Путник, когда ты придешь в Спа..

– Позволь, я тебя угощу.

– С удовольствием, но сначала я сварю кофе. Потом пойдешь со мной, посмотришь мое выступление.

Он подложил в печку дров и поставил чайник на открытую конфорку.

– Бывает, я прихожу в отчаяние, – сказал он. – Мне кажется, что я выгляжу слишком серьезным, наверное, я чуть-чуть похож на фельдфебеля, нет?

– Глупости, ты никогда не был фельдфебелем. Ты улыбаешься, когда тебе хлопают?

– Ясное дело – я даже кланяюсь.

– А я бы не смог. Это все равно что улыбаться на кладбище.

– Это большая ошибка с твоей стороны, именно на таком кладбище и надо улыбаться.

– Я тебя не понимаю.

– Потому что мертвых там нет. Никто не умирает, теперь понимаешь?

– Да, понимаю, но все равно я так не думаю, я в этом не уверен.

– Просто ты до сих пор остался немного лейтенантом. Да, понятно, что это тягостно. Бог мой, но я радуюсь, что это доставляет им удовольствие. В них больше нет искры жизни, а я немного щекочу их и даже получаю за это деньги. Может, кто-то из них, путь всего один-единственный, придет домой и не сразу забудет меня. «Проклятье, этот, с ножом, не боится, а я, черт побери, все время чего-то боюсь», – скажет он, наверное, потому что они и правда все время ощущают страх. Они тащат его за собой, как тяжелую черную тень, и я радуюсь, когда они забывают страх и смеются. Разве это не повод для улыбки?

Я молчал, с нетерпением ожидая, когда закипит вода. Юпп налил кофе в коричневую кастрюлю, из которой мы стали по очереди хлебать напиток, запивая мой хлеб. За окном смеркалось, в комнату мягким серовато-молочным туманом заползали сумерки.

– Чем ты, собственно говоря, занимаешься? – спросил Юпп.

– Ничем… так, перебиваюсь по мелочи.

– Тяжелая у тебя работа.

– Да, чтобы хватило на хлеб, мне надо найти и раздробить сотню камней. Случайные заработки.

– Гм… не хочешь посмотреть еще кое-что из моих трюков?

Я кивнул, и он встал, включил свет, подошел к стене и откинул в сторону нечто, отдаленно напоминающее ковер: на красноватой штукатурке обнажившейся стены углем был грубо нанесен силуэт человека; над местом, обозначавшим череп, красовался нарост, долженствующий изображать шляпу. При ближайшем рассмотрении я понял, что эта картина была нарисована на искусно закрашенной двери. С растущим напряжением я наблюдал, как Юпп вытащил из-под своего жалкого ложа изящный коричневый чемоданчик и поставил его на стол. Прежде чем его открыть, он положил передо мной четыре окурка.

– Сверни из них две тонкие самокрутки, – сказал он.

Я пересел так, чтобы одновременно видеть Юппа и греться в волнах тепла, исходящих от печки. Пока я аккуратно вскрывал окурки и высыпал табак на подстеленную бумажную упаковку хлеба, Юпп открыл замок чемодана и достал оттуда чудный футляр; это был один из тех обшитых кармашками чехлов, в каких наши матери хранили свое приданое. Он развязал шнурок, и из чехла выскользнул на стол аккуратный сверток, в котором оказалась дюжина ножей с роговыми рукоятками – в те времена, когда наши матери танцевали вальс, такие назывались «охотничьими наборами».

Я честно разделил табак, высыпал две кучки на листочки курительной бумаги и свернул две самокрутки.

– Вот, – сказал я.

– Вот, – повторил Юпп и добавил: – Спасибо.

Потом он показал мне весь футляр.

– Это было единственное, что удалось спасти из имущества моих родителей. Все сгорело и превратилось в пепел, а остальное было украдено. Когда я, нищий и оборванный, вернулся из плена, у меня не было ровным счетом ничего – до того дня, пока одна приятная во всех отношениях пожилая дама, знакомая моей матери, не разыскала меня и не передала мне этот изысканный чемоданчик. За несколько дней до того, как погибнуть под бомбами, моя мать отдала его на хранение, и благодаря этому его и удалось спасти. Странно, не правда ли? Но мы точно знаем, что люди, когда их охватывает страх гибели, пытаются спасти самые странные и диковинные вещи и никогда – самые необходимые. Я оказался обладателем этого чемоданчика и всего, что там находилось: коричневой кастрюльки, двенадцати вилок, двенадцати ножей, двенадцати ложек и огромного хлебного ножа. Я продал ложки и вилки, целый год жил на вырученные деньги и тренировался работать с ножами, с тринадцатью ножами… Поберегись!

Я протянул ему тлевшую бумажку, от которой прикурил свою самокрутку. Юпп приклеил свою к нижней губе, прикрепил шнур чехла к верхней пуговице куртки и перекинул его через руку. Чехол висел на ней, как гусарский ментик. С невероятной быстротой Юпп принялся доставать ножи из чехла, и не успел я даже толком рассмотреть их рукоятки, как все ножи молниеносно были брошены в силуэт человека на двери, напоминавший те зыбкие образы, которые в конце войны, как предвестники скорой гибели, смотрели на нас со всех плакатов и из всевозможных углов. Два ножа вонзились в шляпу, по два над каждым плечом и по три вдоль каждой руки по сторонам тела…

– Класс! – закричал я. – Класс! А ведь это всего лишь номер с небольшим подмалевком.

– Не хватает мужчины, а еще лучше – женщины. Но увы и ах. – Он выдернул ножи из двери и аккуратно сложил в чехол. – Никого не найдешь: женщины слишком боязливы, а мужчины дороги. И это можно понять, штука-то опасная.

Он снова молниеносно метнул ножи, причем теперь черный человек с идеальной симметричностью был разрублен ровно на две половины. Тринадцатый, самый большой нож, как смертоносное копье воткнулся туда, где у нарисованного человека должно было находиться сердце.

Юпп в последний раз затянулся дымом из тонкой, набитой табаком бумажной трубочки и швырнул крошечный окурок в печку.

– Пошли, – сказал он, – мне кажется, нам пора. – Он повернул голову к окну, пробормотал нечто вроде «проклятый дождь», а затем добавил: – Сейчас без нескольких минут восемь, а выступление у меня в половине девятого.

Пока он укладывал ножи в чемоданчик, я тоже выглянул в окно. За пеленой дождя заброшенные виллы, казалось, плакали, а за стеной колеблющихся на ветру тополей я расслышал скрежет трамвая. Но часов на улице я не увидел.

– Откуда ты знаешь, который теперь час?

– По ощущению – специально тренировался.

Я уставился на него, ничего не понимая. Он помог мне надеть пальто, а потом натянул свою штормовку. У меня немного нарушена подвижность плеча – не могу далеко отвести руку назад, но для того, чтобы дробить камни, достаточно и этого. Мы надели шапки и вышли в темный коридор, и я был рад услышать в доме хоть какие-то голоса, смех и приглушенный разговор.

– Так вот, – сказал Юпп уже на лестнице, – я попытался напасть на след известных космических законов. Смотри. – Он поставил чемодан на лестничную площадку и развел руки в стороны – в такой позе на старинных картинах изображали Икара в момент, когда тот готовится к прыжку.