Царевна-Квакушка, или умом топи не понять

Царь Еремей фыркнул, махнув рукой.

— Совсем ты Иван — дурак. Тебе главное — жениться. Остальное мы за тебя сделаем. Против нас она не выступит, силенок не хватит, а перечить начнет, устраним. Дело-то житейское. Наследников с нее не спросишь. На другой потом женим. Главное — Топи в казну прибрать.

В груди у меня все похолодело. «Устраним».

Я глотнул воздух, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Мой гениальный план с идеальной маскировкой внезапно обернулся игрой с огнем, где ставкой была чья-то жизнь.

— Что ж, батюшка, — выдавил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Твой план дальновидный. Только Макошь все по-своему решила, — я повернулся к застывшей на моем плече квакушке. — Вот моя суженая. В ее лапах стрела моя была. Я поперек воли Богов не пойду и тебе не советую.

Царь подскочил на троне. Глаза его гневом заполыхали, кровью налились. Руки до треска подлокотники сжали.

— Что? Ты, юродивый, мне, царю, грозить будешь?! Богами пугать? Где они и где я! Сказал: женишься на старухе болотной, значит, женишься. А лягушку свою вон в короб стеклянный положи, воды налей, пусть сидит гостей развлекает. Я все сказал!

Не успел я и звука ответного вымолвить, как в тронном зале такой грохот раздался, что стены дрогнули, а на царя щепки мелкие посыпались. Тот онемел и застыл словно каменный.

У меня язык тоже к небу от неожиданности приклеился. Неужто Боги нас слышат? Или это…? Я подозрительно посмотрел на свою ношу.

Глава 5

Василиса

«Ну, Еремей! Хочешь прибрать мои Топи к своим жадным ручищам? Попробуй. Смотри, как бы твоя казна моими Топями не стала! А то уж больно ты широко рот на чужой каравай раззявил. Придется тебе узнать, как болезненно проглатывать то, что плохо прожевал». Я подняла глаза на потолок тронного зала и мысленно злорадно улыбнулась. Напросился Еремей на напоминание, что у него над головой не только золоченые своды, но и небо. И мне оно подчиняется куда лучше, чем ему его же ненасытные бояре.

Первое громкое предупреждение и ошалевшие лица царя и его сыновей потешили мою душу. Правда, не настолько, чтобы поверить в их резкое перевоспитание. Интересно, как Иван на такое представление отреагировал? Быстро убрав с лица мстительное выражение, я перевела «испуганные» глаза на царевича и натолкнулась на слишком прозорливый для дурачка взгляд. Или мне показалось?..

— Что это сейчас произошло, Иванушка? — очень тихо прошептала я, изо всех сил изображая сильное волнение.

Тот едва заметно пожал плечами и тут же вернул свое внимание царю.

— Колдовство в моих палатах? Это ты что ли, юродивый, накликал? — прошипел красный от гнева Еремей.

— Что ты, батюшка. Отродясь у меня не было сил потолки трясти. Думаю, это Макошь недовольна, что ты ее дар в короб стеклянный собрался посадить. Не след Богине Судьбы перечить, — и такой наивной дрожью в голосе произнес Иван, что я в очередной раз поверила в его умственную недалекость.

Еремей, все еще бледный от испуга, выпрямился, пытаясь вернуть себе царственный вид, но страх в его глазах уже сменился ехидным предвкушением.

— Раз уж ты так уповаешь на волю Богов, Иванушка, — произнес он, и в голосе зазвучала откровенная усмешка, — так и быть, дам им возможность убедить меня, что их воля разумнее моей. С завтрашнего дня всем моим невесткам задания буду давать. Одинаковые, чтобы Боги не гневались. Кто лучше справится, той своему мужу и державу царскую вручать.

Сердце мое екнуло, но не от страха, а от азарта. «Наконец-то, условие выставил!»

— А коль твоя... квакушка, — он с презрением кивнул в мою сторону, — окажется хуже боярыни с купчихой... Ты отправишься в Топи и женишься на Повелительнице. Такова моя воля.

— А если она справится, царь-батюшка? — с надеждой воскликнул Иван.

— Значит, и впрямь, на то воля Богов, — отрезал недовольный Еремей, а потом не выдержал и зло сплюнул: — Тебе так мужем гадины зеленой и безмолвной быть хочется? Неужто ты настолько на голову слаб? Уйди с глаз моих, дуралей. Первое задание завтра по утру объявлю.

Иван поклонился царю и, покрепче меня прижав, вышел из царских палат.

Я облегченно выдохнула. Получилось. Царевич не поддался отцовскому шантажу, но что дальше будет, большой вопрос. Не отступится Еремей от идеи женить сына-дурака на той, что его царство озолотить может. Значит, надо так все повернуть, чтобы выбора у царя не осталось, кроме как Ивана на мне женить.

Нес меня хмурый суженый долго и молча. Его настроение вполне понятно: выбор-то собой никак не радовал — либо земноводное, хоть и говорящее, либо «старая и злая грымза». Даже немного жаль его стало, но совсем чуточку. Мог бы отказаться от меня, на болоте оставить, а он с собой взял и еще радовался этому.

По возвращении в покои царевича поселил он меня в хрустальную шкатулку, что на его большом дубовом столе стояла.

— Обживайся, осматривайся, Василиса, я пока переоденусь, — устало произнес он и вышел.

Я последовала доброму совету и осмотрелась. Везде удивительный порядок и чистота. Ни пылинки, ни соринки. Мебель деревянная, добротная, без изысков. В чистом окне облака видно, значит, живет высоко. Каждая вещь лежала на своем месте. Бумаги ровной стопочкой, испещренные мелкими аккуратными пометками на полях, кипенное перо в чернильнице без единого грязного пятна, в углу стола — сброшенные вправо счеты. На верхней полке высокого шкафа стояли в ряд… тавлеи и «Мельница»3[3]?

Вопросов мой суженый вызвал в эту минуту немало. Уж слишком такая обстановка с его дурашливым образом не сочетается. Для чего ему такие умные игры?

Додумать я не успела. Из дальних дверей вышел Иван. В домашних мягких брюках, просторной вышитой рубахе он выглядел по-домашнему просто, но в его взоре и движениях сквозила усталость и озабоченность.

Царевич спокойным, размеренным шагом подошел к столу, на котором сидела любопытная я, и молча сел на резной деревянный стул. Откинувшись на спинку, Иван закрыл глаза. Я притихла в ожидании и наблюдении. Лицо моего суженого с каждой секундой расслаблялось, дыхание выравнивалось, казалось, он засыпал. Я осторожно скакнула от него, но Иван, услышав звук, тут же открыл глаза.

— Суженый мой, какие скромные у тебя палаты. Ни украшений золотых, ни ткани парчовой, ни ковров восточных. Чего так? — выпалила я вопрос, не дожидаясь начала серьезного разговора, который буквально отсвечивал в глазах царевича.

Иван усмехнулся и с кривой улыбкой произнес:

— Зачем они мне? Кого дураку удивлять? Да и пыли от них больно много, а я чихаю с нее неприятно.

— Пыль, да, пренеприятная штука. Даже у нас на болоте ее полно. Откуда она берется? Вода вокруг, а все равно от этой напасти не избавиться, — сочувственно вздохнула я и тут же хитро спросила: — Смотрю, у тебя на полках игры занятные стоят, премудрые. Научишь?

Иван непонятно с чего дернулся, бросил мимолетный взгляд на шкаф и сделал округлившиеся глаза.

— Аааа, это не мои, — лениво отмахнулся он. — Царь-батюшка подьячих гоняет, а они тут у меня прячутся да забавляются.

Царевич надолго замолчал, а его пальцы меж тем бессознательно выбивали сложный ритм по столу. Я же всматривалась в его лицо, ища гримаски обмана, но ничего не находила. Внутри какое-то предчувствие скреблось, что не тот Иван, каким казаться хочет, но доказательств предположению не было. Странный он уж очень.

— Знаешь, квакушка..., — выдернул меня из размышлений тихий задумчивый голос суженого, — гром среди ясного неба — это наверняка знак. От Богов... или от кого-то, кто к ним очень близок. Ты как думаешь? — в глубине глаз Иванушки мне почудился явный намек. Или это чужие стены меня сильно подозрительной делают? Надо быть осторожнее и внимательнее с ним. Слишком много загадок он собой рождает.

Что ответить на вопрос, я не нашлась, а вот невинно похлопать огромными глазками и блеснуть золотой радужкой получилось прекрасно.

Глава 6

«Вот же незадача с царской идеей женить меня на Владычице Топей», — я барабанил пальцами по дубовому столу, пытаясь проанализировать резко изменившиеся обстоятельства.

Мой продуманный план летел ко всем чертям. Вместо уже просчитанной тихой жизни в тени с удобной женой, батюшка решил меня загнать в брак с могущественной и, судя по слухам, старой и злой колдуньей. Но злило даже не это. Я не люблю, когда меня пытаются откровенно использовать, тем более в корыстных и безумных целях. Вот настырный. Даже внезапный грохот не изменил его решения, только отсрочил исход. Интересно, неужто и впрямь Боги вмешались? Судя по «милой» реакции суженой, она даже если и знает ответ, вряд ли мне его скажет. Да сейчас это и не важно. Надо что-то срочно придумывать.

Мой единственный союзник и потенциальное оружие против замыслов отца сидела передо мной в центре стола и спокойно осматривала новую обстановку.

— Квакушка… Василиса, — обратился я к ней время спустя, изображая подавленное состояние. Опершись локтями о стол, сцепил пальцы, уронил на них голову, как расстроенный ребенок, и с печалью на нее посмотрел. — Совсем я пропал.

Она перестала изучать комнату и повернула ко мне свои большие, кажущиеся такими наивными, глаза.

— Что случилось, суженый? Грома небесного испугался? — пошутила она.

— Хуже. Ты же слышала, царь-батюшка хочет меня на старухе-Владычице женить! — Я распрямился и ударил кулаком по столу для драматического эффекта. — Зачем мне такая жена? Она же, говорят, старая, злая. Вместо перьев — в перине кости да сучья! Как мне сделать, чтобы она сама от брака отказалась? Ты ведь оттуда, с болот… Может, знаешь, как к ней подойти, чем задобрить? Или, может, у нее есть слабость какая?

Я смотрел на лягушку, стараясь, чтобы в моих глазах читался только страх и глупая надежда. На самом деле я ловил каждую ее реакцию. Любое слово о Владычице сейчас на вес золота, ведь гарантии, что получится выполнить все задания отца, у меня не было.

Василиса помолчала, ее горло вздулось и сдулось.

— Беда твоя пока до ворот не дошла, а ты уже ее испугался. Чего это ты про женитьбу на ней думаешь, когда я — твоя суженая — перед тобой сижу? Или ты решил, что я царские задания не выполню? — В желтых глазах квакушки обида затеплилась, щеки раздулись, губы задрожали. — Про Владычицу мою гадости не слушай. Не плохая она, просто не по-вашему на мир смотрит.

— Да легко тебе говорить! Тебя за старого Кощея не выдают! — продолжил я свой спектакль. — Ты хоть знаешь, как она выглядит? Может, у нее борода растет? Или паутина в ушах?

Я видел, как ее лапки непроизвольно сжались, но голос, однако, остался ровным и даже слегка насмешливым.

— Борода… — она квакнула, словно подавилась смехом. — Нет, суженый, бороды у нее нет. Видела я ее как-то раз. Статная, строгая. Косы русые, длинные. Глаза темные, изумрудные, — она сделала паузу, и мне почудилась в ее тоне неподдельная гордость, резко сменившаяся прохладой. — Видная, одним словом.

«А про возраст ни слова не сказала», — мысленно скривился я, но про себя отметил, что описывала квакушка свою повелительницу как-то особо лично.

— Видная… — скептически протянул я. — Я ж не просто так спрашиваю. Риски-то велики. Как ты, такая маленькая, задания батюшкины выполнять собираешься? Он ведь незнамо что может напридумывать, чтобы своей цели добиться. Если что в голову вобьет, передумать и Боги его не заставят, сама видела. Вдруг провалимся, тогда что? — я снова изобразил панику. — У тебя хоть какие-то таланты есть, кроме как комаров ловить и говорить?

Василиса задумалась на мгновение, а потом мягко заговорила:

— Не доверяешь, суженый мой... Ну да, твое право. Только я хоть и маленькая, да удаленькая. Мы, болотные, не так просты, как кажемся. К земле ближе, силы природы лучше чувствуем, они нам помогают. Вон как за меня перед царем вступились. Так что мы с тобой всех обязательно удивим, вот увидишь.

Ее убедительные слова неожиданно придавали уверенности.

— Ладно уж, уговорила, — вздохнул я, делая вид, что смирился. — Будем делать, как скажешь, — я со вздохом встал и подошел к окну.

Златоглавые терема в красном закате услаждали взор, голоса придворного люда успокаивали. Все живы-здоровы, проблем больших нет. А вот в голове мелькало одно за одним: «Мы, болотные, не так просты…», «силы природы вступились…», «обязательно удивим». Не знаю, как они, а вот лягушка меня неслабо заинтриговала. Меня все больше терзали смутные сомнения: кто она такая? Уж слишком пригодна да ласкова. Мне нужны честные ответы. И ничто так не помогает их получить, как неожиданные вопросы.

—А ведь я тут подумал, квакушка, гром-то грянул, едва царь тебя в короб стеклянный захотел посадить. Случайность? Или твоя Владычица за тебя вступилась, как думаешь?

Василиса изумленно распахнула огромные глаза.

— Что ты, Иванушка! Владычица для нас — что облако большое. Какое ему дело до каждой простой лягушки? У нее своих забот хватает: защитить да накормить. А насчет грома... — она сделала многозначительную паузу, — …я ж тебе рассказывала. У нас в Топях как: тронул одного — затронул всех. Нечисть иноземная меня обидит — цапля заступится. Шайтан на русалку зуб кажет — от лобасты по зубам получит. А уж если кто со стороны придет да начнет местных в обиду брать, все Топи поднимутся. Наверное, так и случилось у царя. Не за меня гроза пришла, а за всех нас, болотных, чтоб обижать не смели.

«Простая лягушка. Конечно. Как же иначе-то, — язвительно подумал я. — Совсем ты не простая, Василиса. Ты или величайшая моя удача, или самый большой просчет. Но скучно с тобой точно не будет».

Внешне я облегченно вздохнул.

«Ладно, верю я тебе, квакушка. Что ж, будем надеяться, твои болотные силы нам помогут. А там… посмотрим».

Глава 7

Василиса

Едва первые лучи зари коснулись стрельчатого окна, я распахнула свои лягушачьи глаза. Непривычно спать в хрустальной шкатулке вместо мягкой перины, но моя цель стоит любых неудобств.

Пока Иван почивал, я допрыгала до подоконника взглянуть на царский двор. Там уже кипела жизнь: слуги бесшумно сновали, намывая дорожки до блеска. Клумбы тут выстроены по линейке, цветы заморские — яркие, красочные, а души в них нет. А у нас — кубышка желтая да незабудка болотная, каждая настоящая, удивительная.

Как же тоскливо мне стало по родным местам! Говорят, в Топях грязь и беспорядок. Нет, у нас своя вольная жизнь. Мы не переделываем природу — мы с ней в ладу живем. Трава растет, где хочет, птицы поют по желанию, а не из клеток. Вода в озерах чистая, своя, — получше любой заморской. Болотные огоньки светят не хуже царских фонарей, ветер с камышом по ночам перешептывается, а росянка от лихих зверей оберегает.

Вон внизу садовник в иноземной форме кусты стрижет под чужую моду. У нас в Топях ива сама знает, как ветви раскидывать, а уж мы подстроимся.

У царя Еремея стены золоченые? Так у нас кувшинки цветут. И то, и другое красиво, только по-разному. Им тут чужие порядки для форсу, а нам, как тесные сапоги, — и носить неудобно, и ногу натирают. Мы своего не стыдимся: шубы из шкурок водяных — теплые да ноские, мед дикий — густой и душистый, травы целебные — от ста недугов. Мы не воюем с природой — мы ее бережем.

«Нет, не понять им нас своим тридевятым умом, — тяжело вздохнула я. — Оторвались они в погоне за иноземными благами от своих корней, потому и ценности в них уже не видят».

В дверь отведенной мне комнаты раздался вежливый стук. В проеме стоял хмурый Иван.

— Не выспался, суженый? — ласково квакнула я.

— Отлично выспался, — буркнул он, но темные круги под глазами кричали об обратном. — Сегодня объявят первое задание. Даже не знаю, что батюшка придумает. В одном точно уверен: ему польза во всем нужна. Поэтому нам придется наизнанку вывернуться, а твой прок ему доказать. Надо…

Договорить царевич не успел. В дверь постучали, и на пороге возник глашатай, раздувшийся от собственной важности.

— По указу царя Еремея, к закату сего дня все невестки должны явиться в обеденный зал с хлебом, испеченным своими руками! Да будет явлено искусство и усердие!

Иван замер на секунду, а потом плотно закрыл дверь и стукнул кулаком по стене.

— Хлеб! Вот что он задумал! Знает, что тебе его не испечь! Я сейчас побегу, договорюсь с пекарями, они нам испекут такой каравай, что все ахнут! А еще лучше…

— Не трудись, суженый, — спокойно прервала я, хотя внутри во мне закипало раздражение. Привычный царский подход: обман, подлог и показуха. — Я справлюсь сама. Твой отец не дурак, его не проведешь!

Иван круто повернулся ко мне, и в его глазах впервые мелькнула не наигранная, а самая что ни на есть настоящая досада.

— Проведут! Всех проводят! Ты думаешь, боярыня сама свой каравай месить будет? У нее десяток служек для этого есть! Пару раз пальчиком ткнет для вида и пойдет в опочивальню. А купчиха золотом пекаря осыплет, чтобы тот за нее все сделал! Тут даже думать о честности не надо, все заранее известно. А ты как справишься? — он подошел совсем близко и, окинув недоверчивым взглядом, развел руками. — Ты же маленькая, зеленая, и ты… ну, лягушка!

— А ты не смотри на мой облик, — надула я щеки, изображая обиду. — У меня лапки золотые — не только стрелы ловить. И потом, разве можно обманывать царя?

Царевич сжал кулаки, его лицо исказилось от негодования.

— Что ты предлагаешь? Каравай из тины и водорослей? Батюшка такое есть не будет, ему белоснежное печево с заморскими пряностями и изюмом подавай. Выбросит твой хлеб скотине, а меня отправит к твоей Владычице!

— Не отправит, — попыталась я говорить мягче, но твердо. — Мы его удивим. Поверь, у меня есть свои секреты.

— Секреты? — он фыркнул, и в его глазах мелькнуло раздражение. — Какие еще секреты? Ты ведь даже муку в лапках не удержишь!

Меня начало подмывать ответить резко, но я сдержалась. Это была первая настоящая проверка. Если разругаемся, то даже в полезном браке толку не будет. Каждый на себя одеяло тянуть станет.

— Иванушка, — сказала я, перебираясь поближе к краю подоконника. — Доверься мне хоть раз. Нам заодно действовать надо, а не друг против друга.

Он молча смотрел на меня, но я видела, как в его голове крутились десятки мыслей, подозрений и расчетов. Наконец он тяжело вздохнул, будто смиряясь с неизбежным.

— Ладно. Что ты предлагаешь?

— Отведи меня на самую дальнюю, самую забытую кухню во дворце. Туда, где никто не ходит. И оставь меня там одну до вечера.

— Одну? Чтобы ты устроила потоп или нашествие мух? — усмехнулся он, но в усмешке сквозила горечь.

— Чтобы испекла тот самый хлеб, который станет твоим спасением от навязанной невесты. Ты же мне веришь, суженый? — я сделала свои глаза максимально круглыми и честными.

— Хорошо. Есть у меня одно такое место. Бывшие покои матушкины… Там печь еще с тех пор стоит. Только ее растопить надо. Я сделаю и принесу все, что тебе для каравая понадобится.

Пока он нес меня по запутанным коридорам дворца, я чувствовала, как напряжение исходит от него волнами. Царевич не доверял мне, и винить его за это было нельзя — кто бы поверил лягушке, что она может испечь хлеб?

Наконец, Иван отворил скрипучую дубовую дверь, и нас обдало запахом старого дерева и сушеных трав. Кухня встретила нас тишиной и запустением.

— Пока осматривайся, я пока посуду и продукты принесу. Что именно тебе нужно будет? — быстро перечислила я ингредиенты.

— Ржаную муку? Царь не будет…

Я молча и пристально на него посмотрела. Царевич махнул рукой и вышел.

Осмотревшись, я заметила, как пыль кружится в лучах солнца, проникающих через маленькое окошко. В углу стояла огромная печь, покрытая вековой копотью, старый массивный стол, облезлая лавка в углу.

Когда Иван вернулся с припасами, я уже чувствовала, как магия Топей струится во мне. Он молча разложил все на столе, затопил печь и отошел к лавке.

— Ну, чудо-квакушка, показывай свое искусство. Я тут побуду.

— Как пожелаешь, — мягко ответила я и незаметно стряхнула с лапок магические споры болотного дремотника. Они смешались с пылью в воздухе, создавая едва уловимую дымку.

Я едва слышно, нараспев, начала напевать колыбельную, вплетая в нее древние слова силы Топей. Мой голос становился все медленнее и убаюкивающе мягче.

— Скажи, Иван, — завела я тихий, завораживающий разговор, — у вас есть чудодейственные сказки? У нас в Топях есть. Одна, например, про то, как сильного воина его думы ослабили, потому что он из-за них выспаться хорошенько не мог. Он уставший пришел на болото, в тишине посидеть, сил для новых подвигов набраться, и услышал песню старой жабы. Он так проникся ею, что не заметил, как уснул. А когда проснулся, почувствовал прилив сил для новой битвы.

Веки Ивана стали тяжелеть. Он пытался встряхнуть головой, но сила древней магии была сильнее его воли. Его взгляд стал стеклянным, упершись в одну точку на стене.

— Что ты… делаешь… — пробормотал он, и его слова потеряли четкость.

Он медленно опустился на лавку, его дыхание стало глубоким и ровным. Магия сделала свое дело — теперь он не увидит того, что произойдет дальше.

«Прости, мой недоверчивый царевич, — мысленно прошептала я, глядя на его спящее лицо. — Но мне нужно выполнить задание царя, не раскрывая своих тайн».

Я спрыгнула со стола и сосредоточилась. Вспомнила запах родной земли, шепот ветра в камышах, вкус чистой воды. Магия Топей прошла через меня, окутывая мягким зеленым светом. Через мгновение я уже стояла в своем истинном облике Повелительницы Топей.

Теперь можно было приниматься за дело. У меня было всего полдня, чтобы испечь хлеб, который должен был растопить лед в сердце царя и показать ему силу его родной земли.

Глава 8

Иван-царевич

Меня разбудил душистый, до боли знакомый запах. Пахло горячим домашним хлебом. Я вскочил и помотал головой, пытаясь прогнать остатки сна. Она была на удивление легкой и свежей, словно я отоспался за все предыдущие годы служения царству.

На столе, на льняном рушнике, лежал ровный, румяный каравай. Не пышный боярский каравай с затейливыми косами из теста, а простой, высокий кругляш ржаной, с глубокими трещинками-улыбками на твердой, душистой корочке. Единственным украшением был рисунок из белой посыпки сверху — простые волны, будто от легкого ветерка по воде. Рядом, местами в мучной пыли, сидела моя квакушка и смотрела на меня самым невинным взглядом.

— Ты... это... как? — только и смог выдать ошарашенный спросонья я.

— Испекла, суженый, — просто ответила она. — Как и обещала.

Я подошел к столу и недоверчиво уставился на хлеб. Тут должен быть подвох, но где? Может, внутри грязь или тина? Или это вообще обманка? Но нет. Каравай был что ни на есть настоящим и аппетитным.

— Как ты это сделала? — прошептал я, подняв ошалелые глаза на лягушку.

— Лапками своими, Иванушка, — квакнула довольная Василиса. — Все честь по чести. Все сама. Можешь нести на царский суд.

Я коротко кивнул, но сразу идти к отцу был не готов. Слишком сильная буря в душе разыгралась. Чтобы взять себя в руки, принялся убирать в кухне и думать о возможных вариантах развития событий в обеденном зале. Ни один из вариантов меня не радовал. Посадив квакушку на плечо и взяв в руки поднос с караваем, я направился в царские палаты. В груди билась тревога. Впервые я не мог просчитать будущее, и от этого мне было страшно.

— Чего ты так печально молчишь, суженый? Каравай мой не удался? — мягко спросила лягушка.

Из моего горла вырвался тяжелый вздох.

— Боюсь, царь не поверит. Подумает, что я у пекаря городского купил.

— А ты и не заставляй его верить, — прозвучал тихий голосок у моего уха. — Пусть думает, что хочет.

Я в непонимании повернул к ней голову, а она, словно не заметив моего удивления, продолжила:

— У нас в Топях такой хлеб повсеместно едят, — говорила она. — От него сила в руках, ум в голове крепкий, а нервы... как канаты. Потому что мука-то простая, не хитромудрая, от земли родной.

Я задумчиво погладил бочок прикрытого рушником каравая. Вспомнил, как в детстве, до того, как отец начал зазывать заморских пекарей, в царских палатах пекли именно такой хлеб. Простой, но сытный, который не тяготил, и правда, придавал особенных сил.

— Знаешь, Иванушка, — квакнула Василиса, будто прочитав мои мысли, — раньше и в вашем царстве такой хлеб ели. Каждый мужик, каждый воин его силу знал. От него плечи шире становились, а руки — выносливее. Не то что эти ваши белые булки заморские — красивые, душистые, но пустые. Твой-то батюшка, поди, забыл уж, каково это — от земли силы черпать. Забыл, какой вкус простой хлеб имеет. Рожь ведь не для красоты растят, суженый, а для пользы.

«Откуда ты все это знаешь? Или просто угадываешь?», — мысленно съязвил я, а вслух, почесав затылок, другое сказал: