Академия Грейнмор: факультет, куда не берут женщин

Милана Панова

Академия Грейнмор: факультет, куда не берут женщин

Глава 1.Осенний отбор

Осенний отбор не ошибается. Так говорят в Грейнморе уже пятьсот лет, и до сегодняшнего утра я не видела повода в этом сомневаться.

Туман пришёл с моря ещё на рассвете. Он полз по чёрным камням мыса, обтекал башни академии и оседал на плечах абитуриентов, что стояли перед воротами длинной дрожащей вереницей. Нас было около сотни — все в одинаковых серых плащах, все с одинаковыми лицами, на которых надежда мешалась со страхом. Я стояла ближе к концу и грела ладони дыханием, глядя на замок так, будто могла разглядеть в его окнах своё будущее.

Целительство. Вот чего я хотела. Тихое ремесло, травы, отвары, чужие болезни, которые можно унять руками. То самое, чем занималась моя мать, пока была жива. Я приехала в Грейнмор за этим — и только за этим.

— Следующая, — сказал распорядитель, не поднимая головы от списка.

Я шагнула вперёд.

Туманный зал встретил меня холодом и тишиной. Свет сюда почти не проникал; факелы на стенах горели тускло, словно и им не хватало воздуха. В центре, на возвышении из тёмного камня, висел Колокол — древний, позеленевший от времени, без единой надписи. Он не звонил для всех одинаково. Говорили, что каждый слышит его по-своему: кто-то ловит тонкий звон, кто-то — глухой удар в самой груди.

— Имя, — произнёс голос из полумрака.

— Ирма Вейл.

— Подойди к Колоколу, Ирма Вейл. Положи ладонь на камень. И жди.

Камень оказался тёплым. Это было первое, что меня удивило, — я готовилась к ледяному прикосновению, а под пальцами будто билось чужое сердце. Я закрыла глаза. Где-то в глубине зала переговаривались магистры, шелестели мантии, потрескивал факел. Обычные звуки. Я ждала мягкого звона — того, что уводит на факультет целителей. Я почти слышала его заранее, так сильно хотела.

Колокол ударил.

Не звон — удар. Он прошёл сквозь меня от ладони до затылка, выбил воздух из лёгких, отозвался в зубах. Зал качнулся. Я вцепилась в камень, чтобы не упасть, и сквозь звон в ушах услышала, как оборвались все разговоры разом.

Тишина была страшнее удара.

Я открыла глаза. Магистры стояли, подавшись вперёд, и смотрели на меня так, будто я на их глазах превратилась во что-то опасное. Один — высокий, в чёрной мантии с серебряным кантом — медленно поднялся со своего места.

— Повторите, — сказал он куда-то в сторону, и голос у него был ровный, как лезвие. — Пусть Колокол повторит.

— Он не повторяет, магистр Дрейк, — отозвался кто-то. — Вы знаете. Он сказал один раз.

— Тогда пусть кто-нибудь объяснит мне, — человек в чёрном спустился с возвышения и остановился в трёх шагах от меня, — почему Колокол только что отправил девушку на Факультет Предела.

Я не сразу поняла. А когда поняла, мне захотелось рассмеяться — так это было нелепо.

Факультет Предела. Магия на грани, та, что выжигает человека изнутри. Самый закрытый факультет академии, самый престижный и самый смертельный. Туда веками не брали женщин. Официально — потому что женщина не переживёт Предел.

— Здесь ошибка, — сказала я. Голос предательски дрогнул. — Я поступала на целительство. Я не… я не умею того, что там нужно.

— Колокол не ошибается. — Магистр Дрейк смотрел на меня сверху вниз, и в его светлых глазах не было ни капли тепла — только холодный, почти брезгливый расчёт. — В этом-то и беда.

Он был молод для декана — лет тридцати, не больше, — и красив той резкой, неудобной красотой, от которой хочется отвести взгляд. Я не отвела. Упрямство — единственное, что у меня всегда получалось лучше всего.

— Значит, отмените его решение, — сказала я.

Кто-то за его спиной коротко, невесело усмехнулся.

— Отменить решение Колокла нельзя, — произнёс Дрейк. — За пятьсот лет — ни разу. Отменить — значит признать, что отбор можно оспорить. А если можно оспорить его, то можно оспорить и всё, что на нём держится. — Он чуть наклонил голову. — Вы себе не представляете, госпожа Вейл, сколько в этом замке власти держится на том, что Колокол не ошибается.

— Тогда что вы предлагаете?

— Я? Ничего. — Он отвернулся, и это было хуже любой грубости — будто я уже перестала существовать. — Это решит ректорат. Но я скажу вам одно, чтобы вы не тешили себя надеждой. Предел убивает. Он убивал мужчин крепче и способнее вас. Разумнее всего для вас было бы к утру собрать вещи и уйти самой.

— А если я не уйду?

Он остановился. Обернулся. И впервые посмотрел на меня по-настоящему — долго, внимательно, будто заново пересчитывая.

— Тогда, — сказал магистр Кассиан Дрейк, — я сделаю всё, чтобы вы пожалели, что остались.

Туман за окнами сгустился так, что башен напротив стало не видно. Где-то наверху, в невидимой вышине, ударил обычный колокол — тот, что созывал академию к началу учебного года. Пятьсот первого года подряд.

Первого — с тех пор, как на Факультет Предела приняли женщину.

Я разжала занемевшую ладонь и отняла её от камня. Он всё ещё был тёплым. И, клянусь, под моими пальцами он на мгновение дрогнул — тихо, едва заметно, будто в ответ.

Будто узнал.

Глава 2. Шесть деканов

Меня отвели не в кабинет, а в комнату, которой, кажется, не полагалось быть в академии. Ни книг, ни гербов, ни портретов — только длинный тёмный стол, высокие узкие окна, за которыми стоял всё тот же туман, и шестеро людей, что смотрели на меня так, будто я принесла с собой дурную весть.

Я научилась читать людей ещё в детстве, когда от чужого настроения зависело, накормят меня вечером или забудут. Эти шестеро не были злы. Они были встревожены — а встревоженная власть всегда опаснее злой. Злость проходит. Страх ищет виноватого.

В центре стола сидела женщина с прямой, как посох, спиной и седыми волосами, забранными так туго, что кожа на висках натягивалась. Ректор Грейнмора. Я не знала её имени, но узнала бы её должность из тысячи — так держатся только те, кто давно привык, что последнее слово остаётся за ними.

— Ирма Вейл, — произнесла она, и это не было вопросом. — Дочь Марты Вейл, целительницы. Верно?

Имя матери в чужих устах ударило больнее, чем Колокол. Я не слышала его пять лет — с тех пор, как её не стало.

— Верно, — сказала я.

Кто-то из деканов переглянулся с соседом. Быстро, коротко — но я заметила. И запомнила.

— Вы понимаете, в какое положение вы нас поставили, госпожа Вейл? — Ректор сложила руки на столе. — Пятьсот лет отбор идёт заведённым порядком. Пятьсот лет никто не оспаривал ни единого его решения. И вот сегодня Колокол отправляет девушку туда, куда девушек не берут. Не потому, что так велит устав. Потому что так велит сама природа Предела.

— Я никого никуда не ставила, — ответила я. — Я положила ладонь на камень и хотела на целительство. Всё остальное сделал ваш Колокол.

Слева от ректора грузный декан с красным лицом подался вперёд.

— Дерзит, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Вот вам и вся суть. Отчислить её сегодня же, пока не пошли слухи. Скажем, что вышла ошибка распорядителя.

— Скажем, что Колокол ошибся? — тихо переспросил голос, который я уже знала.

Магистр Кассиан Дрейк стоял у окна, чуть в стороне от остальных, и до этой минуты молчал. Он не сел за стол вместе со всеми — и от этого казалось, что он не с ними и не со мной, а сам по себе. Свет из окна падал ему на лицо, и оно было холодным и внимательным, как у человека, который просчитывает ходы на три вперёд.

— Стоит нам вслух признать, что распорядитель или Колокол ошиблись, — продолжил он всё так же ровно, — и завтра каждый недовольный своим факультетом побежит требовать пересмотра. Каждый род, чей наследник попал не туда, куда метил, вспомнит, что решение, оказывается, можно отменить. Вы хотите разжечь этот пожар из-за одной девчонки, магистр Хольт?

Красный декан открыл рот и закрыл снова.

Я смотрела на Дрейка и не понимала. Ещё утром он пообещал, что заставит меня пожалеть, если я останусь. А теперь защищал моё право остаться — так, будто оно и не про меня вовсе.

Он поймал мой взгляд и, кажется, прочитал в нём вопрос.

— Не обольщайтесь, госпожа Вейл, — сказал он. — Я говорю не о вас. Я говорю о Колоколе. Если он не ошибается — а он не ошибается, — значит, я обязан выяснить, что именно он в вас услышал. Это не милость. Это моя работа.

* * *

Спорили долго. Обо мне — но так, словно меня в комнате не было. Одни хотели отчислить тихо. Другие боялись, что тихо не выйдет: сотня абитуриентов видела, как я вошла в Туманный зал, и слух уже полз по замку быстрее тумана. Кто-то предложил перевести меня на целительство — туда, куда я и просилась, — и сделать вид, что Колокол сказал именно это.

— Нельзя, — отрезала ректор. — Распорядитель объявил вслух. Отбор слышали свидетели. Переписать его слово — то же самое, что признать, что мы лжём. — Она помолчала. — Остаётся одно. Мы оставляем её там, куда определил Колокол.

В комнате стало тихо.

— На Пределе, — уточнил Дрейк. Не возразил — уточнил. Будто пробовал эту мысль на вес.

— На Пределе, — кивнула ректор. — Но с условием. — Впервые за весь разговор она посмотрела прямо на меня, и в её глазах не было ни капли доброты — только расчёт человека, ищущего выход, который никого не погубит и никого не оправдает. — Один семестр, госпожа Вейл. До первого снега. Вы сдаёте зачёты наравне с остальными студентами факультета — наравне, без поблажек и без скидок на то, что вы женщина. Справитесь — останетесь и докажете, что Колокол был прав. Не справитесь — уйдёте сами, и никто не скажет, что мы вас выгнали. Уйдёте, потому что не потянули. Это устроит всех.

«Это устроит всех, кроме тебя» — вот что она не договорила. Я услышала это и без слов.

Никто из шестерых не верил, что я дотяну до снега. Я видела это по их лицам — по тому, с каким облегчением они выдохнули, найдя способ избавиться от меня, не запачкав рук. Меня не оставляли. Меня отпускали умирать медленно и прилично.

— А кто будет меня учить? — спросила я.

Ректор не ответила. Она посмотрела на человека у окна.

И я поняла раньше, чем прозвучали слова.

— Факультетом Предела руковожу я, — сказал магистр Кассиан Дрейк. Он наконец отошёл от окна, и туман за его спиной сомкнулся, будто его там и не было. — Значит, учить вас — тоже мне.

Он остановился напротив, глядя на меня сверху вниз тем же холодным, оценивающим взглядом, каким смотрел утром у Колокола.

— Надеюсь, вы хорошо запомнили, что я сказал вам сегодня, госпожа Вейл. Я обещал сделать всё, чтобы вы пожалели, что остались. — Уголок его рта дрогнул — не улыбка, а тень улыбки, от которой стало холоднее, чем от тумана. — Считайте, что учёба началась.

За окнами, в невидимой вышине, снова ударил обычный колокол академии. Первый учебный день. Первый — за пятьсот лет — с женщиной на Факультете Предела.

Я подумала о матери. О том, как она учила меня не высовываться, пройти сквозь мир незамеченной. И о том, что впервые в жизни у меня не осталось такой возможности.

Что ж. Раз уж прятаться больше нельзя — будем стоять.

Глава 3. Первый круг

Комнату мне дали в самой дальней башне — узкую, холодную, с одним окном, выходящим на море. Соседок не полагалось: все девушки жили в другом крыле, а на моём этаже больше не было ни одной живой души. Я думала, это забыли устроить нарочно. Позже поняла — устроили. Меня селили так, чтобы я чувствовала: я здесь одна и лишняя.

Спала я плохо. Всю ночь снизу, из-под скалы, доносился тот же низкий гул, что я слышала у Колокола, — будто камень дышал. К утру я убедила себя, что мне почудилось. К утру я много в чём себя убеждала.

Занятия на Факультете Предела начинались не в классе, а внизу, под замком — в круглом зале, вырубленном прямо в скале. Туда вела винтовая лестница без перил, такая длинная, что где-то на середине я перестала считать ступени. Воздух густел с каждым шагом. Пахло камнем, солью и чем-то ещё — горьким, как перегоревший металл.

Их было девять. Девять юношей, все в тёмном, все из родов, чьи имена я слышала только в чужих разговорах. Они обернулись на звук моих шагов разом — и разом замолчали. Я привыкла к такому молчанию. Так молчат, когда решают, стоишь ли ты того, чтобы с тобой заговорить, или проще сделать вид, что тебя нет.

— Значит, это правда, — сказал тот, что стоял ближе всех. Высокий, светловолосый, с лицом, которое привыкли слушаться. — А я думал, шутка.

— Тео, оставь, — бросил кто-то.

— Нет, отчего же. — Он обошёл меня медленно, будто разглядывал лошадь на ярмарке. — Меня зовут Тео Марлоу. Запомни, пригодится — это имя ты будешь слышать каждый раз, когда тебя будут ставить в пример того, как надо. А тебя, — он усмехнулся, — тебя, боюсь, запоминать не стоит труда. Ты уйдёшь до снега.

— Все так говорят, — ответила я. — Скучно даже.

Что-то мелькнуло у него в глазах — не злость, а удивление. Он не привык, чтобы огрызались. Я не привыкла молчать, когда меня разглядывают, как товар. Мы стоили друг друга, и оба это почувствовали.

Договорить он не успел.

* * *

Дрейк вошёл беззвучно. Я не услышала ни шагов, ни двери — просто гул под полом на миг стих, и все девять голов повернулись к нему. Он остановился в центре круга, обвёл нас взглядом и задержал его на мне на долю секунды дольше, чем на остальных. Ровно настолько, чтобы я поняла: он помнит вчерашнее слово в слово.

— Предел, — сказал он вместо приветствия, — это не сила. Силы у вас у всех довольно, иначе Колокол не привёл бы вас сюда. Предел — это граница, за которой ваша сила начинает жечь вас самих. Слабый маг выдыхается и падает. Сильный — переступает черту и горит. Моя работа — научить вас чувствовать эту черту раньше, чем вы её пересечёте. Тех, кто не научится, я не смогу спасти. И, честно говоря, не стану пытаться.

Он поднял руку. Между пальцами задрожал воздух — не пламя, не свет, а что-то без имени, от чего у меня заныли зубы, как тогда у Колокола.

— Сегодня вы просто дотронетесь до неё. По одному. Марлоу.

Тео шагнул в центр без тени сомнения. Дрейк коснулся его лба двумя пальцами — и Тео вздрогнул, будто его ударили. Лицо его напряглось, на висках выступил пот, но он устоял. Дрейк убрал руку.

— Хорошо, — сказал он без похвалы. — Крепкий предел. Родовая школа. Следующий.

Так шло по кругу. Кто-то держался, кто-то падал на колено, одного вырвало. Дрейк не помогал никому — только смотрел и коротко называл, сколько тот продержался, будто взвешивал на невидимых весах. Я стояла последней. Я слышала, как за спиной перешёптываются: сейчас увидим, сейчас она свалится, и всё закончится, не начавшись.

— Вейл, — сказал Дрейк.

Я вышла в центр. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его светлых глазах я впервые различила не холод, а что-то другое. Что-то похожее на предостережение.

— Не геройствуйте, — сказал он тихо, только мне. — Почувствуете жар — падайте. Упасть здесь не стыдно. Стыдно сгореть из упрямства.

— Я запомню, — сказала я.

Он поднял руку. Два пальца легли мне на лоб, холодные, как камень зимой.

* * *

И мир исчез.

Не стало ни зала, ни круга, ни девяти лиц. Осталась только сила — она хлынула в меня через прикосновение Дрейка, чужая, огромная, и я ждала, что она обожжёт, как обжигала остальных. Ждала жара. Ждала боли.

Боли не было.

Сила шла сквозь меня и не встречала преграды — так вода уходит в песок, не оставляя следа. Я не переступала черту. Черты для меня будто и не существовало. Где-то очень глубоко, под самой скалой, отозвался тот же ночной гул — и на этот раз я поняла, что он отвечает мне. Узнаёт. Как узнал вчера Колокол.

Я открыла глаза.

Дрейк смотрел на меня. Он убрал руку — резко, будто обжёгся о меня, а не я о него, — и на его лице не было ни холода, ни насмешки. Было то, чего я не видела там ни разу.

Страх.

В зале стояла тишина. Тео Марлоу смотрел на меня, и улыбки на его лице больше не было.

— Урок окончен, — сказал Дрейк, и голос у него дрогнул так тихо, что услышала, кажется, только я. — Все свободны. Все, кроме Вейл.

Девять пар ног застучали вверх по лестнице. Я осталась стоять в круге, вырубленном в скале, наедине с человеком, который вчера обещал заставить меня пожалеть, а сегодня смотрел на меня так, будто это ему стоило бы бояться.

— Что вы такое, — сказал он. Не спросил. Сказал — тихо, себе. — Марта Вейл не могла родить это просто так.

Имя матери снова ударило под рёбра.

— Вы знали мою мать? — спросила я.

Дрейк долго молчал. Гул под полом медленно затихал, будто и он ждал ответа.

— Идите к себе, госпожа Вейл, — сказал он наконец. — И никому — слышите, никому — не рассказывайте, что сегодня почувствовали. Или не почувствовали.

Он повернулся и пошёл к лестнице. А я осталась стоять и понимать одну простую, холодную вещь: он не ответил на мой вопрос.

Но и не сказал «нет».

Глава 4. То, чего не говорят вслух

«Но и не сказал нет», — думала я, поднимаясь из-под скалы по бесконечной винтовой лестнице. Эта мысль не давала мне покоя весь остаток дня и всю следующую бессонную ночь. Дрейк знал мою мать. Или знал что-то о ней. Иначе зачем ему было ронять её имя вслух — так, будто оно жгло язык?

Я решила спросить прямо. Это всегда было моей бедой — думать, что на прямой вопрос можно получить прямой ответ.

Случай выпал через два дня, после общего занятия. Дрейк отпустил остальных и что-то помечал в своих бумагах, когда я задержалась у дверей.

— Магистр. Вы сказали, что моя мать не могла родить это просто так. — Я старалась, чтобы голос звучал ровно. — Значит, вы её знали.

Перо в его руке не дрогнуло. Он не поднял головы.

— Я сказал много лишнего в тот день, госпожа Вейл. Не придавайте этому значения.

— Вы назвали её по имени. Марта Вейл. Я не говорила вам, как её звали.

Вот теперь перо остановилось. Он поднял на меня глаза — светлые, холодные, непроницаемые, — и я поняла, что совершила ошибку. Не тем, что спросила. Тем, что показала, как внимательно слушаю.

— В академии есть архив, — сказал он наконец. — В нём записаны имена всех, кто когда-либо проходил отбор. В том числе родителей поступающих. Ваше личное дело лежало у меня на столе всю прошлую неделю. — Он снова опустил взгляд к бумагам. — Не ищите тайны там, где есть простое объяснение. Это утомляет и вас, и меня.

Гладко. Слишком гладко. Так отвечает человек, который заранее приготовил ответ.

— Тогда откройте мне этот архив, — сказала я. — Я хочу прочитать, что там написано о моей матери.

— Архив факультета закрыт для студентов первого года. — Он перевернул страницу. — Всего доброго, госпожа Вейл. Советую потратить силы на подготовку к осеннему зачёту. До него две недели, а вы не умеете и половины того, что умеют остальные.

Разговор был окончен. Я вышла, кипя, и лишь на лестнице сообразила, что он сказал две вещи, которые не сходились. Личное дело, где записано имя матери. И архив, закрытый для меня. Если имя было в деле у него на столе — зачем мне архив? А если всё дело в архиве — откуда имя в личном деле сироты из захолустья, о которой в Грейнморе не знали ничего?

Одно из двух было ложью. Я просто пока не понимала какое.

* * *

Быт на Факультете Предела оказался войной, которую никто не объявлял вслух.

Учебников мне не выдали. Когда я пришла к кастеляну, тот развёл руками: комплекты закончились, будут после праздника урожая, а до тех пор — как знаете. Комплекты, разумеется, не закончились: я видела, как получал свой запоздавший второкурсник уже после меня. Просто мне их не полагалось.

Ключа от учебной кладовой, где хранились фокус-камни для упражнений, мне тоже не дали. «Женское крыло на другом конце замка, — сказал смотритель, не глядя в глаза. — Вам туда. А тут не положено». То, что моё крыло было в противоположной башне и до утренних занятий под скалой я добиралась через пол-академии в темноте, никого не волновало.

В столовой было хуже всего — потому что там это видели все. В первый день я села за стол факультета, как и полагалось. Девять человек поднялись и молча пересели. Не сказали ни слова — просто встали и ушли, оставив меня одну за длинным пустым столом, как прокажённую. Тео Марлоу уходил последним и, проходя мимо, обронил, не понижая голоса:

— Не привыкай. Всё это ненадолго.

Я ела одна три дня. На четвёртый перестала ходить в общий зал вовсе — брала хлеб и сыр с кухни и уносила к себе в башню. Так было даже лучше. Голод я знала с детства; а вот сидеть под девятью взглядами, которые ждут, когда ты сломаешься, оказалось тяжелее голода.

Хуже всего было то, что я понимала: всё это устроено нарочно. Не по злобе даже — по расчёту. Никто меня не бил, не оскорблял, не нарушал ни единого правила. Мне просто не давали жить. Медленно, вежливо, со всех сторон разом — в надежде, что я устану раньше, чем придёт первый снег, и уйду сама. И тогда все скажут: видите, не потянула. Не выгнали — сама ушла. Слабая. Женщина.

Ректор так и сказала: «Это устроит всех». Теперь я видела, как именно это будет устроено.

* * *

Вечером я села к своему единственному окну, положила на колени лист бумаги и разделила его чертой надвое. Слева написала: «Что мне нужно, чтобы дожить до зачёта». Справа: «Чего у меня нет».

Справа получилось длиннее. Учебников. Камней для упражнений. Места, где заниматься. Хоть одного человека, который не желал бы мне провала.

Я долго смотрела на этот список. А потом вычеркнула справа всё, кроме последней строки. Учебники можно переписать от руки в библиотеке. Камни — выпросить, украсть, обойтись. Место найдётся. Но одной, совсем одной, против целого замка мне было не выстоять до снега — это я понимала трезво, без жалости к себе.

Мне нужен был хотя бы один человек. Не защитник — просто кто-то, кто не отвернётся.

Я не знала тогда, что этого человека найду не среди магов. И что начнётся всё с того, что я, отчаявшись раздобыть учебник, спущусь однажды поздним вечером в библиотеку — туда, где среди пыльных полок сидит над чужими книгами тихая девушка по имени Лисбет, которой в этом замке до меня не было никакого дела.

Но это будет завтра. А в тот вечер я дописала список, задула свечу и легла, слушая, как далеко внизу, под скалой, снова просыпается гул. Он звучал ровно, терпеливо, будто чего-то ждал.

Будто ждал меня.

Глава 5. Единственная подруга

Библиотека Грейнмора открывалась на закате и работала до полуночи — единственное место в замке, куда мне не запретили входить, просто потому, что запретить забыли. Днём там сидели студенты. Я приходила поздно, когда они расходились, и оставалась одна среди полок, уходивших во тьму под самый потолок.

В тот вечер я искала учебник по основам предельной магии — тот самый, которого мне не выдали. Я уже знала, что своего экземпляра мне не дождаться, и придумала простой выход: найти книгу в библиотеке и переписать от руки столько, сколько успею до зачёта. Медленно. Глупо. Но это было хоть что-то, что зависело только от меня.

Нужная полка обнаружилась в дальнем крыле, куда свет от входных ламп почти не доставал. Я запрокинула голову. Учебник стоял высоко — выше, чем я могла дотянуться, даже встав на цыпочки на нижней перекладине стеллажа.

— Не лезь, — раздалось из темноты. — Эта лестница шатается. В прошлом месяце с неё упал студент-целитель и сломал руку. Целитель, представь себе. Так и не сумел срастить себе кость — пришлось звать настоящего врача из города.

Я вздрогнула и обернулась. Из-за соседнего стеллажа на меня смотрела девушка примерно моих лет — маленькая, худая, с чернильным пятном на щеке и стопкой книг в руках. Не студентка: простое серое платье, фартук, руки в мелких порезах от бумаги. Кто-то из тех, кого в замке не замечают, — прислуга при книгах.

— Мне нужен вон тот, сверху, — сказала я, готовясь к тому, что и она сейчас отвернётся, как все.

Она не отвернулась. Поставила свою стопку на пол, деловито подошла, отодвинула шаткую лестницу в сторону и вместо неё подкатила из-за угла крепкую стремянку на колёсах.

— Этой пользуются библиотекари, — сказала она, взбираясь наверх ловко, как кошка. — Студентам не дают, чтобы не растащили. Какой тебе? Предельная магия, основы? — Она провела пальцем по корешкам. — Держи. Издание старое, но лучше нового: в новом половину поубирали.

Она спустилась и протянула мне тяжёлый том в потёртом переплёте. Я взяла, всё ещё не веря, что кто-то в этом замке просто взял и помог мне без задней мысли.

— Спасибо, — сказала я. И, помолчав: — Ты знаешь, кто я?

— Весь замок знает, кто ты. — Она подняла свою стопку и кивнула, чтобы я шла за ней. — Девушка, которую Колокол отправил на Предел. Из-за тебя вторую неделю на кухне ни о чём другом не говорят. — Она искоса глянула на меня. — Половина ставит, что ты уйдёшь до праздника урожая. Вторая половина — что до первого снега. Дальше снега не ставит никто.