Уроки французского для бизнесмена

— Прекратите смеяться надо мной! — Она топнула ногой, полотенце соскользнуло с плеч и упало на пол. Мария выпрямила гордо спину, отчего мокрая ткань натянулась, обозначив линии бюстгальтера. Власов сглотнул, когда понял, что белье кружевное.

Да. Мария не была моделью с обложки. Она была настоящей, живой женщиной. И ощущение ее кожи на своих пальцах он чувствовал так, словно всё еще держал ее за маленькие стопы.

На секунду ему показалось, что он забыл, как дышать.

— Я не смеюсь. Вам доказать? — Он решительно шагнул к ней.

— Я вас не понимаю, — прошептала она, пятясь.

— Я вас хочу, — сказал Власов прямо. — Вот здесь и сейчас. С мокрыми ногами и в этом мокром платье.

— Вы с ума сошли? — выдохнула она. — Я не… Я не из таких. Вы думаете, я одичавшая, старая дева, что соглашусь на всё ради внимания богатого мужика?

— Нет, — горько усмехнулся Виктор. — Я думаю, что это я одичал.

Бросив платье, он шагнул к Марии, собираясь обнять ее.

***

Мария

Она не питала иллюзий о своей внешности. Видела, какие девушки «в тренде». Знала и о своей непривлекательности, но говорить об этом с таким сарказмом просто возмутительно. Поведение Власова ранило. Она почувствовала себя глубоко уязвленной. И тем сильнее, когда он сказал, что хочет ее.

— Прекратите этот цирк! — потребовала она, когда он попытался обнять ее. Слезы задрожали у нее на ресницах.

— Так я, по-вашему, еще и клоун? Какая же вы раздражающая! Я говорю вам, что вы разбудили во мне желание, а вы в ответ клоуном называете?

— Желание? Я?!

Издевка высшего уровня! Если бы она могла, дала бы ему пощечину.

— У меня нет короны, Власов! Номер не прошел!

— Какая же вы!

Она не успела спросить, какая.

Власов обхватил ее плечи рукой, другой обнял за талию, притянул к себе и поцеловал.

Это не был нежный поцелуй влюбленного мальчика. Это был поцелуй голодного, отчаявшегося мужчины, который нашел глоток пресной воды в пустыне. Его губы смяли её, властно и требовательно, заставляя забыть, кто она и где. Кончик его носа уперся ей в щеку. И щетина чуть уколола верхнюю губу.

Мария потеряла связь с реальностью, в ней откликнулось что-то новое, неизвестное ей, горячее, что спало годами под слоем книг и мечтаний.

Его запах, дыхание, твердая грудь и сильные руки, мышцы которых перекатывались, — всё это она чувствовала кожей, прикосновения разжигали пожар. Движение его языка у нее во рту ошеломило. Первый раз. И так это было прекрасно, что она, не отдавая отчета в том, положила ладони Власову на голые плечи. Он прижался плотнее, давление на ее груди стало сильнее. Мария затаила дыхание, когда Виктор сменил положение слева направо, не отрываясь от ее губ. Она отдалась моменту.

Он оторвался на миг.

— Ну что? Веришь теперь?

— Возможно.

— Так тебе мало? — ошеломленно спросил он.

Он перехватил ее поудобней, прижался к ее бедру.

Она подивилась сама себе, когда, склонив голову к плечу, подставила губы его губам, приоткрыла их, желая продолжения. Она стала согреваться от его горячего тела и от того, что сама вся горела.

Приоткрыв глаза, Мария увидела лицо Власова. Загорелую кожу, темные брови, прикрытые дрожащие веки. Закрыла, отдаваясь ощущению давления там, где его руки держали ее.

Но вдруг всё кончилось.

Виктор резко оторвался от неё, тяжело дыша, и ей стало холодно. И потому еще, что его глаза горели бешенством.

— Ну вот. Теперь у тебя будет повод… Моя репутация давно сгорела, но можешь выставить себя бедняжкой и жертвой, — прохрипел он, отталкивая её к двери. — Вон из моего дома!

Тон не подразумевал спора.

Мария, потрясенная, прижимая ладонь к горевшим губам, выбежала в холл, спустилась по лестнице и побежала в гостиную. Она схватила сумку, кинулась в коридор, а Власов уже спускался по лестнице. Сердце колотилось где-то в горле.

И вдруг входная дверь распахнулась, впуская ветер и дождь, и дочку Власова.

— Мария Игоревна? — воскликнула Милана, застыв на пороге.

И Мария услышала строгое от Власова:

— Как вовремя. Что ж теперь. Будем общаться.

Глава 3

Мария застыла на пороге гостиной, прижимая ладонь к горевшим губам, и чувствовала, как колотится сердце. Сзади уже слышались тяжелые шаги Власова, спускавшегося по лестнице.

А в распахнутой двери, на фоне серой пелены дождя, стояла Милана. Она замерла, глядя круглыми глазами. С темных, как у отца, волос текло, капли блестели на куртке, но лицо... лицо у Миланы было совсем другое.

То, что у Власова было вырезано жесткими, мужскими линиями, у дочери смягчилось в овал, обрамленный мокрыми прядями. Тонкие брови, пухлые губы, большие карие глаза с поволокой — мамиными, сразу поняла Мария. Породистая, красивая девочка, в которой угадывалась будущая красавица.

— Мария Игоревна? — воскликнула Милана, переводя взгляд на отца, стоявшего на лестнице, и обратно на нее.

"Будем общаться", сказал Власов, и Милана закрыла дверь, но сомнение отразилось на ее лице.

— А вы... вы уходите? — спросила она у Марии, ее взгляд прошелся сверху-вниз.

Мария вспомнила, что вообще-то она без колготок...

— Я... да. То есть нет. Я только что пришла, — выпалила она первое, что пришло в голову, сгорая со стыда. — Зашла... обсудить твои успехи.

Милана скептически приподняла бровь. В пятнадцать лет этот жест выглядел почти взрослым.

— Вы шли пешком? Я когда на такси ехала, видела в начале дороги машину. "Рено Логан", кажется. Сидит в грязи по самую крышу. Показалось, что это ваша.

Мария ощутила такое сильое смущение, что щекам стало жарко. Она открыла рот, но ни одной внятной мысли в голове не родилось.

— Это моя, — сдалась она. — Я застряла. Твой отец... помог.

— А-а... — Милана перевела взгляд на Власова, который так и стоял на лестнице, скрестив руки на груди. — Давно?

— Да минут пять как.

— М-м. Ладно. — В голосе девочки звучала такая смесь подростковой иронии и внезапной взрослой проницательности, что Марии захотелось провалиться сквозь пол.

— Милана, — вмешался Власов, и голос его звучал устало. — Мария Игоревна промокла до нитки. Ей нужно переодеться.

Милана замерла, стянув с ноги кроссовку наполовину. Она смотрела на ландыши.

— Что?

— Найди Марии что-нибудь впору. Ее насквозь промочило.

— О. Конечно. Пойдемте наверх.

Мария перед тем как подняться, забежала в гостиную и забрала колготки. Заталкивая их в сумочку, она юркнула мимо Власова, лицо которого выражало ледяное безразличие. Как будто не целовались только что! Хладнокровный тип, — подумалось ей.

— Сюда, Мария Игоревна.

Мария нашла девочку в той же комнате, куда завел ее ранее Власов. Милана стояла с платьем-рубашкой в руках.

— Папа хотел дать вам вот это? — спросила девочка и рассмеялась, когда Мария кивнула. — Ужас. Вы бы были в нем как тумбочка. Ой, простите! — воскликнула она, сообразив.

— Я объективно вижу себя. Так что ничего страшного. Твоя мама...

— Она умерла, — тут же перебила Милана и повернулась к шкафу.

— Соболезную.

— Это было давно. Это я... храню ее вещи. Так...

— Она, наверное, была стройная. — Мария обвела взглядом комнату. Тут был туалетный столик из белого дерева, пуфик с сиреневой подушкой, софа, место для чтения.

— Она когда как на самом деле. Вот... Смотрите. Оно хотя бы не длинное как то, что нашел папа. Мама была высокая. И оно свободное, вам должно подойти. И цвет ваш — глаза оттеняет.

Мария взяла платье, тронутая неожиданной заботой.

— Спасибо, Милана.

— Да ладно, — девочка махнула рукой. — Переодевайтесь.

Девочка вышла, прежде сказав, что будет у себя — в комнате напротив.

Персикового цвета платье, которое выбрала Милана, было с широкой юбкой, и воротничком. Мария посмотрела на себя в высоком напольном зеркале и ахнула. Теперь она действительно выглядела как няня Мэри.

В комнате Миланы было тесно, шумно и ярко. Стены были увешаны рисунками — пейзажи, животные, но больше всего девушек в необычных нарядах. У кровати стояла вешалка, даже был манекен для швеи с пестрой блузкой. В гимназии ученики носили строгую форму — белая рубашка, юбка или брюки, и Мария сильно удивилась обстановке. У окна стоял мольберт с начатым наброском, на полу валялись тюбики с краской, кисти в банках, альбомы. Пахло маслом и почему-то ванилью.

— Ты так красиво рисуешь, Милана! — вырвалось у Марии прежде, чем она успела подумать.

— Пытаюсь, — пожала плечами девочка, но в глазах ее мелькнуло что-то гордое. — Я больше по фэшн иллюстрации. Знаете что это?

— Создаешь дизайн одежды?

— Точно. — Она прибрала бумаги на столе, схватила охапку одежды, лежавшую на стуле, бросила на пол. — Садитесь, пожалуйста. Что вы хотели обсудить?

— Ну, — начала Мария, чувствуя себя неловко в чужой одежде, но стараясь держаться уверенно. — Милана, ты прогуливаешь уже третий месяц. Я хочу знать почему.

Девочка поджала губы. Сложив руки на груди, она медленно отошла в сторону.

— Вы уже сказали папе?

— Он не обеспокоен. А я да. Все-таки экзамены на носу, Милана! И если я уверена, что во французском ты получишь высокий бал, но ты русский с алгеброй прогуливаешь. Что-то случилось?

— Мне тоже хотелось бы знать.

Мария и Милана обернулись на голос Власова. Он переоделся, выглядел спокойно. Его изучающий взгляд скользил по Марии — очевидно он не ждал увидеть платье супруги на живом человеке. Он нервно облизнул губы, кашлянул, прежде чем продолжил:

— Но не как ты будешь сдавать экзамены, а куда пропадаешь.

Милана покосилась на отца, потом на Марию. Взгляд у нее был упрямый, но не враждебный.

— Я не просто так прогуливаю, — сказала она. — Я в детском приюте помогаю. Там стены в игровой облезли совсем, ужас. Я уже месяц езжу, оформляю их. Рисую. Чтобы детям было красиво.

— Что? — переспросил он хрипло. — Почему ты не говорила?

— А ты спрашивал? — Милана вдруг вспыхнула. — Ты вообще когда-нибудь спрашивал, чем я живу? Тебе же главное, чтобы оценки были, да? Чтобы я в одиннадцатый класс поступила, а потом на экономический, и на теплое место пришла в твоей компании работала, продолжала твое дело! А я не хочу!

— А что ты хочешь? — Власов тоже повысил голос. В нем чувствовалась растерянность, которую он пытался спрятать за гневом. — Рисовать на стенах? Этим ты собираешься зарабатывать?

— Это моя бескорыстная помощь! — Милана топнула ногой. — Я говорила, что хочу в Милан уехать. Или во Францию. На дизайнера учиться. Тебе какая разница за что платить?

— Разница в том, что там я не смогу… защитить тебя!

— Отчего?!

— От всего! Ты побывала в Париже, как туристка, и думаешь, что все знаешь! А это не так! Жизнь там тяжелая.

— Тогда в Москву или Питер отпусти.

— Еще чего!

— Вот! О том я и говорю. Никаких компромиссов! Не хочу с тобой разговаривать!

Мария смотрела на них — отца и дочь, таких похожих в своем упрямстве, и таких далеких друг от друга. Власов выглядел так, будто его огрели по голове. Милана — словно она будет биться на смерть. Спор, очевидно, был старый. При этом Мария понимала страх Власова отпустить дочку, творческую девочку, выросшую в заботе и уюте, не видавшую жесткую конкуренцию. И понимала стремление девочки соединить творческий талант с профессией.

— Милана, — мягко вступила Мария. — Я понимаю твое желание помогать, это похвально. Но если ты будешь прогуливать уроки, экзамены ты не сдашь. И в Милан не поедешь. И в Питер. И может и в Краснодаре не поступишь.

Милана обернулась к ней. Взгляд ее смягчился.

— Мария Игоревна, ваши уроки я люблю. Правда. Ваши пропускать не стану. Можно я закончу с приютом на той неделе, и больше прогулов не будет?

Мария вздохнула.

— Хорошо. Но лучше поторопиться, пока за тебя не взялась директор.

— Минуточку! — Власов уставился на Марию. — Вы так возмущались прогулами, а теперь даете зеленый свет?

— Милана умная девочка. А прогулы мы наверстаем. — Мария посмотрела на девочку. — Ты главное приходи после уроков на дополнительные.

— Спасибо, Мария Игоревна. — Милана с вызовом посмотрела на отца. — А ты папа доволен моим ответом?

— Приют... И как тебя туда занесло?

— Хотела, чтобы наша фамилия звучала в хорошем смысле, — горько сказала девочка.

Власов внезапно прижал ладонь к лицу, издал болезненный стон, развернулся и вышел. Мария поняла — ей пора.

— Думаю, мне можно ехать домой.

— Да? Ладно, — Милана сделала шаг к двери и замялась на пороге. — Вы это... не думайте про папу плохо. Он не такой, как про него говорят.

И вышла, оставив Марию с этой фразой и ворохом вопросов.

Мария постояла секунду, прижимая к груди ладонь. Ткань платья приятно грела, в нем она чувствовала себя почти уютно, и вышла в коридор. В кухне шумела вода. Внизу, в гостиной, было тихо. Власов стоял у окна, спиной к лестнице, и смотрел на дождь, который уже почти закончился, оставив после себя только морось.

Он не обернулся на ее шаги.

— Виктор Сергеевич, — позвала Мария тихо, прижимая к себе сумку и мокрые вещи. — Я, наверное, поеду. Спасибо за помощь и за... за платье. Я его верну.

Он обернулся медленно, словно нехотя. Взгляд его скользнул по ней — по персиковому платью, по влажным волосам, которые уже начинали виться, по лицу — и задержался. В глазах мелькнуло что-то, от чего у Марии перехватило дыхание. Все смешалось в этом взгляде — и тоска, и сожаление, и как будто что-то теплое и нежное.

— Не стоит, — сказал он хрипло. — Оставьте себе. Все равно пылится.

— Но это память о вашей жене...

— Память — она в голове, — перебил Власов. — А вещи... они для живых.

Он отвернулся, и Мария поняла, что разговор окончен. Она забрала плащ со спинки дивана, направилась к выходу, но у двери остановилась, вспомнив.

— Моя машина...

— Я вытащу, — бросил он, не оборачиваясь. — Подождите. Я только куртку возьму.

Сапоги были заляпаны грязью, но делать нечего. Мария со вздохом сунула в них голые ноги. Власов снял куртку с крючка, пошел к двери и вдруг остановился, повернулся. Подошел к скамье в прихожей, где оставил ландыши, взял один букет и протянул Марии.

— Это вам.

Она опешила.

— Мне? Но... вы везли их кому-то...

— Я вез их домой, — перебил Власов. — В память о жене. Берите. В качестве извинения. Я не хотел... напугать вас.

Мария взяла букет, уткнулась носом в нежные белые колокольчики. Пахло весной, свежестью, чем-то невозможным.

Они вышли из теплого дома. Мария поразилась прохладной сырости, и с благоговением расслабилась, сев в автомобиль, подставила лицо теплому потоку воздуха из обогревателя. Волосы окончательно высохли и стали пушиться.

Они снова ехали молча в его внедорожнике, но уже к ее машине. Дождь кончился, небо светлело. Мария держала букет на коленях и украдкой поглядывала на Власова. На его руки, сжимавшие руль. Сильные, широкие ладони, которые совсем недавно держали ее лицо, растирали ее ледяные ступни, сжимали ее плечи. Которыми он обнимал ее. В них была загадка — почему кожа шершавая? Сильные мужские ладони.

"Ими он обнимал меня."

От этой мысли по телу разлился жар, и Мария злилась на себя за эту слабость.

Надо думать о деле, а не о... Но мысли возвращались снова и снова. К его губам. К его запаху. К тому, как он смотрел на нее, когда она вышла в платье его жены. В этом взгляде не было равнодушия. Совсем.

— О чем задумались? — спросил Власов, не поворачивая головы.

Мария вздрогнула.

— О Миле, — соврала она. — Она правда талантливая. Рисунки потрясающие.

— Нет, — коротко ответил он. И после паузы добавил: — Для подростка может и да. И для тех, кто никогда не рисовал.

— Ей нужно развиваться. Если она хочет в дизайн, там нужен хороший портфолио. И языки. Французский, итальянский... Почему вы не хотите рассмотреть ее вариант?

— Я понял, — перебил он. — Вы хотите сказать, что я плохой отец.

— Я хочу сказать, что вы занятой отец, — мягко поправила Мария. — Это разные вещи.

Власов усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

— Она думает иначе.

— Она — подросток, сами же сказали. Для нее вы — отец, а не бизнесмен. Ей нужно ваше внимание, а не деньги.

Он резко повернул голову, посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом.

— Вы всегда такая... прямая?

— Всегда, — кивнула Мария. — Это недостаток?

— Почему же. Отличное деловое качество. В бизнесе это ценится. особенно в обращении с подчиненными.

— Простите, если заставила вас думать, будто назидаю сверху.

Она заставила себя смотреть в окно. Дождь смыл грязь, воздух стал прозрачным, пахло мокрой зеленью.

О чем думает Власов? Об их поцелуе? Она исподтишка всмотрелась в его профиль, казалось, Виктор невозмутимо уже обдумывал дела, далекие оттого что случилось между ними.

Власов остановился у ее машины, вышел первым, обошел капот и открыл ей дверь. Протянул руку, помогая спуститься. Мария вложила ладонь в его крепкую сильную руку, спрыгнула с подножки.

Она оказалась близко, и потому уставилась в его глаза. Его лицо — в нескольких сантиметрах, глаза темные, усталые, губы...

Она задержала взгляд на его губах и тут же отвела, испугавшись самой себя. Запах его парфюма, смешанный с запахом дождя и мокрой кожи куртки, кружил голову.

— Спасибо, — сказала тихо.

— Не за что.

Он отошел, и Мария выдохнула. Такой галантный мужчина. Вспыльчивый, но не боится извиниться.

Что имела в виду Милана? Кто говорит о Власове? Что? Почему девочка боится, что о нем подумает ее учительница?

Она смотрела, как он крепит трос, как садится в машину, как одним рывком вытаскивает ее "Рено" из грязного плена.

У него много работы, думала Мария, пока Власов отцеплял трос. Он вдовец. С дочкой разлад. Она видела, как он дернулся, когда девочка упомянула про приют — он правда не знал.

Он просто не умеет уже спрашивать, разучился быть близким. И тем печальней, что нет супруги, а у девочки — матери.

Некому провести переговоры между сторонами, утонувшими в недопонимании.

— Виктор Сергеевич, — позвала она, когда он подошел.

Он вопросительно поднял бровь.

— Я... если хотите, я могу позаниматься с Миланой сверх того, что она пропустила. У нее талант к языкам. Пусть вы настаиваете на экономическом, языки пригодятся. Обязательно пригодятся. Могу даже приезжать, если ей так удобнее.

Он смотрел на нее долго и изучающе.

— Вы погубите свою репутацию, — сказал Власов наконец.

— Почему? — удивилась Мария. — Потому что вы отец моей ученицы?

Власов усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

— Мария Игоревна... Вы совсем не интересуетесь светской хроникой?

— Нет. А что?

Он шагнул ближе. Теперь она видела каждую морщинку у его глаз, каждую песчинку седины в волосах.

— Люди вас не поймут.

— Какие люди? Весь Краснодар? — пошутила она.

— Он самый. И ничего забавного в этом нет. — Он выдержал паузу, словно решался. — Ведь меня обвиняли в изнасиловании.

Он выплюнул это слово, как яд. И отвернулся, словно был не в силах смотреть на ее реакцию.

Глава 4

Мария

Дома Мария первым делом поискала в интернете информацию.

«Сотрудница обвинила… Власов утверждает, что не принуждал. Суда не будет… Достигнуто мировое соглашение с компенсацией».

Комментаторы с пеной у рта доказывали, что «богатей откупился».

Мария корила себя за то, что ничего не ответила Власову на его признание. Что молча кивнула и села в машину, даже не поблагодарив.

Это потому, что он застал ее врасплох, и к тому же ее охватили противоречивые чувства. Она еле сдержалась от смешка и восклицания: «Что за глупость?!»

И среди чувств, вихрящихся в груди, не было страха. Поведение Власова, как он с ней обращался: нужно быть не в своем уме, чтобы по-настоящему испытать ужас или отвращение. И поверить, что он — насильник.

«Меня обвинили». Но не приговорили, верно? Вот он на свободе. И его явно мучает совесть. Ну или что-то еще.

Милане тоже тяжело. Мария даже и представить не могла, что почувствовала бы на ее месте. Должно быть, девочке очень непросто. Верит ли она в обвинение? Или отцу?

Она закрыла ноутбук и долго сидела, глядя на букет ландышей. А потом легла в постель — и мысли потекли совсем в другую сторону…

Его манеры, с которыми он с ней обращался, конечно, возмущали. Стал бы кто другой без спросу хватать девушку и носить на руках?

Но минуту, — размышляла она, — он ее через канаву перенес. Если бы она не растерялась, сама бы попросила об этом. Просто ветер вырвал зонт, и с ним улетела всякая мысль. Власов согрел ее. Он был вынужден действовать решительно и быстро. Ее правда колотило от холода.

Поцелуй… А что поцелуй?

Мария вспомнила, с каким жгучим голодом он целовал ее. Хотя она сама хороша. Прильнула всем телом, подставив лицо: «целуй дальше».

Он не встретил сопротивления, вот и продолжил. Но потом остановился, не пошел дальше. Совсем не похоже на «чудовище», каким его рисовали в сети. Он позаботился о ней. Даже извинился! Запах ландышей напоминал об этом.

Да и стал бы злодей предупреждать жертву, что она может пострадать?

Нет. Виктор Власов не способен обидеть женщину!

Произнося про себя его имя, она словно чувствовала его возбуждение. Пусть она и не была с мужчиной ни разу, но она не дура, прекрасно понимала, что он был… твердым.

Фантазия ее распалялась все сильнее. Они были в доме одни. Если бы это была не первая встреча, она бы не смогла противиться. Она бы ему отдалась.

То, что она долго игнорировала в себе, пробуждалось. Желание. Страсть. Жадность до мужских ласк.

Она и не подозревала, что в ней живут подобные стремления. Отношения всегда казались чем-то призрачным, чем-то далеким, чем-то, что не является частью ее истории. Она читала о чужой страсти в книгах, не примеряя на себя. И вот.

И вот она лежит в постели, вспоминает с жаром руки и губы Власова и вся пылает.

Внезапно в сознание ворвалась другая мысль, не менее ошеломительная. Она желала не просто ласк несуществующего идеала. Она хотела именно Виктора Власова.

***

В понедельник после уроков Милана осталась на дополнительное занятие.

Они сидели в пустом кабинете, за окнами гудел весенний Краснодар, солнце косыми лучами падало на парты. Милана старательно выписывала спряжения глаголов в тетрадь, изредка поправляя темную прядь, падавшую на лицо. Заниматься с ней было одно удовольствие — схватывала на лету, память отличная, произношение чистое. Мария даже залюбовалась, как девочка склоняет голову, выводя слова.

— Мария Игоревна, — вдруг оторвалась от тетради Милана. — А можно спросить?

— Конечно.

— Вы тогда, в пятницу… вы с папой долго были?

Мария поперхнулась воздухом.

— Ну… пока он машину вытаскивал, пока разговаривали. Минут сорок, наверное.

— Ага. — Милана покрутила ручку в пальцах. — Он после вашего отъезда сам не свой ходил. Всё спрашивал про меня, про учебу. Даже в приют хотел поехать, посмотреть.

— Это же хорошо, — осторожно сказала Мария. — Признаюсь, я была удивлена, когда он сказал, что знает о твоих пропусках. Что ты уходишь якобы по состоянию здоровья. Как же это он тобой не интересуется? Я не поверила.

Милана посмеялась.

— У него нет выбора.

— Почему?

— Он… — Милана повертела ручку. — Даже если его директор вызовет, он не приедет сюда. Вот и дал добро. Лишь бы двоек не было.

— Он боится директора? Почему?

Девочка вскинула глаза, нахмурилась.

Тут до Марии дошло — репутация Власова известна и в стенах гимназии. Ему, очевидно, невыносимо показываться на людях.

— Он не любит отрываться от работы, — дала отговорку Милана.

— Поняла.

Через несколько минут письма девочка снова остановилась.

— Честно, мне папин интерес лишний. Ведь дело не в том, есть у него интерес к моим делам или нет. А с какой целью он интересуется. Он как будто… заполняет пустоту. Понимаете? Мамы нет, работа у него трудная. А тут я. И он… ну, как будто я должна быть для него всем. И другом, и дочкой, и… не знаю. Мне иногда хочется просто жить, а не быть его смыслом жизни. Потому я утаила о приюте.

Мария слушала и поражалась, насколько точно пятнадцатилетняя девочка сформулировала то, что многие взрослые не могут объяснить годами.

— Тяжело тебе.

— Ага. — Милана отложила ручку. — Вот я в приюте и отрываюсь. Там столько всего нарисовала! И еще… там парень один помогает. И мне не хотелось бы, чтобы папа о нем знал.

— Парень? — насторожилась Мария.

— Ну да. Из одиннадцатого класса.

— Из нашей гимназии?

— Нет. Он… не знает моей настоящей фамилии. И я хочу, чтобы так осталось.