Царевна-Квакушка, или умом топи не понять

Иван медленно выдохнул. Он посмотрел на присутствующих, потом на дверь, куда ушел отец.

И что-то подсказывало мне, что это лишь затишье. Я понимала, что с этого момента моя игра вышла на новый, непредсказуемый уровень.

Глава 12

Иван-царевич

«Боги, что Василиса наделала?» — я ускорил и без того быстрый шаг.

Если батюшка во время поездки убедится, что ковер не лжет, он станет еще упрямее в своем желании женить меня на болотной Владычице. Подчинить Топи станет для отца делом принципа и дальнего умысла. Боярская жадность растет с каждым днем, требуя все больше ресурсов. Вернувшись, вряд ли они проникнутся поротыми задницами и остановятся — только усилят давление на царя, а тот в ответ втройне будет давить на меня. Он сделает все, чтобы квакушка проиграла, а я отправился на болота. И никакая волшба Василисы в последнем испытании не поможет.

Волшба…

Меня окатил леденящий душу холод. Мысли помчались с соколиной скоростью. Стоп, без паники. Я начал перебирать факты, как опытный дьяк раскладывает бумаги по полкам.

Первый факт: моя стрела попала прямо в Топи — место, куда ни один здравомыслящий лучник не станет целиться. В Топи, где правит могущественная и, похоже, обиженная Владычица. И там меня «случайно» встречает говорящая лягушка, которая не просто квакает, а нагло настаивает забрать ее с собой: «Возьми меня, я тебе пригожусь».

Второй. Пока она пекла каравай, я, как одурманенный, проспал весь процесс. Ковер ткала — и снова без свидетелей. И не просто ковер, а обличительное зеркало всему моему царству. Такое не просто так делается. Такое делается с целью. Какой и чьей?

Третий. Все, что она говорила — о жадности, о боли земли, о том, как «у них, в Топях» все по-другому и за друг друга горой. Это попахивает речью, голосом тех, кого обижают. Голосом... нет, не может быть. Неужто квакушка подослана Владычицей Топей? Гром в тронном зале — полноценный аргумент «за». Облако за нее заступилось. Ну-ну… Если я прав, все разом встает на свои места.

Болотная повелительница решила внедрить свою разведчицу в Тридевятое царство, приставив ее к царевичу-дурачку — к тому, на кого все давно махнули рукой. Идеальная маскировка. Кто будет всерьез воспринимать лягушку?! Я горько усмехнулся, вспоминая наше знакомство и свою необдуманную радость. И перед отцом ее выгораживал… Иван-дурак, и есть.

Я вдохнул-выдохнул и скосил глаза на беззаботно глядящую вперед лягушку: «Какая же у тебя здесь цель, суженая моя? Если все так, как я думаю, то твоя игра в разы сложнее и опаснее моей».

Еще один глубокий вдох-выдох.

По большому счету, главный вопрос сейчас не в том, кто квакушка такая. Вопрос в том, на чьей она стороне на самом деле. На стороне Владычицы — безусловно. Но чего хочет сама Владычица? Отомстить? Тогда я знаю, за что — ковер показал состояние лесов и рек. Василиса рассказывала, как гневается ее повелительница на такое отношение к дарам природы. Захватить трон? Сомнительно — зачем ей наши истощенные земли? Или найти слабое место и использовать его в своих целях?

Я сжал переносицу. Боги, мало мне забот с плетением управленческих кружев в тени отцовской власти, теперь еще и эта головоломка.

И тут меня осенило. А что, если обернуть ситуацию в свою пользу? Использовать квакушку как ключ к переговорам с той, на ком батюшка так упорно хочет меня женить?

Теперь игра обретала новые грани: я играл роль для отца, теперь я — фигура и в ее игре, а она — в моей. Интересно, каков ее следующий ход? И как сделать так, чтобы мы оказались по одну сторону доски?

В этой запутанной партии каждый ход мог стать решающим, и от правильного ответа зависела не только судьба моего престола, но и будущее всего царства.

Я вновь покосился на свою квакушку. Она продуманно играет для меня, я — для нее и окружающих.

— Иванушка, чего закручинился? — озабоченно спросила с плеча квакушка.

Я тяжело и нарочито громко вздохнул.

— Батюшка злой вернется, порку устроит боярам. Они с нее дюже злые становятся. Потом указы глупые ему несут да подписать их уговаривают.

— Это значит, он их уже не первый раз ругать будет?

Я покачал головой, а по сердцу полосонула боль. «Не первый, только им все, как с гуся вода. Убедят его, что на самом деле о царстве заботились, о батюшкином благополучии, он и поверит», — горько подумалось мне.

— Эх, Василис, — вздохнул я, снова начиная разговор. — Хороший у тебя ковер вышел. Настоящий такой. А ты... батюшке перо волшебное сделать не могла бы?

— Перо? — с легким недоумением отозвалась она. — Какое еще перо?

Я запнулся. «Которое не даст соврать тому, кто им пишет» — так и рвалось с языка. Но нельзя.

— Ну, —замялся я, изображая, что сам плохо понимаю свою дурацкую мысль, — чтобы он им бумаги подписывал. И если бумага неправильная, вредная... перо бы в руке у него... ох, не знаю... поежилось? Или писать, например, отказывалось? А то он вечно головой мучается — подписывать не подписывать.

Я изобразил искреннюю, глуповатую заботу. Вопрос для меня и царя был жизненно важен— можно ли вложить магию совести в орудие власти?

— Для... бумаг? — опешила Василиса.

— Ну да! — воодушевился я. — Чтоб если боярин неправду в грамоте написал, а перышко изворачивается в руках или не пишет. Чтобы батюшка сразу видел: «Ага, этот меня обманывает!»

— Иванушка, — в ее голосе прозвучало изумление, смешанное с усталой нежностью. — Перо — оно же мертвое. Оно из птицы взято, высушено, очинено. Оно помнит полет, а не правду. Правда — она в сердце пишущего живет, а не в перьях. Такую магию не сделать. Ее в себе растить надо.

Это был красивый и окончательный отказ. «Значит, нельзя создать правдозор, о чем царь так давно мечтает. Магия не работает с намерениями напрямую, только с их материальными последствиями. Значит, путь один — менять сами намерения».

— В сердце растить... — я повторил за ней, притворно задумавшись. — У бояр, поди, сердца для правды тесны стали. Ладно, не будем о грустном. Пойдем, я тебе в библиотеке перо жар-птицы покажу — настоящее, оно в золотом ларце лежит!

Глаза Василисы от удивления округлились, в них засверкал ярый азарт. А вот это любопытно! Что же ты, моя квакушка, от него хочешь?

Глава 13

Василиса

Утро было тихим, как опустевший кувшин. Я сидела на подоконнике, наблюдая, как двор просыпается без своего грозного хозяина. Дверь скрипнула.

Иван вошел, держа в руках две чашки с парящим настоем.

— Доброе утро, суженая, — сказал он, ставя одну передо мной. — Мятный, с медом. Говорят, лягушкам полезно.

Он сел напротив, отхлебнул из своей чашки и облегченно вздохнул.

— Тишина-то какая… Словно и нет дворца. Прям как у вас на болоте поутру, наверно? Только кваканья не хватает.

Он начал с погоды. Потом перешел на фрукты в саду, на то, как ворона на сосне гнездо свила. Простодушная болтовня, из которой я, однако, выловила одну деталь: он очень наблюдателен.

— А тебе не страшно было? — вдруг спросил он, как бы между делом, глядя в свою чашку.

— Чего? — настороженность в моем голосе все же квакнула.

— Ну, болото покидать. Своих. Я вот иногда думаю — ну как они там, мои Топи, без меня? — Он самодовольно хмыкнул, словно сказал глупость. — То есть, не мои, конечно… твои. Наверное, там у каждой квакушки свое местечко есть, привычное. А ты свое бросила.

Он говорил легко, словно просто болтал. Но что-то в его расслабленности меня напрягало.

— Не бросала, — парировала я. — Я же не на край света ушла. От Топей и до дворца — рукой подать, для тех, кто умеет ходить по туманам.

— По туманам? — он поднял брови с наивным восхищением. — Вот это да! Значит, в гости к себе можешь сгонять, когда захочешь? Проведать… свою Владычицу? Я, когда в Топи шел, под моими ногами тоже туман струился. Сизый, красивый. Так и манил идти по его следу, — Иван ностальгически прищурил глаза, всматриваясь в далекие виды из окна.

Я бросила на него мимолетный осторожный взгляд и сделала вид, что отряхиваю лапку.

— Зачем ей мои визиты? У нее своих дел выше макушки. Да и не царское это дело — по болотам шляться. Я вроде твоя невеста.

— Это верно, — кивнул он, но я заметила, как его глаза сузились на долю секунды. — Только вот что-то я думаю… Имя-то у тебя красивое, но не лягушачье. Василиса. Ты сама его себе выбрала?

Заданный вопрос был не праздным. Он меня прощупывал. Теперь его игра была видна невооруженным глазом. Тавлеи на верхней полке шкафа все-таки не только для дьяков.

Какой острый вопрос. Иван ткнул им в самое уязвимое место моей задумки — в имя.

— Так оно и не мое, суженый, — небрежно отмахнулась я. — Мое ты не выговоришь. А это… Услышала как-то, как путники в болотах кричали: «Василиса, держись!» — да и приглянулось. Лучше же, чем просто «Квакушка», правда?

— Правда, — он улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз. — Красиво. Буду всем говорить, что моя суженая — заколдованная злодеем Кощеем царевна. Прям как в сказке.

— Точно! Поцелуешь — расколдуешь, — рассмеялась я, украдкой следя за реакцией Ивана.

Тот встрепенулся.

— Василиса, ты не шутишь? Давай проверим! — воскликнул он с преувеличенной, дурацкой прытью и тут же потянулся ко мне. Его движение было неловким, но взгляд, скользнувший по моей лягушачьей коже, был быстрым и цепким — как будто он искал не магические изменения, а мою реакцию.

Я отпрыгнула от него, как ошпаренная.

— Иван! Еще чего не хватало. Вот станешь мужем по всем правилам, тогда… может, и поговорим. А сейчас на эту тему болтать непристойно, — нахмурилась я.

Тот сразу сник.

— Прости, Василиса, дурака, — делано повинился царевич, понуро опустив голову. Но уголок его губ, как мне показалось, дернулся. — Впредь буду следить за языком. Не обижайся, а? Пойдем лучше, я тебе царский сад покажу. Там столько диковинок есть, что и за год не рассмотреть!

Он встал, протянул руку с прежней простодушной улыбкой. Я, все еще взволнованная, забралась на плечо. Но тишина между нами теперь была иной. Она была наполнена невысказанными вопросами и аккуратными полуправдами. Он не получил четких ответов, но, кажется, заподозрил, что я не проста. А я должна быть осторожнее. Этот «дурак» куда проницательнее, чем кажется. И его простое «любопытство» может оказаться самым опасным оружием при дворе.

Сад и впрямь был царским: ухоженные аллеи, фонтаны, клумбы с цветами невиданных форм и расцветок. Но чем дольше мы гуляли, тем сильнее сжималось мое сердце.

— Смотри, Василис, — ткнул Иван пальцем в идеальную пирамиду из ярко-красных цветов. — Розы заморские. Их специально из-за моря везли, чтобы здесь росли. Красиво?

— Очень… аккуратно, — выбрала я слово, глядя на кусты, подстриженные в одинаковые шары. — У нас в Топях цветы так не растут.

— А как?

— Как хотят. Где упало семечко, там и всходит. Получается… живой узор. Неидеальный, но настоящий.

— Настоящий… — протянул он, и вдруг его взгляд стал рассеянным, будто он считал что-то про себя. — А эти, заморские, они же без нашей помощи тут сдохнут. Им и землю особую готовили, и укрывали от морозов… Хлопотное дело.

— Зато результат налицо, — парировала я. — Все ахают. Никто не ахает над болотным иван-да-марьей, хотя он и лекарство, и красивый.

— Да ну? — Иван обернулся ко мне, и в его глазах вновь вспыхнул тот самый, ненастоящий, но цепкий интерес. — А от чего он лечит?

Мы говорили еще долго, но каждый разговор уплывал в сторону сравнений: «у вас» и «у нас». Он ловил каждое мое слово о Топях, а я ловила его внимательный, слишком умный взгляд, который он тут же прятал под маской простодушного любопытства. Он мастерски уходил от прямых ответов, ловко переводя тему на «гляди, какая птичка» или «ой, камушек интересный». Это искусство было впечатляющим и пугающим.

Кто же ты на самом деле, Иванушка? Просто наблюдательный чудак? Или что-то большее?

Когда солнце начало клониться к закату, мы направились обратно. У дверей покоев нас поджидал глашатай, бледный и торжественный.

— По указу царя Еремея! Завтра, с заходом солнца, состоится невестин пир! На нем всем надлежит явить свое истинное умение и суть! Да будет явлено искусство в танце и благородство в обхождении!

Не дав нам и слова вымолвить, он скрылся в полутьме коридора.

Глашатай тут же растворился в пустом коридоре, а мы с Иваном застыли, как статуя. Танцевать?? Ну, Еремей! Если думаешь, что я проиграю, ошибаешься! Я спляшу, но после и ты у меня попляшешь!

Глава 14

Иван-царевич

Я шел к тронному залу, а у самого поджилки тряслись. Василиса ушла утром, попросив и в третий раз ей довериться. Дважды она переиграла отца на его же шахматной доске, и эта память теплилась надеждой, что и сейчас она не дрогнет. Но… Всегда есть это проклятое «но», скребущее когтями душу. Танцы. Отец пошел ва-банк, взметнув ставки до небес. Он не отдаст победу какой-то квакушке. Костьми ляжет, но не отдаст. Слишком ценный приз для него — моя женитьба на территориях Владычицы Топей — маячил на горизонте, ослепляя его властолюбивые очи.

Я тряхнул головой, отгоняя дурные мысли, и, медленно выдохнув, прошептал: «Надеюсь, Василиса знает, что творит». Иначе нам обоим несдобровать. Моя участь предрешена, но какую цену он назначит ей — большой вопрос.

Перед самым входом в большой зал я взял себя в руки и натянул на лицо привычную маску Иванушки-дурачка.

Гости —почесывающие поротые задницы приближенные бояре —хмуро поглядывали на довольного царя и перешептывались, словно воронье перед грозой. Я сел на свое место. Высокий стул рядом пустовал. Квакушки не было. Сердце бешено колотилось в груди, словно птица в клетке. Периферийным зрением я уловил пристальный, пронзительный взгляд отца. Он ждал моего провала и своего триумфа. Не придумав ничего лучше, я поднял кубок, до краев наполненный вином, за его здоровье. Царь усмехнулся и едва заметно кивнул. Из моей груди вырвался вздох облегчения, тут же сменившийся колючим напряжением. Где ты, Василиса?..

Отец же ждать и давать мне шанс не стал. Глашатай громогласно хлопнул в ладоши, и по молчаливому знаку отца началось представление.

Со своего места поднялась невеста старшего брата — надменная боярыня. Ее танец был вычурным, броским, словно крик павлина, но свидетельствовал о добротной выучке. За ней вышла купчиха, источая ароматы заморских благовоний. Она отбила какую-то заморскую, непонятную, но энергичную пляску, чем вызвала одобрительный гул в зале. Царь кивал, местами даже позволял себе улыбку, но его пальцы барабанили по подлокотнику трона, выдавая нетерпение.

Купчиха вернулась на свое место, а мое сердце уже стучало в горле, грозясь вырваться наружу.

Царь с победным взглядом повернулся ко мне, но сказать ничего не успел. Двери распахнулись, словно от удара стихии.

На пороге стояла ОНА. Женщина неописуемой красоты, от которой захватывало дух. Высокая, стройная, но не хрупкая, а исполненная внутренней силы, с высокой грудью и тонким станом, обтянутым простым, странно мерцающим сарафаном, словно сотканным из лунного тумана. На груди лежала тяжелая, темно-медовая коса, а голову украшал изумрудный кокошник. Большие глаза на безумно красивом, серьезном лице смотрели только на меня, прожигая душу насквозь.

«Василиса? Нет… Не может быть…». Мысли ошалело замерли в голове. Кровь ударила в виски, горло перехватило. Она… не лягушка!

Эта мысль заставила меня встрепенуться и вспомнить о себе еще кое-что. То, что я всячески загонял глубоко в себя, заставляя себя всеми способами сосредотачиваться на государственных делах.

Мой взгляд скользнул по залу — по ошалевшим, обалдевшим рожам бояр, по жадным глазам братьев, по заиндевевшему, остро заинтересованному взгляду отца. Ледяной холод пробежал по спине, руки сжались в кулаки.

Василиса только моя! Я ее никому не отдам. Даже несмотря на все накопившиеся вопросы с горьким привкусом обмана.

Моя суженая, прекрасная пава, медленно прошла в центр зала, словно солнце, разгоняющее туман. Зал смотрел на нее с придыханием, словно завороженный. Еще бы! Она же сейчас будет танцевать! От накрывшей меня внезапной, жгучей ревности хотелось зарычать, словно зверь, и заслонить ее от всех этих похотливых взглядов.

Но Василиса будто не замечала никого. Она смотрела только на меня с такой улыбкой, от которой хотелось подняться с места и бежать ей навстречу, забыв обо всем. А я… я чувствовал, как рушится вся моя старая жизнь. Карточный домик «Иванушки-дурачка». Все мои хитросплетения. Все.

Она прошла в центр зала и величественно остановилась, как королева, вступающая во владения. Подняла подбородок, обвела гордым взглядом онемевших зрителей и снова посмотрела на меня. Я ошалело замер.

Василиса плавно и грациозно, словно лебедь плыла по хрустальному озеру, закружилась в танце, очаровывая всех вокруг. В какой-то момент она взмахнула рукой — и в зале запахло водой. Свежей, речной, настоящей, словно я снова оказался в детстве, у лесного ручья, где прятался от строгих нянек. Перед глазами встал его образ, словно призрак давно ушедшей радости. Ведь самого ручья уже там давно нет

Посреди зала в воздухе нарисовалось знакомое до боли, кристально чистое озеро…

— Серебряный пруд, — с болью процедил царь-батюшка и на мгновение закрыл глаза, словно ему открылась картина давно утраченного счастья.

Василиса тем временем продолжала свое движение, подчиняясь невидимому ритму. Ее рука все так же плавно взметнулась к потолку, и с него, словно по волшебству, из ниоткуда, на зеркальную гладь слетели два ослепительно белых лебедя. Они сели на воду и поплыли рядом, шеи сплелись в нежном переплетении. В зале кто-то всхлипнул, тронутый этим видением. У меня в горле встал ком, словно в него насыпали горсть песка. Было в этой картине что-то такое… правильное, что ли. Так, как должно быть. Верность. Союз. Тихое счастье, о котором я даже не смел мечтать.

Василиса вернулась в центр зала и замерла, выразительно глядя на меня, словно пронзая насквозь. Ее глаза спрашивали: «Видишь? Понимаешь?»

Я видел. Боги, как я видел! Это было не волшебство для забавы, не для увеселения толпы. Это было видение будущего нашего царства, которое возможно только если…

Мои спутанные мысли прервали скупые аплодисменты царя, звучащие в молчащем зале словно набат.

— Браво, — его голос гремел в гробовой тишине, как раскат грома. — Вот оно! Вот истинное богатство, сокрытое в ее душе! Сила творить такое! Эта сила должна служить царству!

От восторженного тона царя по моей спине побежали струйки ледяного пота. В груди у меня все оборвалось и похолодело.

— Сын мой. Ты молодец, выполнил долг — привел ее ко двору. А теперь твоя очередь отправиться в Топи и взять в жены ту, что даст нам соки этих земель. А эта волшебница останется здесь. Ее место — при мне, при моем троне.

Тишина в зале стала еще гробовее, и через какое-то время в ней тут и там начал раздаваться ропот одобрения от царских подхалимов.

От этих слов у меня все внутри перевернулось, взорвалось яростью и гневом. Все мои планы и продуманные стратегии начали гореть в пламени абсолютного несогласия с решением отца, словно ненужная ветошь. Забыв о том, кто я для окружающих и для царя, я быстрым шагом подошел к Василисе и закрыл ее собой.

— Царь-батюшка, ты объявлял испытание для невесток своих сыновей, — мой голос тихий и стальной. — Квакушка здесь как моя невеста, избранная тобой же. Твое слово и наши традиции на моей стороне. Ты не можешь перечеркнуть все одним лишь словом.

Царь властно откинулся на спинку своего трона.

— Законы? Традиции? — мягко переспросил он, словно играя с кошкой. — Они для того и существуют, чтобы их мудро толковать на благо царства, как звезды, направляющие корабль в ночи. А благо Тридевятого царства сейчас — в важном союзе, который может принести нам неисчислимые богатства. Если твоя… квакушка, — он благосклонно кивнул за мою спину, — на многое способна, очевидно, ее Владычица, чья власть простирается над Топями, еще более могущественна. Твой брак с ней укрепит нашу власть над этими землями. А моя женитьба… на этой дивной гостье, — его хищный взгляд скользнул по Василисе, как змея, выбирающая жертву, — поможет мне укрепить расположение моего двора и войск. Ты же не будешь оспаривать высшую государственную необходимость, сын?

Я замер. Бросить царю отказ при всех было равносильно подписанию себе смертного приговора. Он не оставил мне выбора. Боль от беспомощности сдавила грудь и голову. Я стоял, заслоняя Василису, и чувствовал, как трещит по швам вся моя налаженная жизнь. Отец мастерски нанес свой удар на том поле, где я всегда его превосходил в тактике. Словно ставя жирную точку на моем сопротивлении, царь сошел со своего трона, подошел к молчаливой Василисе и галантно подал ей свою руку, чтобы проводить за стол. Та поклонилась и молча прошла за ним.

Я наблюдал за тем, как уходит моя суженая, и пытался сохранить внешнее хладнокровие, в то время как гнев рвался наружу, подобно дикому зверю, загнанному в клетку.

И тут до меня дошло. Холодной, ясной волной.

Отец прав в одном — законы толкуются по выгоде. Василиса показала себя не только красивой, но и волшебно-полезной. Отец не отступится от нее. Будет цепляться за каждую букву указа, чтобы добиться своего. Нужно сделать так, чтобы он сам от нее отказался. Нужно лишить ее полезности в его глазах.

«Ты прав, отец, оспаривать государственную необходимость я не буду. Я буду оспаривать личную, батюшка! Но Василису я тебе не отдам!»

Пока весь зал с умилением провожал идущую за стол пару, я развернулся и быстро покинул трапезную.

Войдя в ее комнату, я принялся искать источник ее чародейства. Что-то же должно быть в конце концов? И в изголовье кровати я обнаружил резной ларец, украшенный замысловатым орнаментом. В нем лежала переливающаяся изумрудным светом лягушачья шкурка. Сердце гулко забилось об ребра. Вот он — источник ее волшебства! Так вот в чем сила моей квакушки! Если Василиса ее лишится, отец потеряет к ней весь интерес. Бесполезная она ему будет не нужна. С этим простым осознанием я метко бросил шкурку в печь. Огонь жадно лизнул подачку, словно голодный зверь, и она вспыхнула сухим, зеленым пламенем, на миг заполнив комнату запахом увядающих кувшинок и свободы.

Пока я смотрел, как тлеют последние угольки, дверь распахнулась, и в нее влетела разгневанная Василиса.

— Что ты наделал, суженый? Неужто ты думал, что я способна тебя предать?! — ее глаза застилала боль. — Всего три дня! Три дня терпения, Иванушка, и мы были бы вместе. Но ты своими руками сжег наше будущее, суженый. Прощай!

Она закрыла лицо руками и превратилась в сизый туман. Он ударил мне в лицо и исчез в открытом окне комнаты.

А мое сердце почти остановилось. Впервые за последние десять лет я совершил необдуманный импульсивный поступок от страха. И потерял ту, которую полюбил всей своей скупой загрубевшей душой.

Глава 15

Василиса

— Этот Иван-дурак сжег мою шкурку! — рявкнула я в ответ на молчаливый вопрос Кощея, опешившего от моего внезапного возвращения.

— И что его подвигло на такой неумный поступок? — с непроницаемым выражением лица поинтересовался Кощей и отложил пишущее перо.

— Ревность, Кощеюшка, — развела я руками. — Он как меня в истинном облике увидел, онемел. Я ему всем видом показывала, что для меня в притихшем зале, кроме него, никого нет. Так нет. Как вышивку изумрудную на груди увидел, так и разум потерял. Брови по-хозяйски свел, грудь колесом выпятил, поперек отца выступил… Дурак и есть! Хоть бы мозги включил.

— А он голову, — съязвил Кощей и откинулся на спинку стула. — Ну, его сложно судить, Василиса. Статью ты удалась. А чего он с отцом не поделил?

— Не поверишь… меня. Еремей решил сам на мне жениться.

Я плеснула в кубок ледяной родниковой воды и жадно отпила. Живительная влага обожгла горло, усмиряя клокочущее возмущение.

Мой верный Советник сидел с задумчиво-саркастичным выражением лица.

— И ты сбежала от такой удачи?

— То же мне удача, — фыркнула я, грациозно занимая свое место за резным столом. — Я не сбежала, я хотела все по уму устроить. Разработала план. Но этого ревнивого идиота не учла. Еремей во мне выгоду увидел, а красота моя — лишь приятное дополнение. Думала, покажу ему все прелести и недостатки, и он сам меня Ивану с радостью сплавит. А этот дурак все мои планы в труху превратил! — Я замолчала, сердито барабаня пальцами по столешнице, а потом взорвалась: — Да что это за мужики такие, а? Увидят красивую женщину — и ну давай соревноваться в идиотизме! А ты все время ворчишь, что я лик свой показывать не желаю, за лягушачьей шкурой прячусь. Да вот поэтому! А этот гад не просто шкурку сжег, а парадно-выходную! Бестолочь царская.