NOVA VITA. Настольная книга скомороха

– Куда ты все время спешишь? – спросили уже ближе.

Смех вокруг стал тише, плотнее. Он больше не разлетался по залу, держался рядом, кружил. Теперь на нее смотрели все.

– Садись, – повторил тот же голос. – По-хорошему.

Она дернулась, освобождая руку. Тут же почувствовала вторую ладонь – на спине. Третью – на запястье. Настойчивые касания усаживали ее на кресло, как за стол.

– Отпустите, – сказала она. Громче, чем хотела.

В ответ раздался смех. Круг сомкнулся незаметно. Пространство стало меньше, чем ее тело. Теперь прикосновения были повсюду. Кто-то пытался обнять ее за талию, кто-то гладил по руке, кто-то просто держал, не давая вывернуться.

– Не ломайся, – прошептали ей почти ласково. – Мы же тебя приняли…

Слово «приняли» кольнуло сильнее, чем прикосновения. Приняли – значило, она уже здесь. Уже внутри. Уже одна из. Кто-то провел ладонью по ее руке, медленно, как проверяют ткань. Другой аккуратно поправил ее волосы, заправив прядь за ухо. Жесты были почти заботливыми. Именно это заставило ее желудок сжаться. Она попыталась говорить спокойно:

– Я, правда, не могу. Мне нужно идти.

Слова прозвучали глухо, будто говорила под водой. Никто не ответил. Они переглянулись между собой. Как будто обсуждали не ее решение, а способ, которым его можно было бы его обойти. Один из них, с мягким, складчатым лицом, чуть наклонил голову и тихо сказал:

– Видите? Боится.

– Мы не кусаемся, – добавил другой.

Рука на ее локте стала тверже. Ладонь на спине – тяжелее. Ее повели на полшага назад к ступенькам, осторожно-настойчиво направляя ее. Вивьен вдруг отчетливо поняла: если она сейчас сядет – даже на секунду – все станет необратимо. Мысль вспыхнула быстро, ярко, как спичка в темноте.

Ее дыхание сбилось. Сердце резко ударило от внезапной ясности. Вежливость – все, чем она до сих пор защищалась, – оказалась бесполезной. Даже вредной. Каждый мягкий отказ только подтверждал, что ее можно уговаривать. Она перестала говорить. Она резко дернула руку на себя. Кто-то ойкнул от неожиданности. Она повернулась боком, выскальзывая из чужих ладоней, как рыба из сети.

– Эй, – прозвучало уже без улыбки.

Кто-то схватил ее за плечо – сильнее, чем раньше.

И вот тут, страх, наконец, стал физическим – импульсом, бьющим в груди. Она рванулась, ударилась бедром о ступеньку, почувствовала под ладонью чужую кожу. Бежать. Когда ее снова схватили – теперь уже грубее и жестче – внутри не осталось ничего, кроме одного: вырваться любой ценой.

У нее все внутри оборвалось. Она дернулась, плечо ушло из чужой хватки, но не полностью. Они окружили ее, как стая, смыкая круг. Хохотали, подвывали, игрались, как дети, поймавшие муху под стаканом. Она металась в крошечном квадрате. Один шаг туда, другой сюда, и каждый раз врезалась в чужое тело, железную ногу, холодную кожу, вонючую грудь. Кто-то грубо поднял ее над полом. Она дернулась, задыхаясь. И почувствовала, чей-то язык уже коснулся ее плеча. Тысяча рук: реальные и воображаемые, словно хватали ее одновременно. Она закричала. И ударила, в отчаянии, почти вслепую.

Ее нога, будто созданная только для этого, хлестнула по опухоли на лице ближайшего агрессора. Раздался влажный треск. Опухоль лопнула – взорвалась, как спелый плод. Ее залило смесью крови и густого, желтого гноя.

Крик уродца пронзил зал, и все остальные замерли. Эта секунда тишины стала ее спасением. Вивьен рванулась и побежала. Не оглядываясь. Не думая. Не дыша.

9

Вивьен вбежала обратно в лабиринт так стремительно, будто сама тьма гнала ее в спину. Холодный воздух ударил в легкие, зеркальные стены лизнули взглядом, и пространство, словно услышав ее страх, немедленно ожило.

Сзади, из покинутого зала, все еще тянулись те самые звуки. Гулкие, рваные, мокрые всхлипы покалеченного существа, цепляясь за ее пятки. Они эхом прокатывались по металлическим рамам зеркал, множились и ломались, превращаясь в хор страдания.

Но стоило Вивьен пробежать несколько метров, как все резко изменилось. Крики отдалились. Будто кто-то схватил звук за хвост и оттащил на сотню метров, на целый квартал, за стену, за поворот другого мира. Резкая смена дистанции была такой неестественной, что ее уши заложило, а сердце на миг пропустило удар.

Она влетела в очередной поворот и остановилась, хватая воздух рваным, болезненным дыханием. По щеке стекала грязная слеза: соленая, как кровь; и горячая, как унижение.

При этом комната зеркал приняла ее обратно так, будто пасть кашалота втянула вместе с потоком. И первое, что увидела Вивьен в отражении – свое голое тело. Зеркало выдало ее наготу без предупреждения и деликатности. Без предварительных ласт, срывая покровы стыда. Она замерла.

– Они меня… раздели? – проскрипело внутри.

Толпы рук, слюна, лапы, хватка – все вспыхнуло в памяти. Она смотрит вниз, трогает себя: ткань под пальцами. Одежда на месте.

Как вдруг внезапно раздался смех, подобный удару по стеклу. Он вспыхнул сразу, цельным, горячим пламенем, и в этом пламени слышался праздник, похожий на казнь. Смех Скомороха заполнил пространство так, будто у комнаты появилось второе сердце, чье биение оглушало. Звук прыгал по стенам, дробился, искрил, и каждый осколок звенел отдельно. Смех был легким по тембру и одновременно тяжелым по смыслу. Он словно умел снимать кожу с мыслей. Скоморох смеялся долго. Смеялся так, словно видел ее насквозь – до самой первой причины, из которой она когда-то стала собой. Смеялся так, будто в ее молчании прятался смешной секрет или даже вселенская ошибка. Затем смех надломился и перешел в хриплый остаток, извиваясь танцующим дымком после пожара. Скоморох заговорил мягко, голосом актера, наученного ласково объявлять даже приговор.

– Ты, правда, веришь зеркалам? – спросил он.

Он сделал шаг в отражении, и движение было нарочито легким, почти танцевальным, уместное в любом балагане. И только его взгляд оставался сосредоточенным настолько, что растворял последнее ощущение легкости.

– Зеркало, – произнес он, – это лишь храм твоего взгляда. Только здесь молятся не тебе, а тому, какой ты согласилась быть.

Слова падали точно и просто, как косточки, выплюнутые изо рта. Вивьен оглянулась по сторонам в смятении, готовая обрушить на него всю свою ярость. И не нашла ни кого, кроме себя. Скоморох смеялся в отражении и только в отражении. Он чуть наклонил голову, прислушиваясь к ее дыханию.

– Скажи… – продолжил Скоморох. – Ложь всегда лжет?

Он поднял брови, и этот жест был почти дружеским. Немного даже комичным будь он к месту.

– Иногда ложь говорит правду, – сказал он. – Только так, чтобы ее приняли. Правду часто убивает сразу. И только ложь способна выложить ее по кусочкам.

Он посмотрел на нее медленно, словно читая текст, написанный на внутренней стороне ее кожи.

– А теперь ты голая.

Скоморох даже не скользнул взглядом туда, куда обычно смотрят мужчины. Он смотрел глубже – туда, где начинается граница “я”.

– Что это значит для тебя? – спросил он.

Пауза встала между ними стеной. В эту паузу вошли чужие глаза, чужие слова, чужие правила. Ей показалось, что мир приблизился, как лицо к зеркалу, и ждет: скажи, кто ты. Скоморох снова улыбнулся, почти нежно.

– Стыд? - произнес он. – Или беззащитность?

Он произнес эти слова так, словно называл две двери.

– Стыд рождается там, где умирает воля. Беззащитность восходит на руинах удовольствия, укрытых пеплом вины.

Он сделал еще шаг.

– Стыд живет ради чужих зрителей, – сказал он. – Ради толпы, которая требует маску. Беззащитность живет ради истины. Ради того, что смотрит без имени.

Он остановился совсем близко. Воздух между ними стал тоньше.

– Так что с тобой произошло? - спросил Скоморох. – Тебя раздели? Или ты сама отказалась прятаться?

Он замолчал. И в этой тишине нагота вдруг обрела окончательный смысл, представив Вивьен агентом без легенды.

И Скоморох ждал ответа так, словно уже услышал его – в ее позвоночнике, в дрожи плеч, в том, как сердце пытается стучать тише.

– Зеркало лжет. Но лжет правду.

В зеркале Вивьен стояла в первозданной наготе – такой, какой человек был создан солнцем и землей. И тут отражение дрогнуло, распахнувшись, как рана. Появились другие тела. Древнейшие. Голые - так естественно, словно одежда была чужда им по природе.

Мужчины с тяжелыми породистыми членами, свободно поблескивающими в жарком свете. Женщины с тягучими, увесистыми грудями, открытыми солнцу. У всех масляная кожа, напитанная тропическим теплом. Абсолютно искренние, неживотные, до-моральные. Ни одного жеста, прикрывающего тело. И главное, ни малейшего стыда.

Голос Скомороха сменился пронзающим тоном.

– Вот настоящий человек. Голый настолько, насколько позволяет тьма, из которой он вышел.

Вивьен смотрела, и внутри все крутилось, то тошнота, то странное уважение, то что-то болезненно-интимное. Но картинка рванулась вперед.

Мужчина бежит, перепрыгивая корни. Один корень – острый, как клык. Он срывается. И камень рвет кожу на его пенисе. Рвущаяся плоть, странно яркая кровь, мгновенная судорога от боли. Он хватается между ног, воет.

Женщина пробирается сквозь сухие заросли. Острые листья рассекают мягкие ткани между ее ног – тонко, но болезненно. Капли крови стекают по бедру. Резкий кадр: женская грудь. Сосок разорван когтем ветки. Хлопок красной крови. Крик женщины, прорезающий воздух.

Вивьен содрогнулась, прижала ладонь к груди, будто сама пережила эту боль.

Голос стал ниже:

– Самые мягкие ткани, самые важные ткани были под постоянной угрозой.

Кадры сменяются: племя вяжет первые повязки. Грубая кожа. Лоскуты меха. Тугие веревки. Мужчины обматывают пах в два-три слоя защиты. Женщины прикрывают грудь после кормления - осторожно, почти священно, бережно, боясь повторить разрыв. И только после этого, когда ткань закрыла ранимое – их лица стали спокойнее.

Голос ударил последней фразой, как кол:

– Ты думаешь, одежда придумана, чтобы скрывать похоть? Ха.

Пауза.

– Одежда возникла, чтобы защитить слабое. Не мораль создала ткани. А кровь.

Зеркало гаснет, но последним бликом она видит свое отражение – нагое, как прежде, но лишенное стыда.

10

И где-то далеко – слишком далеко, чтобы быть реальным, но достаточно близко, чтобы ее кожа покрылась мурашками – снова прорезались крики из зала. Теперь они звучали так, словно кричали из другого времени. Звук пришел так резко, будто дрогнул не воздух, а сама ткань мира дала трещину.

Вивьен вздрогнула всем телом, но не сделала ни шага. Секунду назад она дышала, теперь дыхание оборвалось на середине вдоха. Горло сжалось. Холод мгновенно выступил на спине, под тканью одежды, и кожа словно стала чужой.

Она не успела осмыслить услышанное. Казалось, не было времени назвать это словом. Это не был страх из фильмов, который рисуется в голове – с образами, догадками, логикой. Это был первобытный страх. Такой, который достался человеку вместе с костями, сухожилиями и рефлексами. Страх, которому не научат в школе.

Внутри все сжалось. Сердце ударило один раз, тяжело, как кулак о дверь. И замерло. Потом ударило снова, но уже чаще, словно пыталось выбить себе выход из грудной клетки. Ноги стали ватными и одновременно готовыми к прыжку. Мышцы налились тугой, болезненной силой. Тело уже приняло решение, но разум еще не понял, какое. Бежать? Или стоять неподвижно, становясь частью стены, тени, воздуха? Парадокс был в том, что оба варианта казались смертельно неправильными.

Она попыталась повернуть голову и не смогла. Мышцы сковали шею, как в ошейнике. Вивьен лишь скосила глаза, стараясь увидеть источник звука боковым зрением. Но в боковом зрении все превращалось в обман: формы текли, линии плыли, и любое движение казалось угрозой. Тишина после звука не успокоила, наоборот, делала его сильнее. Словно сама тишина ждала продолжения.

Вивьен стояла в ступоре, и каждая секунда растягивалась, как расплавленный металл. Она чувствовала, как дрожит запястье, как подрагивают пальцы. Но не могла поднять руку. Не могла даже сглотнуть. А потом, где-то в глубине мыслей, всплыло простое знание: если она сейчас ошибется, второго выбора ей уже не дадут.

Она медленно повернулась. Зеркала не отступили. Каждое на своем месте, выверенном с той пугающей точностью, так, что отражения тянулись одно за другим, замыкаясь в кольцо.

Вивьен сделала шаг и подошла к одному из зеркал почти вплотную. Поверхность стекла выглядела холодной, безупречно гладкой на вид. Она прикоснулась к стеклу ладонью и ощутила мертвецкий холод, исходящий от поверхности и пронизывающий до костей.

Она отдернула руку и вдруг, без предупреждения ударила по стеклу ногой. Вложила в удар все: злость, страх, накопившееся напряжение. Боль вернулась мгновенно, сухо и тупо. Стекло же не дрогнуло, даже не отозвалось звоном.

– Нет… – выдохнула она, уже громче.

Плечо пошло вперед почти само. Удар. Второй. Третий. Каждый раз ее отбрасывало назад, будто лабиринт не сопротивлялся, а беспардонно игнорировал ее существование, не находя в ней угрозы и даже помехи.

Она поскользнулась, потеряла равновесие и тяжело упала на пол. Камень был холодным и твердым, как кафель в туалете. Удар выбил воздух из легких. Несколько секунд она просто лежала, широко раскрыв рот, хватая воздух, который совсем не спешил входить. Пока пол медленно втягивал тепло ее тела.

Сначала она тихо всхлипнула. Один раз. Потом еще. Этот звук показался ей посторонним, почти неприличным, будто кто-то другой плакал ее ртом. Она попыталась сглотнуть, но горло отказалось подчиниться. И тогда ее прорвало.

– Скоморох… – хрипло, сквозь слезы. – Ты доволен?

Она приподнялась на локтях, глядя в стеклянный круг вокруг себя, словно он мог передать слова дальше.

– Это что, по-твоему, смешно? – голос дрожал, срывался, но в нем уже закипала ярость. – Отличная шутка. Просто блестящая.

Она засмеялась – коротко и безумно.

– Я поняла. Ты хотел эффект. Ты его получил. Хватит.

Вивьен ударила ладонью по полу. Боль вспыхнула, но она не отдернула руку.

– Выпусти меня! – выкрикнула она. - Или выйди сам. Объясни. Ты же любишь объяснять, да? Любишь смотреть, как люди корчатся и делают выводы?

Слезы текли по лицу, смешиваясь с потом. Она чувствовала каждую точку соприкосновения с миром: колени, ладони, лоб, прижатый к камню.

– Ты заигрался, – прошипела она. – Шутка затянулась. Слышишь?

Она кричала, пока горло не обожгло болью. Крик ушел в зеркала и исчез, не оставив эха. Лабиринт молчал.

Вивьен опустилась обратно на пол, обхватила себя руками. Грудь ходила тяжело и неровно. Ярость еще жила в ней, но только в виде тлеющих углей. И в этом молчании, плотном и бесконечном, было что-то хуже угрозы: ощущение, что никто не обязан отвечать. Ни Скоморох. Ни пространство. Ни сам мир.

Лабиринт, тем временем, дышал медленно и глубоко. И не собирался отпускать первым.

Вивьен подняла голову, упершись взглядом в зеркала. В глазах рябило из-за обилия влаги в глазах. Она вытерла слезы, глубоко вкопавшись пальцами в яблоки, и… Ее отражение было… сломано.

Лицо разодрано шрамами, словно карта забытой войны. Уши растянуты тяжелыми кольцами до безобразных лоскутов. Ноздри – раздвинуты и обвисли, как никогда не заживающие раны. Губы – вытянуты кольцами, распухшие, трепещущие, будто они живут собственной жизнью.

Вивьен почувствовала, как по позвоночнику прошел холод, липкий и прямой, словно язык змеи.

Голос шел рядом: ровный, ласковый, такой нежный:

– Тебе кажется, что ты ужасна? Что тебя изуродовало? Нет… тебя… защитили.

Зеркало дрогнуло, и отражение раскрылось вглубь, как ноздря зверя. Тропическая ночь. Племя охотников идет на соседей. Полуголые мужчины, измазанные пеплом, вооруженные копьями с каменным наконечником, крадущиеся, как хищники. И трофей у них один – женщины.

Красивая, мягкая, здоровая. Ее тело взрастит потомство. Ее лицо обновит лик племени. Ее кости накормят их землю. Они не крали золото. Не брали еду. Им не нужны были вещи. Только матка.

Зеркало показало вырванные из хижин тела женщин, визжащих и сопротивляющихся. Мужчины хватают их, как добычу. Переворачивают через плечо, как мясо, и уносят в темноту леса. И Вивьен почувствовала древний, звериный страх, берущий начало в начале формирования вида.

Поверженное племя. Уставшее. Истощенное. Мужчин осталось совсем мало. Каждая битва, будто разрывание собственной груди. Старейшины собираются ночью. Сидят кругом. Молчат. Вглядываются в женщин. И один старик, кривой, морщинистый, шепотом произносит:

– Красота убивает нас.

Женщины смотрят на него. Кто-то плачет. Кто-то сжимает руки до крови. И они понимают, их тела стали причиной гибели племени.

Утром начинается ритуал. Зеркало приблизилось так, словно Вивьен сама держала нож. Женщины садятся по кругу. Мужчины перед ними. Немая тишина, и только звук барабанов помогает заглушить скоблящий звук и настроить сердце.

Первая женщина поднимает волосы. Лезвие проходит по щеке. Кровь стекает теплой струей и растворяется в пыли. Она не кричит, только сжимает губы.

Вторая – режет лоб, глубоким крестом, от бровей до линии волос. Брови срезаются. Красный пот течет по лицу.

Третья – поднимает губу, и мужчина вставляет костяное кольцо, растягивая плоть. Губа трещит. Мясо рвется, как мокрая ткань.

Четвертая – протягивает уши. Их режут, прокалывают, рвут кольцами, чтобы сделать их безобразно длинными, отвисающими, как разорванные листья.

Женщины плачут. Но ни одна не отступает.

И голос сказал:

– Они не ломали себя, лишь строили защиту. Уродство стало их щитом. Покалеченная красота – их броней. И что есть красота, если не обещание счастья?

Проходит время. Племя охотников приходит снова. Видит женщин. И вдруг впервые за сотни лет – останавливается. Женщины сидят спокойно, ровно. Шрамы, как рвы. Губы, растянуты так, что похожи на ритуальные маски. Лица, устрашающе чужие, несъедобные, нежеланные.

Мужчины переглядываются. У них поднимается что-то, похожее на отвращение. И страх. Они уводят глаза. Разворачиваются и уходят. Красота исчезла, и вместе с ней исчезла угроза.

Зеркало вернуло Вивьен ее собственное изуродованное отражение. И голос сказал глухо, как через землю:

– Так рождается то, что позже назовут «красотой». Помни, красота – это всегда лишь обещание счастья.

Пауза. Холодный вдох.

– А уродство… это обещание выживания.

Зеркало снова дернулось, словно кто-то схватил его за края изнутри. Кровавые сцены исчезли, осталась только тишина. Пепельный рассвет. Племя сидит вокруг костра. Женщины – все те же: шрамы, кольца, растянутые губы, отвисающие уши. Их лица теперь представляют пейзажи выживания.

Зеркало дрогнуло вновь, сцены стали листать эпохи как страницы. Женщины начинают выделять свои шрамы как украшения. Одна – обводит разрезы охрой. Другая – втирает в растянутые губы красную глину. Третья – подвешивает в уши еще больше колец, чтобы подчеркнуть силу своего «обереженного» лица.