Покойник из гроба

— А кто же?

— А вот тут, — Глазков отставил кружку и подался вперёд, — третье, и самое для вас любопытное. Вы мне описали яму: разрыт весь холм, доски сложены, гвозди вынуты клещами. Наши так не копают. Наши роют боковой лаз, узкий, в аршин, — им надо до гроба добраться с торца, вскрыть крышку с ног, а не сверху. Зачем весь холм-то разворачивать? Лишняя работа, лишний шум. А ваш человек разрыл могилу начисто, открыл гроб целиком, как будто ему не тело нужно было, а вид. Так копает не вор и не гробокопатель. Так копает либо могильщик, которому спешить некуда и которого ночью не спугнёшь, либо человек, которому нужно было не унести, а увидеть.

— Убедиться, — тихо сказал Вересов. — Что в гробу пусто.

— Именно, — кивнул Глазков. — И вот тут я вас спрошу, сударь, уже как прозектор: а с чего вы взяли, что в гробу вообще кто-то лежал?

Макар, до того старавшийся слиться с банками, не выдержал:

— Как это с чего? Хоронили же! Вдова, наследники, доктор засвидетельствовал...

— Доктор, — повторил Глазков с таким выражением, с каким повторяют слово, утратившее всякий смысл. — А знаете ли вы, кто засвидетельствовал смерть Мирона Прохоровича Сыча? Некто Фролов, Эраст Пантелеймонович. Частный врач с Гороховой. В анатомическом театре о нём ходит поговорка: «Фролов засвидетельствует всё, что угодно, кроме собственной смерти, и то лишь потому, что не успеет». Торгует свидетельствами, как лавочник мылом. Я, когда услышал про смерть Сыча, удивился: человек за три дня до того самолично на дворе тюки ворочал и торговался так, что слышно было на Гороховой. Апоплексический удар, говорите? Ну-ну. От вскрытия, разумеется, отказались. Ибо вскрытие, сударь, — вещь честная: оно разом отличает, что было и чего не было.

Глазков отставил кружку и прошёлся по препараторской, заложив руки за спину, как ходил когда-то перед анатомическим столом, читая лекцию.

— Я, Вересов, тридцать лет на одном месте, и сюда, — он обвёл глазами стены, — приносят не только тела, но и сплетни. А сплетня, скажу я вам, у нас бывает правдивее иного протокола: её не подчищают. Так вот, про доктора Фролова сплетня ходит давно и одна. Продажный человек. Не то что свидетельство продаст — он вам и смерть подпишет, и воскресение, была бы цена. И я, грешным делом, ещё в сентябре, как прослышал, что Фролов к Сычу зачастил, подумал: не к добру это соседство. Сыч тогда уже по уши в долгах был, по Гороховой только и разговору, что «Сыч-де Шустову последнюю рубаху должен». А Фролов, — Глазков остановился и поднял палец, — Фролов без выгоды и за порог не ступит. Значит, выгода у него в доме Сыча была. И выгода эта, — он понизил голос, — по всему, пахла не микстурой, а могилой. Доктор при покойнике — это либо к смерти, либо от смерти. А Фролов, я вам доложу, был как раз из тех, кто смерти навстречу идёт не со скорбью, а с расчётом.

— Вы хотите сказать, — медленно проговорил Вересов, — что Фролов мог сам всё это подстроить? И смерть Сыча — его рук дело?

— Я хочу сказать, — отозвался Глазков, снова садясь к кружке, — что когда вы, сударь, докопаетесь до дна этой могилы, — а вы докопаетесь, я вас знаю, — то на дне, попомните моё слово, окажется не один человек. Такие дела, как это, в одиночку не обделываются. Тут и доктор, и вдова, и сам «покойник», и, небось, ещё кто-нибудь, кого мы пока и не видим. Потому как мнимая смерть — она, братец, как фотография: один снимает, другой проявляет, а третий, глядишь, и продаёт. И вот этот третий-то и есть самый опасный. Его-то и ищите.

— Пётр Аркадьевич, — заговорил Вересов, подавшись вперёд, — вы ведь не просто так об этом заговорили. Вы что-то знаете.

— Я знаю, что у Сыча были долги, — ответил Глазков спокойно. — У кого их в купечестве нет, долгов-то. Но у Сыча, сказывают, их было больше, чем у иного в кармане ассигнаций. А мёртвого от живого, Вересов, отличают всего три вещи: холод, бледность и отсутствие долгов. У Сыча долги, как видите, имелись в избытке. Стало быть, по всем приметам — живёхонек.

Он усмехнулся собственной шутке, но глаза его за пенсне оставались серьёзными.

— И вот вам, на закуску, самое пикантное, — прибавил он, понизив голос. — Намедни ко мне заходил господин, представился агентом страхового общества «Россия». Фамилия, кажется, Вешняков. И всё выпытывал: можно ли, дескать, по науке распознать мнимую смерть? Как человек, который не умер, а уснул — опий там, настойка, летаргия? И записывал, дурак, каждое моё слово в книжечку. Я ему и сказал: науке, сударь, это ведомо. Есть средства, от коих человек цепенеет, холодеет и дыханием не дышит — а сердце, поди ж ты, бьётся, только тихо, как мышь под снегом. Он слушал, кивал, благодарил. А я, проводив его, подумал: зачем страховому агенту, которому с покойников ни гроша, наука о мнимой смерти? А затем, выходит, что и ваш заказчик, Вересов, подозревает: Сыч не умер. Страховому обществу выгодно, чтоб покойник оказался живым, — тогда и платить вдове не надо, и полис их в целости.

В препараторской стало очень тихо. Макар смотрел на Вересова круглыми глазами, и даже банки, казалось, прислушались.

— Выходит, — медленно произнёс Вересов, — меня наняли не булавку искать. Меня наняли доказать, что покойник жив, а булавка — лишь предлог.

— А может, и не предлог, — возразил Глазков. — Может, и булавку им жалко: пятнадцать тысяч всё ж таки. Но заказ ваш, сударь, двойной, и это я вам говорю как человек, который в страховых обществах не состоит, а состоит в прозекторах. Вам платят за покойника, а надеются на живого. И вот что я вам скажу напоследок, Вересов, уже не как прозектор, а как ваш старый наставник: разберитесь, кого из них вы ищете. Ибо искать живого среди мёртвых — занятие богопротивное, а мёртвого среди живых — ещё хуже.

Вересов поднялся, поблагодарил и, уже взявшись за дверь, обернулся.

— Пётр Аркадьевич, — спросил он, — а ежели бы вам, при всём вашем опыте, предложили отличить на глаз: умер человек или только прикинулся?

Глазков поправил пенсне и посмотрел на Вересова поверх стёкол.

— Я бы, сударь, посадил его на стул и заговорил с ним о его долгах, — усмехнулся он. — Мёртвый о долгах молчит. А живой — непременно выдаст себя. Хоть глазом дёрнет, хоть веком. Смерть, знаете ли, от всего избавляет, но от векселей не спасает даже она.

От анатомического театра до Лиговки было недалеко, и Вересов, вместо того чтобы сразу ехать домой, велел извозчику поворачивать к похоронной конторе Митрофана Селивёрстова. Глазков, провожая его, черкнул на клочке адрес и прибавил напутствие: «Скажешь, что от меня. И смотри, ничего у него не покупай — он тебе и венок, и гроб, и место на кладбище продаст, а ты ещё и спасибо скажешь».

Похоронная контора помещалась на Лиговке, в полуподвале, и вывеска над нею — «М. Селивёрстов. Гробы, венки и прочее убранство» — была намалёвана такими строгими буквами, будто покойников здесь не провожали, а принимали в гимназию. Внутри пахло стружкой, лаком и кипарисом, вдоль стен стояли гробы — от простых, сосновых, до дубовых, с серебряным позументом, — и среди всей этой мебели, за конторкой, сидел сам хозяин: маленький, сухой, с лицом плакальщика и с глазами, которые смотрели на вошедших живо и цепко, как два буравчика, — не к лицу своему, да и не к месту.

— Господин Селивёрстов? — спросил Вересов.

— Митрофан, — поправил хозяин, не вставая. — А вас, выходит, Пётр Аркадьевич прислал. Он вчерась вечером ко мне заходил, чай пили. Сказал: придёт к тебе, Митрий, фотограф, будешь ему свидетелем по могильному делу. — Он усмехнулся, и от этой усмешки лицо его сделалось ещё больше похоже на плакальщика, который вдруг вспомнил смешное на похоронах. — Садитесь, господа. Чай? Самовар у меня, извините, наготове, только кипяток нынче — по покойникам.

— По покойникам — это я уже понял, — отозвался Вересов, садясь на табурет, с которого предварительно снял венок. — Вы, говорят, человек, который знает про ночную жизнь Волкова кладбища больше любого сторожа.

— Сторожа, — фыркнул Митрий. — Сторожа на кладбище спят. А мы, сударь, не спим, у нас служба ночная. Только вы не подумайте дурного: мы не воровством промышляем, а наукой. Тела для анатомического театра возим — покойников безродных, что иначе так бы и сгнили без пользы. Спросите хоть у Петра Аркадьевича: благодаря нам его студенты в живых не резались. А это, доложу я вам, богоугодное дело, хоть и ночное.

Макар, замерший у двери между двумя гробами, тихонько икнул и перекрестился на всякий случай — то ли на Митрия, то ли на гробы, то ли на науку.

— В ночь с седьмого на восьмое, — перешёл к делу Вересов, — на Волковом разрыли могилу купца Сыча. Гроб вскрыли, а гроб пуст. Не ваши ли люди?

Митрий выпрямился, и глаза его посерьёзнели.

— Не наши, — твёрдо ответил он. — И вот вам моё слово, фотограф, а слово моё в этих делах — как закладная: дороже не бывает. Наши работают по воскресеньям и четвергам, и свежих богатых могил не трогают. У нас, сударь, своя вера: свежая богатая могила — это вдовы в трауре, полиция на цыпочках и газеты в сенсациях. А нам, извините, шум не надобен. Тело тихое — кража тихая. За бриллианты же, — он понизил голос, — вешают. И мои люди это знают лучше «Отче наш».

— А кто, по-вашему, тогда? — спросил Вересов.

— А вот тут, — Митрий подался вперёд и сложил руки на конторке, — я вам скажу то, чего полиция не слыхала, потому как полицию мы, сами понимаете, не жалуем. В ту ночь мой человек был у северных ворот — не по нашему делу, а по своему, мимо шёл. И видал он крытый возок. Стоял возок у ворот, покуда сторож обход делал. А на козлах сидел, — Митрий сделал паузу, — не извозчик. Кучер господский, в кафтане с галуном. Значит, не воры приезжали, не голытьба с ломами. Приезжал господин, у которого свой выезд и свой кучер. А господин, у которого свой выезд, могил сам не роет — он для того людей возит. И копали, доложу вам, не могильной лопатой. Могильная лопата — она широкая, ею холм вертят, как хотят. А там земля вынута ровно, пластами, будто хлеб резали. Так роет сапёрная лопатка, короткая, с заступа. Такие, сударь, в армейском обозе возят, а не на кладбище. Вот и судите сами, кто это был: господин с выездом да при нём человек с сапёрной лопатой. Это вам, фотограф, не воровская работа. Это работа злая и обдуманная.