Селенейр и другие хроники

— Красиво, — пробормотал Лайонел, вытирая пот с лица, поскольку жара в гробнице стояла такая, будто они залезли в печь в самой преисподней.В последней камере саркофаг не обнаружили. Вместо него — каменный алтарь, а на нём — бронзовая статуэтка. Та самая, что сейчас стоит перед вами. Рядом лежал длинный, свернутый в трубку, папирус.Лайонел протянул к нему руку и в этот момент Хассан крикнул:

— Сэр! Сзади что-то есть!

Лайонел резко обернулся и посветил факелом. В проходе, откуда они только что пришли, стояла ... пустота. Из пустоты светились три источника зеленого мертвенного света. Два были на уровне глаз, а третий – чуть ниже, на уровне рта.

— Кто там? — окликнул Лайонел.

В ответ – тишина. Потом прошуршали шаги и из густой темноты выступила скелетированная фигура. Желтые кости с трещинами, кое-где обтянутые остатками высохшей, как пергамент, кожи. Фигура медленно подняла руку, указывая на статуэтку и пергамент и отрицательно покачала извергающим зеленый свет черепом. Послышался похожий на шорох сухого песка голос:

— Имхотеп. Не трогай. Верни на место.

Хассан в ужасе упал на колени со словами молитвы. Остальные трое носильщиков гурьбой в панике ринулись по коридору к дневному свету, забыв о лорде, своих обязанностях и обещанном вознаграждении. Лайонел застыл в недоумении. Его ум ученого, увлечённого трудами Дарвина, отказывался воспринимать происходящее. Он был убежден, что никаких богов нет. И эти светящиеся из глазниц кости всего лишь галлюцинация. Возможно, скопление газов и эта невыносимая жара под землей.Он схватил статуэтку и папирус, на ходу засовывая в холщовую сумку и устремился к выходу. Египетское солнце мгновенно высушило пот.

Глоток сухого воздуха привел в чувство. Лайонел направился к лагерю, где его ожидали носильщики. Хассан пристально посмотрел в глаза археологу и отчетливо произнёс:

— Она пойдёт за вами.

— Кто?

— Которая стерегла. Анубиса слуга.

— Ерунда, — отмахнулся Лайонел. — Предрассудки.

Вернувшись в Англию из экспедиции, лорд победоносно водрузил статуэтку на почетное место в замке и с гордостью показывал гостям. Однако, вскоре его стала посещать бессонница. Он прислушивался к чьим-то шагам, шорохам, вздохам.Слуги докладывали, что по ночам вокруг замка кто-то ходит.

С помощью оксфордского востоковеда Лайонел расшифровал папирус.Там был фрагмент из Книги Мёртвых, который никому ранее не был известен.Там говорилось о существе, которое не умерло, но и не жило. Которое стережёт тех, кто взял чужое из мёртвых земель. Которое не убивает. Оно забирает покой. Навсегда.

Лайонел пытался уничтожить статуэтку. Бросал в камин — бронза не плавилась. Топором рубил — не брала сталь. Закапывал в лесу — наутро фигурка лежала на его подушке. Холодная. С чёрной пустой глазницей.Лайонел прожил ещё двадцать лет. Он состарился, поседел, перестал выходить из комнаты. Каждую ночь смотрел в окно на зелёные огни, что бродят вокруг замка.Он умер с открытыми глазами. В его руке была бронзовая статуэтка. Тело остыло, но сердце беспокойно стучало ещё час.Статуэтка осталась в замке. Потому что статуэтку уже не вернуть, ей нравится в замке. А тот, кто охраняет, и теперь всё ещё бродит. По ночам. Вокруг замка. Круги. Век за веком.

Я замолчал. Гарри долго еще смотрел на бронзового шакала, потом медленно отступил от стола.

— Зеркало, — голос Артёма был странно спокоен тем спокойствием, после которого случается истерика.

— А когда именно умер этот ваш Лайонел?

Я не ответил. Я смотрел на свои слои. В них перемешалось прошлое с будущим, и я вдруг понял, что не помню точно. Не помню, умер ли Лайонел вообще. Или он всё ещё ходит по коридорам. Или это не он. Или...

С улицы донёсся звук. Шуршащий, как сухой песок.Гарри медленно, очень медленно начал поворачивать голову к окну.Я закрылся туманом. Я не хотел этого видеть.Но я услышал, как Артём всхлипнул. Как Гарри выпустил воздух из легких— будто сердце остановилось на секунду, а потом забилось снова в два раза быстрее.А потом — тишина и через минуту дрожащий, как натянутая тетева, голос Гарри:

— Его нет. Артём, посмотри. Там никого.

Статуэтка на столе блеснула чёрной пустотой глазницы.

Там, где киты уходят в небо

Артём подошёл к окну и, глядя на улицу, постоял минуту, а потом задумчиво произнёс:

— Знаешь, Гарри, этот дух напоминает мне духов у чукчей. Они тоже охраняют. На моей родине их много разных.

— На твоей родине? Ты же говорил, что из России приехал?

— Да. Россия велика. Чукотка — моя малая родина. Я жил в селе Уэлен. А потом продолжил учиться в Анадыре до поездки в Лондон.

— Артём, ты и шаманов видел?

— Конечно. Моя бабушка была шаманкой. Она мне о многом рассказывала. А мой папа, когда учился в Ленинграде, дружил с одним англичанином. Так он заинтересовался обычаями чукчей и на каникулы вместе приезжали в село.

— Ты расскажешь об этом?

— А давай спросим твоё зеркало, если оно так подробно всё видит в прошлом.

Гарри повернулся ко мне. В его глазах – голодный огонек, жаждущий новых историй — ненасытный, опасный. Но вместе с тем появилось нечто новое. Уважение. Он смотрел на меня с уважением. Мои глубинные слои дрогнули.

— Селенейр, — обратился он ко мне по имени. Впервые. Мне было приятно. — Расскажи нам об отце Артёма и его лондонском друге. Что с ними случилось на Чукотке?

Я замер. В моей амальгаме зашевелились слои времени, отыскивая нужный пласт.Ленинград. Двое молодых людей в общежитии горного института сидели над картами и книгами. Один — Аркадий, отец Артёма, коренастый, скуластый, с глазами вприщур. Второй — Джеймс, лондонец, студент по обмену. У него тонкие длинные пальцы и вечно растрёпанные светлые волосы.

— Джеймс, ты уверен? — спросил Аркадий, пытливо глядя в глаза друга. — Там холодно. И это очень далеко. Там нет привычных для тебя благ цивилизации.

— Именно поэтому, — Джеймс широко улыбнулся. — Я хочу увидеть то, чего нет в учебниках. Я хочу быть там, где начинается земля и этот мир.

Аркадий вздохнул. Он уже понял, что отговорить друга будет невозможно. На каникулах они вылетели в Анадырь. Потом — вертолётом до Уэлена. Посёлок расположился на самом краю земли на побережье Беренгова пролива. Джеймс с любопытством разглядывал деревянные дома, пологие сопки, кромку берега, утыканную китовыми ребрами. Чуть поодаль – несколько чумов.

Мама Аркадия встретила ребят радушно у порога и проводила в дом. На циновке сидела старая бабушка Вальгыргина. Её лицо было испещрено морщинами, узкие черные глаза будто смотрели не на гостя, а сквозь. Туда, где кончается этот мир и начинается другой.

— Зачем привёз белого человека, Аркадий? — спросила на чукотском языке внука. — Он ищет то, что потерял. Но он ещё не знает, что потерял.

— Он хочет узнать о духах, бабушка. Он учится вместе со мной в институте. Он добрый.

— Добрые тоже теряют, — вздохнула Вальгыргина. — Ладно. Пусть ночует. А завтра посмотрим.

Джеймс не понимал ни слова. Он только уважительно кланялся, инстинктивно понимая, что бабушка здесь главная. Ночью в посёлке разыгралась пурга. Да такая, что лет двадцать не было подобной. Ветра выли так, что собаки в сенях жались к стенам и поскуливали. За стеной мощно стонало море. Казалось, вот-вот оно обрушится на поселок и смоет его.

— Не к добру, — прошептала старая Вальгыргина, велев внуку будить гостя.Аркадий еле растолкал Джеймса, уснувшего после долгой дороги крепким сном.

— Одевайся. Бабушка сказала, что духи хотят с тобой поговорить.

— Сейчас? Ночью? В пургу?

— Духам всё равно, ночь или пурга. Идём.

Втроем они вышли из посёлка. Ветер валил с ног, срывал головные уборы. Однако, Вальгыргина шла уверенно, не сгибаясь от ветра, не оборачиваясь. Казалось, она вышла погулять в погожий летний день. Наконец, остановилась у старого китобойного стойбища. Протянула руку, приглашая пройти туда, где между китовыми рёбрами, образующими нечто вроде пещеры, горел костёр. Непонятно, кто зажёг его и чем поддерживал огонь — вокруг только снег и лёд.Жестом указала Джеймсу сесть у костра. Достала бубен и ударила в него. Раз, Второй. Третий.

Мир раскололся. Внезапно. С хрустом. Джеймс провалился в Нижний мир.Он стоял на дне моря среди тьмы. Только редкие огоньки, похожие на светящихся рыб, кружились вдалеке. Огоньки приблизились, их стало много. Они оказались глазами тысяч существ. Тех, кто умер. Тех, кого съели. Тех, кого забыли при жизни... Внезапно из тьмы выступил Келе — злой дух нижнего мира. У него тело тюленя, голова человека и длинные трехпалые руки.

— Белый человек пришёл, — сказал Келе надтреснутым, словно лед, голосом. — Ты ищешь то, что потерял, среди того, что умерло.

— Я ничего нетерял и не ищу, — ответил Джеймс, превозмогая страх.

— Ты потерял себя, — рассмеялся дух. — Ещё в Лондоне. В бетоне и суете. Ты приехал сюда, потому что надеешься найти душу. А её здесь нет. Она ушла. Как киты уходят в небо.

Келе протянул трехпалую руку и поманил. Джеймс почувствовал, как что-то тянет его во тьму. Страх, отчаяние, желание больше не сопротивляться. В этот момент он услышал бубен. Призывный бубен бабушки Вальгыргины.

В следующий миг Джеймс вылетел из нижнего мира, как пробка из бутылки. И оказался в Среднем мире.Он понимал, что это их привычный мир. Но все было не так, как видел раньше. Джеймс видел посёлок Уэлен со стороны — как будто парил над ним. Видел дома, собак у нарты, море, сопки. Но всё это полупрозрачное. И сквозь него проступал другой слой — мир духов, которые живут в каждой вещи.

— Смотри, — услышал он голос бабушки. — Это средний мир. Здесь мы все соседи. Люди и духи. Ты просто забыл, как их видеть.Джеймс посмотрел внимательнее. Действительно, из каждого предмета тянулась серебряная нить — тонкая, как паутина. Все они были связаны между собой.

— Всё живое, — между тем шептала старая Вальгыргина. — Всё помнит. Ты тоже нить. Одним концом в Лондоне, другим — здесь. Если оборвёшь её — пропадёшь.

Джеймс заплакал. Впервые из его глаз показались слёзы, которых он так стеснялся раньше и боялся показать в нижнем мире.

— Что мне делать? — в отчаянии закричал в пустоту.

Пустота не ответила.И тогда он вознёсся в Верхний мир. Не силой бубна. Песней синего кита, от которой вибрировала каждая клеточка тела. Верхний мир оказался сушей, которая парила в небе. Огромные куски земли, на которых росли карликовые деревья, бегали олени, жили люди. Они не видели Джеймса. Каждый из них жил своей жизнью — древней, настоящей. Вне времени.

Одна старуха остановилась и пристально посмотрела на юношу. Она была седая, лицо в морщинах, на плечах — шкура оленя. Опиралась на посох из китового ребра.

— Ты пришёл, — сказала она, узнавая. — Я верила, что ты придешь. Я твоя прабабка в седьмом колене. Я ушла в верхний мир, когда киты научили меня летать.

— Я не понимаю, — прошептал Джеймс растерянно.

— Понимаешь. Просто забыл. Тот мир, состоящий из бетона, цифр, бумажек и суеты, заставляет забывать. Но ты вспомнил. Ты приехал. Значит, ты не потерян. Ты нашел себя.

Старуха протянула ему маленький кусок клыка моржа с вырезанными на нём знаками и струящейся серебряной нитью.

— Это твоя нить. Твои истоки. Храни. Когда будет трудно, посмотри на него. И вспоминай, что ты не только из Лондона. Ты оттуда, где киты уходят в небо.

Джеймс очнулся у костра. Рядом — бабушка Вальгыргина и Аркадий. Пурга кончилась. Небо чистое, звёздное. А в руке у Джеймса — клык моржа с резными знаками.

— Теперь ты наш, — улыбнулась бабушка. — Не совсем. Немножко. Но этого хватит, чтобы ты никогда не забыл дорогу обратно.

Я замолчал. Волны времени успокоились.Ребята притихли. Каждый думал о своем.

— Так не бывает, — наконец, произнес Гарри. — англичанин и прабабушка чукча... Где Лондон и где Чукотка!

— Бывает, — тихо и просто ответил Артем. — Мне папа перед смертью рассказал, что через много лет встретился с Джеймсом и тот рассказал, что в архивах нашел сведения, что его предок лорд Уильям отправился в дальнюю экспедицию на Восток. Там он влюбился в девушку и привез ее в Англию. У них было семеро детей. Тогда стало понятно, почему Джеймса так тянуло на родину предков.

В зале опять наступила тишина. Только ветер шумел за окном замка в кронах вековых деревьев.

— Артем, а ты можешь видеть нити?

Артём грустно улыбнулся:

— Могу, конечно. Меня бабушка многому научила. А ее научила ее бабушка. Это у нас родовое. Помнить корни. Бабушка говорила: «Кит уходит в небо не потому, что умирает. Он уходит потому, что его время здесь закончилось. Но он вернётся. Внуком. Или ветром. Или сном».

Ирландская кровь

Гарри сидел в кресле у камина. Артём — на скамье, которую когда-то облюбовал призрак дозорного. За окном спускались сумерки.

— Селенейр, — Гарри произнёс моё имя твёрдо, без прежней дрожи. — Ты рассказал нам о славянских духах, о японской лисе, о египетском страже, о чукотском шамане. Я хочу услышать о земле, откуда пришли мои предки.

— Ты про Ирландию? — уточнил Артём.

Гарри кивнул.

— В жилах лордов этого замка течёт ирландская кровь. Я хочу знать, кто и когда пришел первым.

Я замер. В моей старой амальгаме шевельнулось что-то древнее. Я вспомнил. О, как я хорошо это помнил.

— Хорошо, — сказал я. — Садитесь. И не вздрагивайте, когда услышите плач. Его нельзя ничем заглушить, даже толстыми стенами замка.

Смотрите. Смотри, наследник. Это было много-много лет назад.По пыльной дороге к замку подъезжала карета, в которой сидела женщина — юная леди Мэри. Ее выдали замуж за лорда. Она была ирландкой из древнего рода ОНиллов. Бледная, рыжеволосая, с зелёными глазами. С ней приехала нянька Бриджит – горбатая, беззубая, с руками, похожими на корни старого дерева, старуха. Слуги шептались по углам:

— Не надо было её звать, она же ведьма, — говорили одни.

— Не ведьма, — отвечали другие. — Хуже. Она знается со старинными белыми и черными силами.

В первую же ночь Бриджит обошла все комнаты замка. В каждой она ставила блюдце с молоком и бросала на пол горсть овса, приговаривая:

— Для вас, маленькие. Для вас, кто живёт в щелях и нишах. Вас кормлю, чтобы не пакостили.

Слуги крестились, натыкаясь в углах на блюдца и рассыпанный овес. Лорд смиренно качал головой. Он не запрещал вольности няньки, не выгонял ее. Очень уж бледная и печальная была Мэри, того и гляди умрет. Ирландские жёны вообще часто умирали от тоски по родине.

На седьмую ночь в замке впервые заплакал ребёнок.Только детей в замке не было.Плач доносился из-за стены. Он был заунывный, баюкающий, но какой-то неправильный, будто плакал взрослый, притворяясь младенцем.

— Банши, — прошептала Бриджит, прислушиваясь, — Она пришла.

Лорд рассмеялся.

— Бредни. В Англии нет банши.

— Ваша жена ирландка, сэр. Банши приходит туда, где течёт ирландская кровь. Она знает, кто умрёт в этой семье следующим.

В ту ночь лорд не спал. Он сидел с ружьём у камина, прислушиваясь к плачу и ждал. Он сам не знал, что ждал и для чего взял ружье. Банши плакала до рассвета. А через неделю умер лорд. Он упал с лошади на ровном месте. Лекарь сказал, что сердце остановилось до падения.

Мэри осталась одна. Молодая вдова. Беременная. В чужом замке на чужой земле. В окружении духов, которых принесла с собой в приданое и которые жили здесь всегда. И тогда Бриджит взяла все дела в свои руки. По сути она стала домоправительницей. Прежде всего позаботилась о безопасности. Обошла замок с горящим можжевельником, читая молитвы на родном языке. Затем закопала под порогом железный нож, чтобы злые люди и духи не могли войти. С теми духами, которые не были злыми, Бриджит умела договариваться.

Однажды в полночь в дверь постучали. К удивлению Мэри, постучали не в ворота замка, а в дверь её спальни. Три удара. Размеренных, как удары сердца.

— Не открывай, Мэри, — прошептала Бриджит.Но дверь открылась сама. На пороге стоял Дуллахан. Всадник без головы. Высокий, в чёрном плаще. Свою собственную голову он держал под мышкой. Лицо молодое, красивое и страшное одновременно. Глаза хаотично вращались и смотрели по ту сторону пространства.

— Ты носишь ребёнка с ирландской кровью — сказала голова, не шевеля белыми губами. — Он будет последним из твоего рода, если я захочу.

— Чего ты хочешь взамен? — гордо выпрямившись и сдерживая слезы, как истинная дочь клана ОНиллов, спросила Мэри.

— Договора. Я охраняю границы между живыми и мёртвыми. Ты и потомки должны признать моё право и тогда я буду обходить замок стороной.

— А если нет?

Голова улыбнулась:

— Тогда я приду за ребенком, как пришёл за твоим мужем.

Договор был заключён.Ребёнок родился здоровым, а когда подрос, мать и старая Бриджит научили его каждую ночь перед сном класть на подоконник кусок хлеба и соль для дуллахана, чтобы тот больше никогда не приходил и не стучал в дверь.

А еще в замке жил Чёрный Пёс. Никто не знал, откуда он пришёл. Может, ирландским туманом занесло. А может, он всегда был здесь, просто спал между стенами, как я иногда сплю между слоями времени.Он появлялся у кровати умирающего. Огромный, размером с телёнка, с шерстью чернее смолы и глазами как раскалённые угли, молча ложился на пол у изголовья и ждал, пока душа не отделялась от тела. Тогда он вставал, широко зевал и растворялся в воздухе.Страшно? Да. Но Пес никогда не убивал сам. Он был просто вестником. Тяжёлым. Неотвратимым.

В отличие от Лианан Ши, которая появилась значительно позже в замке и оказалась самой опасной из сущностей.

Плач над замком

Когда же это было? Или будет? Опять слои времени перемешались во мне. Не обессудьте, если я нарушу хронологию.

Лианан Ши явилась к молодому лорду. Он считал себя поэтом, мечтал о славе, но писал довольно плохие сонеты. Лианан была прекрасна: белокожая, темноволосая, с чувственными красными губами. В одну из дождливых ночей она постучалась в окно его спальни и спросила:

— Хочешь ли ты быть великим?

— Да, — не задумываясь ответил глупец.

— Хорошо. Я дам тебе вдохновение. Но взамен ты отдашь мне жизнь.

— Когда?

— Не сразу. По капле. По стиху. По ночи. Но всю.

Он согласился.Три года лорд писал гениальные стихи. О них говорил весь Лондон. Его приглашали в салоны, дамы падали в обморок, читая его гениальные строки, критики называли новым Шекспиром.А по ночам Лианан Ши садилась на край его кровати и пила жизнь – медленно, смакуя, давая взамен вдохновение. Каждое написанное четверостишие стоило месяца жизни. Каждая строка — недели.Наконец, истощенный и седой, с глазами старика, он умер в расцвете славы при написании своего самого прекрасного сонета.

Я с тревогой посмотрел на притихших ребят. Гарри устремил взор в потолок с лепниной. Артем задумчиво смотрел в окно.

— Гарри, скажи правду – ты же не пишешь стихи?

— А разве Лианан Ши еще здесь? — встрепенулся он в ответ. Я промолчал.

— Она редко приходит. Но если ты начнёшь писать стихи — она придёт. Не начинай писать стихи.

Гарри нервно усмехнулся:

— Вот еще, стихи писать! Я лучше замок ремонтировать буду.

Гарри замолчал, но что-то изменилось в его лице. Появилась решимость, которая появляется у человека, когда он перестаёт бояться и начинает думать рационально. Он медленно встал. Подошёл к камину. Положил руку на каменную полку, где когда-то лежал меч первого лорда этого старого-старого замка.

— Артём, — сказал он ровно. — Я завтра звоню подрядчикам.

Артём поднял бровь.

— Ты серьёзно?

— Серьёзнее не бывает. Понимаешь, этот замок — мой дом. Здесь жили мои предки. Здесь живут те, кто заключил с ними договор. Я договор пролонгировал. Я буду жить здесь.

— С ума сошёл, — констатировал Артём с восхищением.

— Возможно, — кивнул Гарри. — Но этот дом мой, даже если мы оба с ним сумасшедшие. И я хочу, чтобы он стоял ещё пятьсот лет. Что бы в нем кипела жизнь и не только призрачная. Как при тех лордах, чьи портреты смотрят с этих стен.

Он обвёл взглядом зал.Длинные столы. Возвышение для лорда. Гобелены с родовыми сюжетами — охота на кабана, битва при Креси, возвращение из России. Оружие на стенах — мечи, алебарды, арбалеты. Гербы с выцветшими девизами.

— Я закажу свой портрет, — сказал Гарри улыбнувшись. — Пусть висит рядом с прадедами. Представляешь, Артем: молодой, наглый я, который не побоялся подписать договор с нечистью.

Артём подошёл к другу, хлопнул его по плечу и подмигнул:

— Тогда я приеду к тебе в гости на Рождество. С подарками для банщика.

— С мылом?

— С самым лучшим мылом, которое найдётся в Лондоне.

Они рассмеялись, обнявшись.Мне было отрадно, что в этом смехе не было и капли страха. Было что-то другое. Жизнь. Торжество жизни над мраком, над кошмарами, над плачем Банши и зелёным светом из глазниц того, кто охраняет. Это был смех живых.

Они подошли ко мне. Гарри взял в руки синюю ткань — ту самую, в которую Эдгар завернул меня пятьсот лет назад. Аккуратно, бережно, не торопясь, Гарри накрыл меня.

— Спасибо, Селенейр, — сказал он. — Ты рассказал нам правду. Даже когда путал прошлое с будущим. Отдохни до нашего возвращения.

Я онемел от неожиданности.Никто никогда... Слышите?!! Никто не благодарил меня. Меня открывали, меня спрашивали, меня боялись, меня ненавидели. Но никто не благодарил.И никто никогда не накрывал меня так, как сделал это Гарри. Осторожно. С уважением.Я слышал, как удаляются их шаги по каменным плитам. Скрипнула дверь. И снова тишина.Я опять остался один. В самом большом зале старого забытого замка. Среди гербов, оружия, гобеленов и портретов тех, кто уже ничего не может сказать.

А я могу рассказать многое.Я — волшебное зеркало Селенейр.Я очень старый. Я путаю прошлое с будущим. По ночам на мне выступают серые слёзы ртути. Но сегодня я не чувствую привычной тоски. Я чувствую, как ткань – синяя, мягкая, уютная лежит на мне, как рука друга. Может быть, это и есть жизнь?Не в том, чтобы ничего не бояться. А в том, чтобы бояться, но идти вперёд и делать. Не в том, чтобы изгнать всех духов. А в том, чтобы договориться с ними. Не в том, чтобы жить вечно. А в том, чтобы иметь возле себя того, кто накроет синей тканью и скажет: «Спасибо».Я слышу, как за окном насвистывает ветер — по-ирландски, по-японски, по-английски, по-русски, по-чукотски, на языке тех, кто ушёл в небо и тех, кто только собирается прийти.

Жизнь. Она возвращается. Завтра Гарри начнёт ремонт. А потом сюда начнут приходить гости.А я буду стоять в зале, накрытый синей тканью.И дремать.И видеть сны. О том, как Эдгар гладит мою раму и улыбается. О том, как Гарри вешает свой портрет среди предков. О том, как Артём приезжает на Рождество с мылом для банщика.Возможно, я перепутаю прошлое с будущим, потому что я очень, очень старое зеркало и время во мне давно перестало быть прямолинейным.

И