дворца, где каждый её шаг отдавался эхом в высоких сводах.

Несколько человек за соседними столиками невольно обернулись, чтобы посмотреть на неё, — на эту странную, неземную фигуру, которая выглядела здесь настолько чужеродно, насколько это вообще было возможно. Алексей открыл было рот, чтобы предупредить её о чем-то важном, но она уже вскинула руку с шаром, и он почувствовал, как воздух вокруг неё едва заметно завибрировал.

Волосы на его руках встали дыбом, а где-то на периферии слуха возник тонкий, едва уловимый звон, похожий на пение стекла на грани разрушения. Это было то самое ощущение, которое он уже испытывал однажды, когда Белла в его присутствии использовала магию, — ощущение того, что сама реальность вокруг неё истончается, готовая подчиниться её воле. Она собиралась использовать магию. Это было очевидно.

— Стой! — Его голос прозвучал резче, чем он хотел, прорезав гул зала, как нож прорезает масло, и на мгновение ему показалось, что даже музыка на секунду стихла, уступив место его окрику.

Белла обернулась, и в её глазах промелькнуло нечто, похожее на оскорблённое достоинство, смешанное с искренним недоумением. Её прервали. Её, существо, способное повелевать стихиями, остановили на полпути, как какого-то нерадивого ученика, как ребенка, который тянется к горячей плите.

В её взгляде читался немой вопрос, полный такого холодного, сдерживаемого гнева, что другой человек на месте Алексея, вероятно, уже попятился бы. Но он стоял на месте, глядя ей прямо в глаза, и в его взгляде не было ни страха, ни извинения, ни сомнения. Только спокойная уверенность человека, который знает, что поступает правильно.

— Почему? — спросила она, и в её голосе прозвучала сталь. — Это простое направленное усилие. Я могла бы выбить все кегли разом, даже не касаясь шара. Одной мыслью. Это заняло бы меньше секунды.

Она не хвасталась. Она констатировала факт. И в этом было всё: существо, говорящее с ним, действительно могло бы уничтожить эти кегли, не прикасаясь к ним, — и не только кегли. Ей не нужно было доказывать свою силу, она была очевидна, как очевиден восход солнца каждое утро. Но именно поэтому Алексей и настаивал на своём. Именно поэтому он хотел, чтобы она попробовала сделать это как обычный человек — потому что в этом, и только в этом, заключался смысл всего мероприятия.

— Именно поэтому, — ответил он, подходя ближе и останавливаясь на безопасном, но всё же достаточно близком расстоянии. — В этом и смысл. Попробуй сделать это как человек. Без чар, без заклинаний, без вековой практики управления энергией. Просто ты, твоя рука и этот шар. Это честная игра, Белла. А честная игра — это когда у всех одинаковые правила.

Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, словно пыталась понять, где в его словах скрыта ловушка, какой подвох он готовит, чего от неё на самом деле хочет. В её глазах читалось недоверие, смешанное с любопытством, — опасное сочетание, способное привести к непредсказуемым последствиям.

Она не привыкла к тому, чтобы кто-то устанавливал для неё правила, не привыкла к тому, чтобы её ограничивали, не привыкла к тому, чтобы у неё что-то запрещали. И всё же в его словах было что-то, что заставило её остановиться. Возможно, это было слово «честная». Честность была понятием, которое она, несмотря на все свои недостатки, уважала.

Честность была тем редким качеством, которое она ценила даже в смертных. И сейчас, глядя в глаза Алексею, она видела эту честность — простую, незамутненную, не требующую доказательств.

Она неохотно кивнула, возвращая контроль над собой, и вложила пальцы в отверстия шара. Он был тяжелым, — она это чувствовала, — но не настолько, чтобы доставить ей неудобство. Сделав шаг вперёд, она попыталась воспроизвести то движение, которое видела у других игроков, — замах, плавный шаг, бросок.

Но то, что у других выглядело естественно и просто, у неё получилось... катастрофично. Шар, пущенный слишком слабо и под совершенно неправильным углом, лениво прокатился несколько метров, вильнул в сторону, сбил одну-единственную кеглю на самом краю соседней дорожки и, жалобно стукнувшись о деревянный борт, замер в желобе. Этот звук — глухой, окончательный, неумолимый — прозвучал в её ушах как приговор.

Компания на соседней дорожке, которая как раз заканчивала свой бросок, замерла в недоумении, уставившись на чужой шар, непонятно как оказавшийся на их территории, а потом разразилась громким, искренним хохотом.

Этот смех, такой человеческий, такой беззаботный, такой обидный в своей простоте, прокатился по залу, казалось, многократно усилившись. Белла застыла на месте, как изваяние, и её щёки — впервые за несколько тысячелетий — тронул лёгкий румянец.

Она не знала, что такое смущение, но это чувство было именно оно, и оно ей категорически, всецело не нравилось. Это было нечто новое, незнакомое, глубоко неприятное — ощущение того, что ты оказался не на высоте, что ты выглядел глупо, что над тобой смеются. И это было невыносимо.

Это было невыносимо. Она, владеющая силами, способными раскалывать континенты, способными изменять русла рек и стирать с лица земли целые города, только что опозорилась перед толпой смертных, сбив одну-единственную кеглю на чужой дорожке. Она, чье имя произносили с трепетом и благоговением, чьи приказы исполнялись беспрекословно, чья мудрость считалась неоспоримой, — она только что стала предметом насмешек для компании молодых людей, которые, вероятно, не смогли бы даже произнести её настоящего имени.

Смех компании звучал в её ушах, как приговор, как насмешка самой судьбы, а румянец на щеках разгорался всё сильнее, превращаясь в настоящий пожар.

Ей хотелось провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, исчезнуть из этого места, из этого мира, из этой реальности. И в то же время ей хотелось развернуться и испепелить эту смеющуюся компанию одним взглядом, — но она сдержалась. Каким-то чудом, каким-то невероятным усилием воли, она сдержалась.

Алексей подошёл к ней сзади, стараясь не смеяться, хотя в его глазах плясали самые настоящие чёртики, выдавая его с головой. Он знал, что смеяться сейчас нельзя, что это может ранить её гордость настолько глубоко, что она больше никогда не захочет иметь с ним дело. Но, боги, как же ему было трудно сдерживаться!

Вся эта ситуация была настолько нелепой, настолько комичной, настолько выходящей за рамки всего, что он мог себе представить, что его губы сами собой расплывались в улыбке, а из груди рвался смех. И всё же он сдержался, потому что понимал: для неё это не шутка. Для неё это испытание, вызов, борьба с самой собой. И он не имел права смеяться над этим.

— Не расстраивайся, — произнёс он, и его голос прозвучал у самого её уха, тёплый и обволакивающий. — У всех, кто впервые, так. Это нормально. Главное — правильная стойка и движение. Давай попробуем ещё раз. Я помогу.

Она хотела возразить, сказать, что не нуждается в помощи, что она существо, способное одним усилием мысли обрушить небоскрёб, что весь этот жалкий зал с его неоновыми огнями и хохочущими смертными — лишь пыль под её ногами. Слова уже были готовы сорваться с её губ, острые, как клинки, холодные, как зимняя стужа. Но вместо этого, к своему собственному изумлению, она лишь коротко кивнула.

Этот кивок стоил ей больше, чем любое сражение, любое заклинание, любое испытание, через которое она прошла за свою долгую жизнь. Это было признанием — пусть крошечным, пусть невысказанным, но все же признанием того, что ей нужна помощь.

Что она, всемогущая эльфийская принцесса, не может справиться с простым боулинговым шаром без поддержки смертного. И это признание было для неё почти болезненным.

Взяв новый шар — на этот раз чуть легче, сантиментов ради, — она почувствовала, как его ладонь накрыла её руку. Прикосновение было неожиданно тёплым, обжигающе тёплым, и по её телу пробежала дрожь, которую она не смогла объяснить, как ни пыталась. Это была не магия, не заклинание, не какое-то внешнее воздействие.

Это было что-то иное, что-то, исходящее изнутри, что-то, что она не испытывала уже очень, очень давно. Он встал сзади, почти вплотную, его дыхание коснулось её шеи, и весь мир — грохочущий, мигающий, пахнущий маслом мир боулинга — на мгновение сузился до этой единственной точки контакта.

Она слышала его дыхание, чувствовала тепло его тела, ощущала, как его грудная клетка поднимается и опускается в такт её собственной. И это ощущение близости было настолько сильным, настолько всепоглощающим, что она на мгновение забыла, где находится и что делает.

Его вторая рука легла на её талию, корректируя положение тела, и Белла почувствовала, как внутри неё что-то сжалось, а потом медленно, сладко отпустило.

Это было странное, незнакомое ощущение — ощущение того, что тебя направляют, ведут, заботятся. Ощущение, которого она не испытывала уже много тысяч лет, с тех пор, как покинула родные чертоги, с тех пор, как последний раз позволяла кому-то прикоснуться к себе с такой... нежностью. Она не привыкла к этому.

Она не привыкла к тому, что кто-то может быть так близко, так тепло, так по-человечески близко. И это пугало её. Пугало до дрожи, до головокружения, до того, что её сердце — древнее, мудрое, повидавшее столько, сколько не видел ни один смертный, забилось быстрее, как у какой-нибудь юной смертной девушки на первом в её жизни свидании.

— Расслабься, — прошептал он, и его шёпот прозвучал у самого её уха, такой близкий, интимный, что у неё перехватило дыхание. — Не борись с шаром. Почувствуй его вес. Позволь ему вести тебя, а не наоборот. А теперь плавно, по дуге...

Он вёл её руку, и его движения были уверенными, мягкими, но настойчивыми. Вперёд, назад, ещё раз — как маятник, как танец, как заклинание, творимое без слов. Белла, привыкшая всё контролировать, всегда и во всём полагаться только на себя, впервые в жизни позволила себе подчиниться. Полностью. Без остатка.

Она ощущала тепло его тела, слышала его дыхание, чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, но ровно, в такт её собственному, которое, к её ужасу, тоже начало сбиваться с привычного ритма. Её мысли, обычно ясные и точные, как математические формулы, стали путаться, расплываться, терять четкость. Она не могла сосредоточиться ни на чём, кроме этого прикосновения, кроме этого тепла, кроме этого странного, незнакомого ощущения, которое растекалось по всему её телу, как тёплое вино.

Она попыталась вспомнить, когда в последний раз кто-то прикасался к ней так. По-настоящему. Без страха, без подобострастия, без корысти. Она перебирала в памяти лица, голоса, прикосновения, но всё это было далеко, всё это было в другой жизни, в другом мире, который уже давно перестал существовать.

Её родители, наставники, собратья. Все они прикасались к ней с уважением, с почтением, с осознанием того, кем она является. Но никто не прикасался к ней так, как этот смертный, с теплотой, с той особой, человеческой нежностью, которая не знает ни иерархий, ни расстояний, ни вековых барьеров. И это было... ошеломляюще. Это было как удар, как откровение, как внезапное прозрение, которое переворачивает всё с ног на голову.

И в этот момент, стоя в нелепой обуви на скользком полу, сжимая в руке разноцветный шар, окружённая грохотом и криками, она вдруг поняла нечто очень важное.