Восставший из пепла Том 2 Пламя и Пепел

Ярослав Северцев

Восставший из пепла Том 2 Пламя и Пепел

ГЛАВА 1: «ВЫЗОВ»

Радогор стоял у окна в своей комнате и смотрел на закат. Небо над Академией Чёрного Клена горело багровым — таким же, как кровь, которую он пролил в Змеином лесу. Три дня прошло с той охоты. Три дня, как он поглотил ликотроф медведя двадцатого уровня и стал сильнее. Три дня, как внутри него поселилась новая сила — тягучая, горячая, медленная, как дыхание древнего зверя, спящего в берлоге.

Он сжал кулак и посмотрел на свои пальцы. Мышцы на руках стали плотнее, рельефнее. Не намного — тело Михаила всё ещё было тощим, подростковым, недоразвитым проклятыми отварами, которыми его пичкали в детстве. Но изменения были заметны. Медвежья сила не давала ему просто так раздавить камень, но добавляла жёсткости ударам. Теперь, если он вкладывался по-настоящему, кости могли хрустнуть. Его собственные — тоже. Он чувствовал это каждой клеткой.

Но страх тоже чувствовал.

«Шереметьев вернулся», — напомнил Михаил внутри. Его голос был тихим, испуганным. Он всегда становился таким, когда речь заходила о врагах из высших родов.

«Я знаю», — ответил Радогор.

Он знал. Слухи разлетелись по Академии в тот же вечер, когда Шереметьев переступил порог главных ворот. Парень шёл с высоко поднятой головой, в новом мундире с золотым шитьём, и за ним, на полшага позади, маячил сухой, как жердь, человек в чёрном. Наставник, которого прислал Верховный князь. Личный учитель для сына.

Радогор принюхался, вспоминая тот вечер. Запах Шереметьева изменился. Раньше от него пахло железом, потом и дешёвым маслом для волос — обычный студент, самоуверенный, но пустой. Теперь от него шёл запах магии, прокалённой, острой, как лезвие, только что вытащенное из горна. И ещё что-то новое — землистая нота, приторно-сладкая, как перегной. Шереметьев не просто тренировался с наставником. Он принял ликотроф. И не один.

«Он поднял уровень, — сказал Михаил. — И он хочет твоей смерти. При всех. Он поклялся».

— Он слаб, — вслух сказал Радогор, и голос его прозвучал ровно, без дрожи.

Но внутри, где-то глубоко, в той части сознания, которую он не контролировал до конца, шевельнулось сомнение. Он видел Шереметьева на построении. Видел его походку — изменившуюся, более тяжёлую, уверенную. Видел его глаза — они больше не были наглыми, как раньше. Они стали холодными, расчётливыми.

«Ты недооцениваешь его, — подумал Михаил. — Ты всегда недооцениваешь тех, кто ниже тебя по рождению. Но он уже не ниже. Он принял ликотрофы. У него был месяц. У тебя — только твоя память и медвежья сила».

Радогор промолчал. Он не любил признавать правоту, особенно когда она исходила от мальчишки, которого он считал слабым.

Сзади скрипнула дверь.

Радогор обернулся. На пороге стоял Корней Всеволодович. Старик выглядел уставшим — под глазами залегли тени, лицо было серым, как пепел. Он вошёл, закрыл за собой дверь и сел на единственный стул, стоявший у стены, даже не спросив разрешения.

— Ты знаешь, зачем я пришёл, — сказал он.

Радогор кивнул.

— Шереметьев официально вызвал тебя на дуэль. Завтра на полигоне. При всех студентах и преподавателях. Князь Разумовский дал разрешение, потому что не мог отказать Верховному.

— Я приму вызов.

— Нет, — жёстко сказал Корней Всеволодович. — Ты откажешься.

Радогор посмотрел на старика долгим, спокойным взглядом. Внутри зашевелилось раздражение — он не привык, чтобы ему приказывали. Даже те, кто помогал ему.

— Почему?

— Потому что он сильнее тебя.

— Я убил медведя двадцатого уровня.

— Ты добил его, пока Сабуров держал его внимание. Ты поглотил его ликотроф, потому что он уже был мёртв. Ты не дрался с ним один на один. — Корней Всеволодович качнул головой. — А Шереметьев за месяц поднялся с пятнадцатого до восемнадцатого ранга. Он принял три ликотрофа. Огненные, земляные — боевые. Его наставник — Василий Долгорукий. Ты слышал это имя?

Радогор помолчал. Имя было знакомым. Долгорукие — старый род, один из тех, кто стоял у истоков империи. Василий Долгорукий был магом сорок пятого уровня, личным наставником Верховных детей, когда те достигали совершеннолетия. Говорили, что он ни разу не проиграл бой за последние тридцать лет. И если он взялся обучать Шереметьева, значит, Верховный князь вложил в сына не просто деньги — он вложил свою репутацию.

— Долгорукий научил его технике, которой нет в учебниках, — продолжил старик. — Сочетание огня и земли. Он использует землю как катализатор для огня — раскаляет её, а потом взрывает. Это смертельно на короткой дистанции. Если он подойдёт к тебе ближе чем на пять шагов, он сможет разорвать тебя изнутри.

— Я не подпущу его на пять шагов.

— Ты не сможешь этого гарантировать. Он быстрее, чем был. Я видел его тренировку сегодня утром. Он двигается так, будто у него вместо глаз — второе зрение. Долгорукий научил его чувствовать противника через магический фон.

Радогор сжал челюсть. Внутри, на задворках сознания, Михаил дрожал — он помнил Шереметьева по родовому поместью. Помнил его кулаки, его насмешки, его власть. Но Радогор не был Михаилом. Он был тем, кто прошёл через сотни смертельных боёв.

— Я не откажусь, — сказал он. — Если я откажусь, меня сочтут трусом. Шереметьев получит право требовать моего изгнания. Верховный князь давит на Разумовского — он уже сделал это один раз, сняв обвинения с сына. Если я проявлю слабость, меня вышвырнут. И тогда я потеряю всё.

— А если ты проиграешь?

— Я не проиграю.

— Ты уже проиграл. — Корней Всеволодович встал, подошёл к окну, встал рядом с Радогором. — Ты проиграл, когда решил, что твоя гордыня важнее твоей безопасности. Я видел это раньше, мальчик. Ты думаешь, что память о прошлой жизни делает тебя неуязвимым. Но у тебя тело шестнадцатилетнего подростка, которое кормили отварами для подавления магии. У тебя есть медвежья сила, но её едва хватает, чтобы выдержать удар. У тебя есть молния, но она спит, потому что ты боишься её выпустить на людях. И ты собираешься выйти против мага восемнадцатого ранга, который тренировался с лучшим наставником империи.

Радогор молчал. Слова старика были острыми, как осколки стекла. Он не привык слышать правду в таком виде. В прошлой жизни никто не смел говорить ему такое — он был сотого ранга, он был богом, он мог уничтожить любого, кто посмеет усомниться в его силе.

Но сейчас он не был богом. Он был изгнанником, который притворялся студентом.

— Я поговорю с Сабуровым, — сказал Корней Всеволодович, разворачиваясь к двери. — Попрошу его отменить дуэль. Скажу, что ты не восстановился после охоты.

— Не надо.

— Я сказал, что сделаю это.

— Не надо, — повторил Радогор, и в голосе его появилась сталь. — Я приму вызов. И я выиграю.

Корней Всеволодович остановился у двери, не оборачиваясь. Долгая пауза повисла в комнате, такая густая, что её можно было резать ножом. Потом старик тихо, почти беззвучно, вздохнул.

— Ты дурак, — сказал он. — Такой же дурак, каким я был в твои годы. Я тоже думал, что могу победить любого, если достаточно сильно захочу. Я тоже ошибался.

Он вышел, и дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

Радогор остался один.

Он стоял у окна, смотрел на закат, и внутри него, под рёбрами, рядом с сердцем, медленно ворочалась фиолетовая молния. Он чувствовал её — не как силу, которую можно призвать в любой момент, а как зверя, который спит, но готов проснуться. Она была там, и она могла спасти его завтра. Если он решится её выпустить. Если он решится раскрыть свою тайну перед сотней студентов и преподавателей.

Но если он выпустит молнию, он станет целью для всех Верховных родов. Его будут ловить, резать, пытать. Он знал это — Радогор Безымянный видел, что случается с теми, кто обладает редкой силой. Их уничтожали. Или делали оружием. И то, и другое означало конец свободы.

«Ты не должен её использовать, — сказал Михаил. — Ты должен победить без неё».

«Я знаю».

«У тебя есть медвежья сила. Ты сильнее физически, чем был месяц назад. Твоя техника — лучше. Ты можешь победить его просто за счёт опыта».

«Могу».

«Но ты боишься».

Радогор не ответил. Потому что Михаил был прав. Он боялся. Не Шереметьева — его он боялся меньше всего. Он боялся собственной гордыни, которая заставляла его принимать вызовы, даже когда он знал, что не готов. Он боялся, что его прошлая жизнь, его память, его опыт — всё это окажется бесполезным перед обычным магом восемнадцатого ранга, который просто лучше подготовлен.

За окном стемнело. Звёзды начали загораться одна за другой. Где-то в коридоре хлопнула дверь, раздались голоса студентов, смех. Обычная ночь в Академии.

А завтра — дуэль.

Радогор отошёл от окна, лёг на кровать и закрыл глаза. Он не собирался спать. Он собирался думать.

В прошлой жизни он победил сотого уровня, потому что никогда не сомневался в себе. Он шёл вперёд, ломая всё на своём пути, не оглядываясь, не жалея. Но в прошлой жизни у него были ресурсы: лучшие зелья, лучшие наставники, бесконечные ликотрофы, которые добывали для него охотники. Он был князем, у него была власть, деньги, армия.

Сейчас у него не было ничего, кроме памяти и тела, которое он пытался восстановить из руин.

«Я не могу проиграть, — сказал он себе. — Если я проиграю, всё, что я построил, рухнет. Академия вышвырнет меня. Корней Всеволодович отвернётся. Сабуров не сможет помочь. Долгорукий будет иметь право уничтожить меня».

Но даже когда он думал это, в глубине сознания, где-то очень далеко, шевелился страх. Не его — тот, который он подавлял каждый раз, когда думал о завтрашнем дне. Страх Михаила. Страх мальчика, который вырос в тени старшего брата и сильного дяди, который никогда не верил в себя.

«Завтра я покажу ему, кто я на самом деле», — сказал Радогор вслух. И он почти поверил в это.

Ночь прошла в тягучем, беспокойном полусне. Он видел сны, в которых дрался с Шереметьевым, но вместо победы чувствовал, как его тело ломают, как рвутся каналы, как молния внутри гаснет и превращается в пепел. Он просыпался в поту, ловил воздух ртом, смотрел в тёмный потолок и снова закрывал глаза.

К утру он устал больше, чем после любой тренировки.

Когда первые лучи солнца скользнули в окно, он встал. Умылся холодной водой. Надел чистый мундир — тот самый, чёрный, с серебряным кленовым листом. Проверил кинжалы — оба были на месте, один за голенищем правого сапога, второй — в потайном кармане на поясе.

Он вышел из комнаты и пошёл в сторону полигона.

Коридоры были пусты — слишком рано. Но когда он вышел во двор, увидел, что студенты уже собираются. Сотни. Может быть, больше. Все хотели посмотреть на бой между изгоем Потемкиным и наследником Верховного князя Шереметьева.

— Идёт, — прошептал кто-то в толпе.

— Смотри, какой бледный. Боится, наверное.

— А ты бы не боялся? Против Шереметьева? У него теперь личный наставник от Верховных.

Радогор шёл сквозь толпу, и она расступалась перед ним. Не от уважения — от любопытства. Они хотели увидеть, как он упадёт. Или как он победит. И то, и другое было интересно.

Он вышел на полигон.

Шереметьев уже ждал его в центре. На нём был новый мундир — чёрный, но с золотой вышивкой на вороте и рукавах. Кленовый лист на груди блестел золотом, словно его только что отполировали до блеска.

Святослав улыбнулся, когда увидел Радогора. Улыбка была не наглой, как раньше. Она была уверенной. Спокойной. Хищной.

— Ты пришёл, — сказал он, когда Радогор остановился в десяти шагах от него. — Я думал, ты сбежишь.

— Я не бегаю.

— Ты уже бегал. Из своего рода. Из своей земли. Ты всегда бегаешь, когда чувствуешь слабость.

Радогор ничего не ответил. Он чувствовал запах Шереметьева, который изменился до неузнаваемости. Теперь это был запах не просто студента — запах мага, который прошёл через серьёзную подготовку. Пахло землёй, пеплом, и ещё чем-то кислым, резким — магией, которая копилась в груди, готовая выплеснуться наружу.

— Ты убил моего наёмника, — сказал Шереметьев, понижая голос так, чтобы слышал только Радогор. — Я знаю, что это ты. Ты не просто нюхач — ты убийца. Но я докажу это всем. Когда я раздавлю тебя на этом полигоне, твоя тайна умрёт вместе с тобой.

— Ты не раздавишь меня, — спокойно сказал Радогор.

— Посмотрим.

В стороне, у ворот полигона, стоял князь Разумовский. Рядом с ним — Сабуров и Корней Всеволодович. Старик смотрел на Радогора так, будто хотел крикнуть ему, чтобы он остановился, пока не поздно. Сабуров стоял с каменным лицом, сложив руки на груди. Он не верил в победу, но и не пытался остановить.

— Дуэль, — объявил один из преподавателей, старый маг с седой бородой. — Святослав Шереметьев против Михаила Потемкина. Без магии смерти. Победитель определяется по сдаче противника или по невозможности продолжать бой.

Шереметьев усмехнулся.

— Без магии смерти, — повторил он, словно пробуя слова на вкус. — Ты слышал, нюхач? Я не убью тебя. Я оставлю тебя живым. Чтобы ты мучился.

— Начинайте, — сказал преподаватель.

Шереметьев двинулся первым.

Он не стал тратить время на разведку — просто рванул вперёд, быстрее, чем ожидал Радогор. В прошлый раз, на тренировке, он был медленным, грузным, неуклюжим. Сейчас он двигался так, будто земля сама толкала его вперёд, ускоряя шаги.

Радогор едва успел уйти в сторону.

Удар, который должен был прийтись ему в грудь, прошёл мимо, но воздух, сжатый магией, обжёг щёку. Радогор почувствовал, как сила Шереметьева гуляет вокруг него, как невидимая паутина. Магия земли, смешанная с огнём. Долгорукий научил его не просто бить — он научил его окружать противника.

Второй удар пришёл снизу. Радогор подпрыгнул, уходя от земляного шипа, который вырвался из земли прямо у него под ногами. Он приземлился, откатился в сторону и вскочил, выхватывая кинжал.

— Ты быстрый, — сказал Шереметьев, не останавливаясь. — Но быстрый — не значит сильный.

Он взмахнул рукой, и земля вокруг Радогора вспучилась, превращаясь в волну грязи и камней. Радогор отскочил, но не успел — осколок камня врезался ему в плечо, разорвав мундир и кожу.

Боль была острой, реальной. Он стиснул зубы и бросился вперёд, сокращая дистанцию.

Ближний бой. Его единственный шанс.

Но Шереметьев не позволил ему приблизиться. Он использовал землю как щит — стена грязи взметнулась перед ним, отражая удар кинжала. Радогор ударил снова, с другой стороны, но стена следовала за движениями Шереметьева, закрывая его, как живой панцирь.

«Он не даёт тебе подойти, — сказал Михаил. — Он держит дистанцию».

«Я знаю».

Радогор попробовал обойти Шереметьева с фланга, но земля взорвалась у его ног, отбрасывая его назад. Он упал, ударился спиной о землю и потерял кинжал. В тот же миг Шереметьев оказался рядом.

Он не стал бить магией. Он ударил ногой — просто, грубо, с размаху — в рёбра Радогору. Удар был страшным. Медвежья сила помогла выдержать его, но рёбра всё равно хрустнули, и воздух вышибло из лёгких.

— Что, нюхач? — спросил Шереметьев, наступая на его грудь. — Где твоя крутость? Где твоя техника? Ты думал, что сможешь победить меня?

Радогор попытался встать, но Шереметьев придавил его ногой, и он не мог двинуться. Боль в рёбрах была невыносимой.

— Сдавайся, — сказал Шереметьев громко, чтобы все слышали. — Скажи, что ты слабак. Скажи, что ты никто.

Радогор смотрел на него снизу вверх. Внутри, под рёбрами, ворочалась молния. Она была там, готовая вырваться, готовая уничтожить этого наглого щенка, который смел поднять на него руку.

Но если он выпустит её, всё будет кончено.

Он не мог.

— Сдаюсь, — сказал он.

Тишина повисла над полигоном. Шереметьев на секунду замер, не веря своим ушам. Потом рассмеялся — громко, победоносно, так, чтобы слышали все.

— Ты слышали? — крикнул он, обращаясь к толпе. — Нюхач сдался! Потемкин сдался!

Радогор лежал на земле, смотрел в небо и чувствовал, как горечь поражения заполняет его изнутри.

Он проиграл.

ГЛАВА 2: «ПЕРВОЕ ПОРАЖЕНИЕ»

Радогор не помнил, как добрался до лазарета. Боль в рёбрах была такой, что сознание плыло, разрываясь между реальностью и густым, вязким туманом, в котором не было ни времени, ни пространства. Он помнил только обрывки: чьи-то руки подхватили его, когда Шереметьев убрал ногу; он помнил, как Сабуров навис над ним с каменным лицом; он помнил, как Корней Всеволодович, бледный, как полотно, что-то шептал, накладывая блокировку на его каналы.

И ещё он помнил запах Шереметьева. Запах победы. Кислый, сладковатый, приторный — он заполнил его лёгкие и остался там, как ядовитый осадок, который не вытравить ничем.

Очнулся он в лазарете. Комната была маленькой, с высоким узким окном, затянутым бычьим пузырём, и пахло здесь травами, воском и чем-то горьким — лекарствами, которые Корней Всеволодович готовил для пациентов. На тумбочке у кровати стояла глиняная кружка с мутной жидкостью. Рядом — пустой пузырёк.

Радогор попытался приподняться, но рёбра отозвались такой болью, что он рухнул обратно на подушку. Воздух вышибло из лёгких, и несколько секунд он лежал, хватая ртом воздух, как рыба на берегу.

— Лежи, — раздался голос справа.

Он повернул голову. В кресле у стены сидела Варвара. Она выглядела усталой — под глазами залегли тёмные круги, волосы были небрежно заплетены в косу, на коленях лежала раскрытая книга, которую она, видимо, читала, пока он спал.

— Ты здесь, — сказал Радогор. Голос его был сухим, хриплым, как будто он не пил несколько дней.

— Третий день сижу, — ответила она. — Корней Всеволодович разрешил. Сказал, что тебе нужен кто-то, кто будет следить, чтобы ты не свалился с кровати и не сломал себе ещё что-нибудь.

— Третий день? — Он попытался вспомнить, что было после дуэли, но в голове был провал. Только боль, темнота и запах победы. — Что случилось?

— Ты проиграл, — сказала Варвара. Сказала просто, без осуждения, как о факте, который не требует комментариев. — Шереметьев сломал тебе два ребра. Одно из них пробило лёгкое. Корень Всеволодович едва успел наложить блокировку, чтобы ты не захлебнулся кровью. Ты был в беспамятстве почти двое суток.

Радогор закрыл глаза. Воспоминания вернулись — быстрые, болезненные, как осколки стекла. Он вспомнил, как Шереметьев наступил ему на грудь. Как он сказал «сдаюсь». Как смеялась толпа.

— Он оставил меня живым, — сказал он тихо.

— Да. — Варвара закрыла книгу, отложила её в сторону. — Он мог убить тебя. Все знают, что он мог. Но он не стал. Он сказал, что хочет, чтобы ты мучился. Чтобы все видели, что нюхач не способен даже на достойную смерть.

Радогор ничего не ответил. Он смотрел в потолок и пытался понять, что чувствует. Боль была. Унижение — тоже. Но внутри, где-то глубоко, в той части сознания, которую он не контролировал, был холод. Пустота. Он проиграл. Он, Радогор Безымянный, достигший сотого ранга, убивший тысячи врагов, проиграл мальчишке, который ещё три месяца назад был слабым, бездарным выскочкой.

«Я недооценил его, — подумал он. — Я думал, что опыт победит всё. Я думал, что моей техники достаточно».

«Ты был горд, — ответил Михаил. — Горд и самоуверен. Ты не принял всерьёз предупреждения Корнея Всеволодовича. Ты думал, что ты непобедим».

«Я был непобедим».

«Был. Триста лет назад. Сейчас ты — слабый подросток с повреждёнными каналами и медвежьей силой, которой едва хватает, чтобы выдержать удар. Ты не имеешь права быть гордым».

Радогор стиснул зубы. Слова Михаила были горькими, но они были правдой.

— Шереметьев объявил, что ты больше не будешь участвовать в занятиях по боевой магии, — продолжила Варвара. — Он сказал, что если ты появишься на полигоне, он сломает тебе ноги, чтобы ты не мог ходить. Сабуров промолчал. Не защитил тебя.

— Я не ждал защиты.

— Я знаю. — Варвара вздохнула. — Корней Всеволодович сказал, что ты на месяц отстранён от тренировок. Твои рёбра должны срастись, лёгкое — восстановиться. Пока ты не поправишься, ты не сможешь даже нормально дышать, не то что драться.

— Я знаю, — повторил Радогор.

Он попытался сесть снова, но боль в рёбрах была слишком сильной. Он рухнул на подушку, выругавшись сквозь зубы.

— Не геройствуй, — сказала Варвара. — Лежи. Корней Всеволодович сказал, что через неделю ты сможешь ходить. Через две — дышать полной грудью. Через три — может быть, начать тренировки.

— Три недели.

— Если повезёт. Если ты не будешь пытаться вставать раньше времени.

Радогор молчал. Три недели без тренировок. Три недели, пока Шереметьев будет становиться сильнее. Три недели, пока Долгорукий будет копать под него.

— Спасибо, что пришла, — сказал он.

Варвара посмотрела на него долгим взглядом. В её зелёных глазах была смесь усталости и сожаления.

— Я пришла не из жалости, — сказала она. — Я пришла, потому что ты нужен мне.

— Зачем?

— Шереметьев объявил, что все, кто общается с тобой, — его враги. Он сказал это публично, на построении. Теперь все, кто садится с тобой за один стол, рискуют попасть в немилость. Мне всё равно — я и так из увядающего рода. Но я хочу знать: ты собираешься сдаваться?

— Нет.

— Тогда тебе нужно восстанавливаться. Быстро. И готовиться к следующему разу.

Радогор посмотрел на неё. В её голосе не было сомнений. Она верила, что он сможет. Это было странно — он не привык, чтобы кто-то верил в него, кроме него самого.

— Я сделаю это, — сказал он. — Я стану сильнее. Я не проиграю во второй раз.

— Посмотрим, — сказала Варвара.

Она встала, поправила косу и взяла книгу.

— Мне нужно идти. У меня занятия по алхимии. Приду вечером, проверю, не умер ли ты.

— Я не умру.

— Я знаю. Ты слишком упрямый, чтобы умереть.

Она вышла, и дверь за ней закрылась с тихим щелчком.

Радогор остался один. Он лежал, смотрел в потолок и думал. О том, как он проиграл. О том, как он сдался. О том, как молния внутри него, которую он так боялся выпустить, осталась спящей, когда он нуждался в ней больше всего.

«Ты должен был использовать её, — сказал Михаил. — Ты должен был уничтожить его».

«Если бы я использовал её, все узнали бы, — ответил Радогор. — Долгорукий понял бы, что у меня два аспекта. Меня бы поймали, разрезали на куски, изучили. Или я стал бы оружием Верховных. Это хуже, чем смерть».

«Но ты сдался. Ты сказал «сдаюсь». При всех».

«Я был не готов».

«Ты никогда не будешь готов, если будешь бояться».

Радогор закрыл глаза и попытался не думать. Но мысли лезли в голову, как черви в гнилое мясо. Он думал о Шереметьеве, о его улыбке, о его победе. Он думал о Корнее Всеволодовиче, который предупреждал его, но которого он не послушал. Он думал о Сабурове, который не защитил его, и это было больнее всего.

Сабуров, который тренировал его, который дал ему надежду, который сказал, что он станет сильным, — он молчал, когда Шереметьев топтал его ногами.

«Он предал тебя», — сказал Михаил.

«Нет, — ответил Радогор. — Он просто понял, что я не стою его усилий».

Это была самая горькая мысль.

Он лежал в тишине лазарета и ждал, когда боль утихнет. Когда станет легче. Когда он сможет встать и начать всё сначала.

Но внутри, в глубине груди, молния спала. И он знал, что пока она спит, он не сможет победить.

Прошла неделя.

Радогор восстановился быстрее, чем ожидал Корней Всеволодович. Рёбра срослись на пятый день — медвежья сила ускорила регенерацию. Лёгкое перестало кровоточить на третий. Он уже мог сидеть, дышать полной грудью и даже ходить по комнате, опираясь на стену.

Но он не выходил в коридор. Не потому, что не мог, а потому что не хотел видеть лица студентов. Он знал, что они скажут. «Нюхач проиграл». «Нюхач сдался». «Нюхач слабак».

Он не был готов к этому.

Корней Всеволодович приходил каждый день. Приносил зелья, проверял каналы, молчал. Старик не читал нотаций — он просто делал своё дело, и этого было достаточно.

— Ты выжил, — сказал он на седьмой день, осматривая грудь Радогора. — Это главное.

— Я проиграл, — ответил Радогор.

— Ты выжил, — повторил старик. — Это главное. Всё остальное — поправимо.

— Шереметьев стал сильнее.

— Он станет ещё сильнее. Ты должен быть готов к этому.

— Я готов.

— Ты не готов. — Корней Всеволодович посмотрел на него долгим взглядом. — Ты боишься своей молнии. Ты боишься её использовать, потому что не знаешь, что будет. И пока ты боишься, ты будешь проигрывать. Это правило, которое не работает только для тех, кто не боится ничего.

— Я не боюсь.

— Ты врёшь. И себе, и мне. Если бы ты не боялся, ты бы использовал её в дуэли. Но ты не использовал. Ты предпочёл проиграть, чем раскрыть свою тайну. Это страх, мальчик. Прими это. Только приняв его, ты сможешь победить.