Чужая

— А в отпуск сходим?

— Сходим. После двенадцатого. Я обещал.

— Паша.

— Да?

— Ты сегодня... странный.

— Я усталый. — Он улыбнулся. — Есть разница.

— Есть. Странность — это когда не знаешь, что с тобой. Усталость — это когда знаешь.

— Тогда, значит, я усталый.

— Знаю. — Она улыбнулась. — Усталый.

Он обнял её. Сел. Ел суп. Алиса сидела напротив и думала: объятие было правильное. По форме — правильное: руки, плечи, щёка, «маленькая». По содержанию — пустое. Как обнимает человек, который обнимает не человека, а место, где человек стоит. Вечером, когда Паша уснул в кресле, на новостях, Алиса стояла в кухне и мыла последнюю чашку.

На столе лежали его ключи: от машины, от офиса, от квартиры. Рядом — бумажник, расстёгнутый, как он его всегда бросал. Алиса взяла ключи, чтобы положить в чашку у двери. В бумажнике, между водительскими правами и картой, лежала квитанция. Она увидела её краем глаза. Положила ключи. Вернулась за бумажником. Взяла квитанцию.

«Паркинг. Ручной пропуск. 00:37–03:12. Сумма: 420 рублей.»

Суббота. Ночь. 0:37 — 3:12.

Машина была в гараже. В субботу вечером — в гараже. Значит: в субботу ночью машина была на улице. В городе. 0:37 — 3:12. А потом — домой. Алиса посчитала. 0:37 — 3:12. Два с половиной часа. Два с половиной часа — достаточно. «Достаточно» для чего — она не знала. Она «не хотела знать». Так это называлось. Не «слепота». «Не хотела».

Квитанция лежала на столе. 420 рублей. Не большая цифра. Не «маленькая» цифра. «Точная» цифра. И именно в этом — самое плохое: цифра точная, время точное, гараж точный. Всё — точное. Кроме объяснения.

Алиса стояла у стола, держала квитанцию в двух пальцах, как держат чек, на котором не та сумма, — и ничего не чувствовала. Абсолютно ничего. Ни беды, ни гнева, ни боли. Только очень чёткое, очень тихое ощущение, как в старой книге: «Здесь начинается та часть, после которой уже нельзя вернуться».

Она не стала ничего говорить. Она просто сложила квитанцию — аккуратно, пополам — и положила обратно в бумажник. В пятницу вечером Паша паковал чемодан. «Срочное совещание, Москва, три дня», — сказал он в субботу. В пятницу вечером он собирал вещи, и Алиса приносила ему рубашки, и они прощались у лифта, и всё было как всегда, как семь лет, как мы.

— Позвони, как приземлишься, — сказала она.

— Позвоню.

Он поцеловал её в макушку.

— Люблю.

— И я.

Дверь лифта закрылась. Алиса стояла у стены, в коридоре, и слушала, как лифт уезжает вниз. Она не плакала. Она не кричала. Она просто стояла и думала о бабушке, которая строила школы и которая, наверное, знала: трещина в стене не слышна. Трещина в стене не видна. Трещина в стене — это звук, который слышен только тогда, когда стена уже падает.

В четверг, в два — приёмка «Северянки». Паша «пришёл с ней». Они пошли по объекту вдвоём: зал, лестница, окна. Паша говорил. Паша показывал. Паша сказал «Ветрова, смотрите сюда» и «Ветрова, давайте здесь». Алиса слушала. Алиса записывала. В четыре, на объекте, в тамбуре, Паша наклонился к ней.

— Алиса.

— Мм?

— Ты сегодня далёкая.

— Я внимательная, Паша.

— К чему?

— К «Северянке».

— Ко мне — внимательная не к чему.

— Ко мне я внимательная. А сегодня — «Северянка».

Он улыбнулся. Шлёпнул по плечу. Запах. «Не им». Лёгкий. Пудровый. Как парфюм, который она знала. Чей? Алиса перевернула страницу в блокноте. И подумала: «Правило 7. Сверяй с фактами». Но не сверила. Правило 7 было бабушкино. Не слово — привычка: бабушка меряла дважды, читала дважды, проверяла дважды. «Алёнка, кривую линию — проще начертить, чем прямую. А прямую — сложнее начертить, чем кривую. Поэтому — дважды».

Она — «не хотела». Так это называлось. Не «слепота». «Не хотела». В тот же вечер, в десять, Алиса села на кухне, достала блокнот и достала тетрадь. Тетрадь бабушки. Синяя, в клетку. Она открыла её не на первой странице — не на «Правило 1» — а на седьмой. На той, которую она знала наизусть, но которую перечитывала, как молятся.

«Правило 7. Сверяй с фактами. Чувства врут.» Под строчкой, мельче: «Факт — это не то, что ты видишь. Факт — это то, что можно проверить дважды». Алиса открыла свой блокнот. Там, под линией, которую она провела в пятницу, уже стояли две строки: «Сб: Крис. Опоздала. „Где-то". Новый парфюм — лёгкий. Не „наш".» «Пн: „Меркадор" в среду, тикет. Квитанция: паркинг, сб, ночь, 420 руб.»

Она смотрела на эти строки. Потом — на тетрадь. Потом — в окно, на мокрые от дождя окна напротив.

— Дважды, — сказала она вслух. — Проверяю дважды.

Она не знала тогда, что проверка дважды займёт одну ночь. Она не знала, что в ту ночь машина в гараже, 420 рублей, «не им» на воротнике и лёгкий парфюм — выстроятся в одну линию. Одну. Прямую. Как в чертеже. Тот, что бабушка вела: без единой кривой. Она не знала, что в этой ночи нет ничего страшного, кроме одного: в ней, впервые за семь лет, ей придётся смотреть — не на то, что она хотела видеть, а на то, что было.

Дождь за окном не утихал. Петербург мыл окна. А на Петроградке, в квартире, в которой не было для него места, Кристина Соколова пила чай и думала о том, что всё идёт по плану. Она не знала, что чуть менее чем через три часа закончится та жизнь, которую она себе построила. И начнётся — та, в которой она, наконец, станет собой.

Глава 3. Факт

Утром, в шесть, будильник. Алиса встала. Умылась. Заварила кофе — один, свой, чёрный, без сахара. Выпила стоя, у окна, глядя на мокрые крыши. За окном было то же серое небо, те же мокрые окна, те же баржи на канале, что и вчера. Петербург не знал, что за последнюю ночь одна из его жительниц перестала существовать. Алиса прошла в ванную, посмотрела в зеркало и сказала:

— Доброе утро, чужая.

Она не знала тогда, что это слово она будет носить как имя. Потом — телефон. Она посмотрела на телефон. Телефон был — там. Она не открыла. Она положила его экраном вниз. «Не сегодня», — подумала она. «Сегодня — „факты"». «Факты» — на столе. «Факты» — точные. «Факты» — не плачут.

Вчера без малого в полночь, когда телефон лёг экраном вверх и она прочитала то, что прочитала, она сделала четыре вещи: выключила себя, выключила эмоции, выключила всё, что в ней хотело кричать, — и включила себя настоящую. Ту, что за девять лет построила студию с нуля. Ту, что не плачет, когда сметы не сходятся. Ту, что считает.

Тетрадь бабушки лежала теперь на прикроватной тумбочке — Алиса принесла её ночью из ванной. Между чертежом школы и Правилом 3. В ней, на сгибе, лежало кольцо — простое, золотое, с одним камнем, семь лет на пальце, ни разу не снятое даже в бане. Алиса смотрела на него. Палец под кольцом был тоньше, чем она помнила. Семь лет — это много. Палец помнит.

Она закрыла тетрадь. Первым делом утром — до того, как начался день, до того, как начались звонки, — Алиса приняла одно решение, которое было важнее всех четырёх строк в блокноте: Никому не говорить. Не маме (мама — это разговор в День матери, и мама — это тот человек, которому нельзя, потому что мама начнёт звонить Паше с вопросом, и всё рухнет). Не Крис (Крис — это то, что только что случилось).

Потому что рассказать — это сделать человека свидетелем. А свидетели начинают тебя жалеть. А тех, кого жалеют, можно вести. А она больше не из тех, кого ведут.

Не тёте Нине (тётя Нина — это всё соседство, и тётя Нина позвонит с вопросом, и соседство будет знать). Не кузине (кузина — это общение, и кузина напишет «дорогая, я всё поняла», и общение напишет «дорогая, у тебя всё хорошо?»). Не подруге из зала (подруга из зала — это «мы пили бокал», и мы будут знать, и мы будут болеть).

Никому — из тех, кто будет жалеть. Потому что рассказать — это отдать. А она — не отдаёт. Оставались те, кто не жалеет, а считает. Финансист. Юрист. Их черёд придёт, когда у неё на руках будут цифры, — и это будет не рассказать, а поручить. Алиса Ветрова оделась, накрасилась, взяла сумку, ключи, зонт (дождь не кончался) и в шесть тридцать уже была в студии.

Дверь. Ключ. Кофемашина. Две чашки. В углу, у окна, уже сидела Кристина.

— Доброе утро, — сказала Алиса, и голос у неё был ровный, и улыбка у неё была её, и на миг — на один единственный миг — ей показалось, что она только что надела маску.

И что маска хорошо сидит. Крис подняла глаза. Улыбнулась. Налила кофе.

— Ну, — сказала Крис. — Как ты?

Алиса села напротив, обёрнула ладони вокруг чашки и сказала так, как говорила все эти годы, каждое утро, — тем же тоном, что и в шестом классе:

— Хорошо. А ты?

— Я? — Крис улыбнулась. — Я — в восторге.

Они пили кофе. Крис рассказывала, как Денис улетел в Азию и оставил её одну, с котом и тишиной. Крис рассказывала о поставщике, о клиенте, о том, что «Гавань» — это, конечно, безумие, но какое. Алиса слушала. Алиса смеялась. Алиса кивала в правильные моменты. А в это время, на дне её памяти, как на дне чашки, лежал осадок: три года. Четверги. «Ты мой». Отель «Невский дворик» — десять минут на такси от дома.

Алиса допила кофе.

— Крис.

— Мм?

— Спасибо. За кофе. За... за всё.

Крис посмотрела на неё. Внимательно. Как смотрят, когда человек говорит что-то не то, но ещё не понимают что.

— Алиса, ты сегодня... странная.

— Я всегда странная.

— Сегодня — более.

Алиса улыбнулась.

— Я устала. Сезон.

— Ладно. — Крис пожала плечами. — Устала — это я знаю. А странная — это уже не я.

Крис собирала вещи.

— Алиса.

— Да?

— Если что — я на месте.

— Я знаю.

— Если что — это всё.

— Крис.

— Да?

— Спасибо, что на месте.

Крис пожала плечами. Встала.

— Шесть лет мы на месте.

— Семнадцать.

— ...Да. Семнадцать.

Крис вышла. В одиннадцать зашёл директор сети отелей. Тот самый. Который месяц назад подписал письмо о намерениях. Который «хочет, чтобы студия обновила флагман». Который — свой.

— Ветрова.

— Добрый день.

— Как вы?

— Хорошо.

— А я — отлично. Флагман — на подходе.

— У вас — на подходе?

— А что?

— У вас — на подходе флагман.

— Ветрова, вы — в норме?

— Я — точна.

Он засмеялся.

— Знаю.

Они говорили. О флагмане. О сроках. О «до и после». О «Гавани». О «Северянке». Алиса говорила. Ровно. Точно. Как говорила девять лет. А в это время, где-то под ровным, где-то под точным, — сидело то, что она не показывала. «Не показывай», — сказала бы бабушка. «Не показывай», — сказала она себе. И не показывала. В три часа бухгалтерия студии пересчитывала.

Виктор Петрович стоял в дверях.

— Алиса.

— Виктор Петрович.

— «Пересчёт» — это ваш?

— «Пересчёт» — плановый.

— «Плановый» — это не ваш.

— Виктор Петрович.

— Да?

— Я не знаю.

— «Не знаю» — это знаю.

— Виктор Петрович, идите к пчёлам.

— «Пчёлы» — на месте.

— Тогда — возвращайтесь.

Виктор Петрович ушёл. К пчёлам. «Возвращайтесь». В три часа позвонила мать.

— Алёнка.

— Мама.

— Как ты?

— Хорошо.

— А муж?

— Паша — в Москве.

— Опять?

— Опять.

— Алёнка, ты — в порядке?

— Мама.

— Да?

— Я — в порядке.

— Ладно. — Пауза. — Алёнка, ты — странная.

— Мама.

— Да?

— Я — усталая.

— Усталая — я знаю. А странная — «это не я».

Алиса улыбнулась.

— Мама.

— Да?

— Спасибо. За странная.

— За что?

— За не я.

Она повесила трубку. Села. И впервые за этот день — выдохнула. Не выдохнула. Выдохнула. Теперь — второй. И второй был важнее первого. Потому что первый — это эмоции. А второй — это цифры. Правило 7. «Сверяй с фактами. Чувства врут.» Алиса села за стол, достала блокнот и под четырьмя строками, которые написала вчера ночью, провёл ещё одну линию. И под ней — новую строку:

«5. Утром — Виктор Петрович. Числа. Все. Без сентиментов». Она откинулась в кресле. За окном было серо. Баржа медленно ползла по каналу. Игра начиналась всерьёз.

Глава 4. Цифры

Четверг. Студия. Игра.

Алиса провела день так, как проводила девять лет: приёмки, созвоны, сметы, «Гавань», «Северянка», новый проект на Каменном. Её голос был её голосом. Её улыбка — её улыбкой. На планёрке она два раза пошутила (команда засмеялась — с ней так не бывает, если она не в духе), один раз повысила голос на поставщика мрамора (правильно, по делу, по цифрам), и в шесть вечера, уходя, сказала Крис:

— Завтра в девять. Кофе.

— А как же я без тебя? — Крис зевнула, укладывая вещи. — Я, кажется, в тебя влюблена.

— Ты в кофе влюблена. Я тут по ошибке.

— Алиса, с тобой можно жить. С другими — нельзя.

— С другими я не живу.

Они пожали руки на прощание — так, как они прощались с шестого класса, — и дверь закрылась. Алиса стояла в пустом шоуруме и выдохнула. Первый день. Отработано. В одиннадцать позвонили с «Северянки». Директор. Крупный. В светлом костюме.

— Ветрова.

— Директор.

— Где ваш директор?

— Кто?

— Данилов. Нам надо по камню.

— Паша — в Москве.

— Он — в Москве много.

— Паша — работает.

— А вы?

— Я — строю.

Тишина.

— Ветрова.

— Да?

— Просто — вы побывали.

— Я — всегда такая.

— Нет. Вы — побывали.

— «Побывали» — у вас, не у меня.

Он засмеялся.

— Вы — острая.

— Я — точная.

— То же самое.

— Для меня — то же самое.

Вторым днём игры был обед. Алиса сидела в переговорной, перед ней — планшет с «Гаванью», и в тридцать минут второго в переговорную вошёл Виктор Петрович Орлов.

Виктор Петрович — финансовый директор студии, пятьдесят пять лет, в жизни два проекта: студия и пчелиная ферма под Гатчиной (он увлёкся в тридцать, теперь — не отпустит, и он был прав). Виктор Петрович был честным так, как честны люди, которым за пятьдесят и которые уже поняли, что честность — это не добродетель, а экономия: честному не надо помнить, что он кому что говорил.

— Сметы по «Гавани» готовы, — сказал он, садясь. — Смотрите.

Алиса смотрела. Через пять минут она сказала:

— Виктор Петрович. Мне нужна цифра.

— Какая?

— «Данилов Проект».

Виктор Петрович положил планшет. Он посмотрел на неё так, как смотрит человек, который слышит выстрел и понимает, что стреляли не в него.

— Алиса, я не...

— Мне нужны цифры. Три года. Все платежи, которые студия провела через «Данилов Проект» как консультационные.

— Алиса.

— И кто подписывал.

Тишина. Виктор Петрович снял очки, протёр их — привычка, нервный жест, — и сказал:

— Я не знаю, что у вас случилось.

— Что — случилось?

— Я не знаю. Но вы — не вы.

— Я — считаю вас.

— «Считаю меня»?

— Мне нужны цифры.

— Понял. Но — зачем?

— «Зачем» — это моё.

Виктор Петрович надел очки.

— Знаете, что интересно? Пчёлы — не зачем.

— А что они?

— Они — строят.

— Виктор Петрович.

— Да?

— Я — строю.

— Мне неинтересно, что у нас случилось. Мне интересно, что в цифрах.

— Три года, — сказал он, не поднимая глаз. — Восемьдесят три контракта. Консультации, сопровождение, экспертиза. Сумма за три года — пятьсот сорок. В год — сто восемьдесят.

Алиса молчала.

— Контракты подписаны им. Как «генеральным директором студии».

— Доверенность?

— Здесь дело не в доверенности. Доверенность есть, она... — Виктор Петрович помолчал. — Она старая. И я, честно говоря, не проверял. Мне не по должности. Мне — по совести. Я видел, как он подписывает, и я думал: ладно, это же Паша, это же свой, это же... — он оборвал себя. — Я не знаю, что я думал.

— Виктор Петрович. Если я завтра скажу «заморозить все контракты с „Данилов Проект“ под плановым аудитом» — что будет?

— Заморозим. Юристы подхватят. Клиенты не заметят, если не паниковать.

— А Паша?

— Паша — директор. Он спросит.

— И что вы ему скажете?

Виктор Петрович надел очки.

— Скажу правду. Плановый аудит. По вашей подписи.

— И?

— И, Алиса, — он посмотрел ей в глаза, — я не хочу, чтобы меня заставляли выбирать. Я не из тех, кто выбирает. Я — пчёлы, грядки, студия. И если мне предложат «или он, или ты» — я уйду. К пчёлам.

— Я не предлагаю выбирать. Я предлагаю считать.

— А это, — он встал, — одно и то же?

— Для вас — нет. Для меня — да.

Он вышел. В тринадцать десять позвонил «Гавань». Директор. Тот, что из «Гавани».

— Ветрова.

— Директор.

— Как там дела с «Даниловым»?

— Паша — работает.

— Я спрашиваю про цифры.

— Цифры — на столе.

— Ветрова, что происходит?

— «Происходит» — ничего. Сезон — идёт.

— А «техническая перенастройка»?

— «Техническая перенастройка» — плановая.

— И как она идёт?

— Пока идёт.

Тишина.

— Вы сегодня странная.

— Я — точная.

— «Точная» — это не странная.

— Для меня — одинаковая.

Гудки. Алиса поставила телефон. И подумала: «Второй день. „Гавань" — „слушает". Хорошо». «Слушает» — это тихо. «Тихо» — это работает. В четырнадцать ноль-ноль Алиса сидела в кафе — не в деловом, не в своя, а в маленьком, на углу, с пирогами, — и напротив неё сидела Тамара Ильинична Кравцова.

Тамара Ильинична — сорок восемь лет, адвокат, шесть лет юрист студии, женщина, которую Алиса когда-то наняла на контракты и которая с тех пор была рядом, как хорошая сталь: молчаливо, ровно, без лишних слов. Алиса никогда не звонила к ней по личному. Никогда. А теперь звонила и говорила ровно то, что нужно, ни слова больше:

— Тамара Ильинична. Мне нужен разбор. Доверенность. Операционный директор. Контракты с аффилированной фирмой. Всё — по закону, без эмоций.

— Алиса, вы в порядке?

— В порядке.

— Вы никогда не...

— Я знаю, кто я для вас. Штучный клиент. Конфиденциальный. Без имени.

Тамара Ильинична посмотрела на неё. Долго. Потом достала телефон, открыла что-то, и сказала:

— Доверенность четырёхлетней давности. Срок — один год. Продление по договору — не оформлялось. Оригинал у вас в сейфе.

— И это никто не увидел за три года?

— А кто должен был увидеть? — Тамара Ильинична пожала плечами. — Банк смотрит на карточку подписей, а она бессрочная. Контрагенты смотрят на печать и на то, что деньги приходят. Бухгалтерия смотрит на первичку. Доверенность подшивают один раз, при выдаче, и больше к ней не возвращаются — её обязан отслеживать тот, кто её выдал. То есть вы. А вы доверяли.

— А Виктор Петрович?

— Виктор Петрович визирует платёж, а не полномочия. Для него Данилов — действующий операционный директор, вписанный во все внутренние регламенты, с корпоративной почтой, с доступом в систему и с вашей фамилией за спиной. Внутри контура полномочия никто не перепроверяет — их перепроверяют только на входе, когда человека заводят. Данилова завели один раз. Четыре года назад.

— Я доверяла.

— Это самая распространённая дыра в стране, Алиса. Она держится ровно до первого человека, который решит проверить.

Алиса почувствовала, как внутри что-то встало на место. Как деталь в механизме, которую не хватало.

— Значит, — сказала она. — Всё, что он подписал после 2022-го, как гендиректор студии — ...

— Не гендиректор. У него должность операционный директор. Подписывать контракты студии он не имел права. Никогда. После окончания срока доверенности — тем более.

— Значит, восемьдесят три контракта — ...

— Споримые. Не ничтожные — это слово для суда, а суда мы не хотим. Споримые. И каждый из них — повод для разговора.

— Разговора.

— Разговора, — подтвердила Тамара Ильинична. — Я умею разговаривать.

Они сели за стол. Два часа. Алиса слушала, записывала, спрашивала. Тамара Ильинична говорила ровно, без пауз, как идёт поезд по прямой:

— Завтра вы подписываете приказ: плановый аудит расчётов с контрагентами. Рутинное. По графику. Никто не знает, что «Данилов Проект» будет заморожен. Контракты — на паузу. Клиенты — «техническая перенастройка». Паша — не в теме, он узнает из приказа. Через него — Крис. Крис — Денис. Денис — деньги. Деньги — это то, что они считают быстрее, чем чувства.

— А если он придёт ко мне?

— Придёт. Сядет. Скажет что-то. Не дайте ему слова.

— А если он скажет, что я «сошла с ума»?

— Пусть скажет. Вы — совладатель. Вы имеете право на аудит. Он — директор. У него нет права вето.

Алиса пила остывший кофе.

— Тамара Ильинична. Одно. Если будет нужно — если будет надо по-твёрже — ...

— Мне не нужно по-твёрже. Мне нужно, чтобы вы не стали плакать в момент, когда я говорю цифру. Я не умею работать с плачущими.

— Я не плачу.

— Пока.

Алиса посмотрела на неё.

— Пока, — согласилась Алиса.

Потом — добавила:

— Тамара Ильинична.

— Да?

— Я не плачу.

— Я знаю.

— Я просто...

— Что?

— Я не плачу.

— Вы не плачете.

— А вы не работаете с плачущими.

— Я не работаю с плачущими «в момент, когда я говорю цифру».

— А в другие моменты?

— В другие моменты — чай.

Алиса отпила остывший чай.

— Чай.

— Чай.

В шесть вечера она уехала в студию, достала из сейфа тетрадь бабушки и прочитала третью страницу. «Правило 3. Не показывай, что кровоточишь. Тот, кто видит рану, решает, куда тебе больно.» Алиса закрыла тетрадь. В восемь двадцать она позвонила Виктору Петровичу.

— Виктор Петрович. Завтра с утра: плановый аудит расчётов с контрагентами. Приказ подписан. «Данилов Проект» — в первую очередь.

Тишина в трубке.

— Алиса...

— Завтра в десять. Приказ у вас на столе. Подпишите.

— Алиса, я...

— Виктор Петрович. Вы не выбираете. Вы считаете. Вы — пчёлы, грядки, студия. И студия сейчас без защиты. Вы мне поможете её защитить?

Снова тишина. Длинная. Потом:

— Помогу.

— Спасибо.

— Алиса.

— Да?

— Берегите себя.

Она повесила трубку. В десять вечера Паша позвонил. Голос хрипел — ветер, дождь, он говорил откуда-то с улицы.

— Золотая. Я в такси, еду в отель. Как твой день?

— Хорошо.

— А?

— Хорошо, Паша. А ты?

— Усталый. Хороший. — Пауза. — Слушай, я тут подумал. Двенадцатого. Может, уедем? Куда-нибудь. Не далеко. Просто — вдвоём.

— Звучит хорошо.

— Хорошо?

— Очень.

— Тогда я буду думать. А ты — отдыхать. Ты у меня на работе с утра до ночи, а я... — он помолчал, — я не успеваю тебя увидеть.

Алиса смотрела в окно. За окном был Петербург, и дождь, и свет.

— Я тоже, — сказала она. — Не успеваю.

— Спи, золотая.

— И ты.

Она легла. Загорелся телефон. Экран. Новое сообщение. От Павла. «Спи. Люблю. — П.» Алиса посмотрела на это сообщение. Посмотрела долго. Потом она открыла камеру, сфотографировала свой экран — «Спи. Люблю. — П.», — и сохранила в папку, которую назвала: «Факты». Папка была пустая. Теперь в ней было первое фото. Имя папки: «Факты».

Не «Чувства». Не «Мысли». Не «Боль». «Факты». Потому что факт — это то, что утром открывается. И то, что вечером «ставится на стол». И то, что ночью не плачет. Алиса выключила свет. И, впервые за ночь, почувствовала: игра — началась.

Г