Архитектор тишины плавучего суда архивов

Тая присвистывает.

— Можно построить комнату так, чтобы она различала правду и ложь. Но незавершённый ответ?

— Не различала. Накапливала. Каждая вырванная запись оставляла в конструкции вопрос без ответа. Мой новый зал дал этим вопросам контур.

Слова обжигают. Я пришла спасать корабль, а вместо этого помогла старой машине заговорить громче.

— Значит, тонна в первой комнате появилась из-за вас, — говорит Ливена.

— Проявилась из-за моей работы. Создали её до меня.

Я заставляю себя не отводить взгляда. Разница нужна не для оправдания. Она нужна, чтобы выбрать правильное действие.

— Если разобрать ваш зал, связь исчезнет?

— Возможно. Но груз останется. Мы только перестанем его измерять.

— Иногда измерение и создаёт опасность.

— А иногда позволяет не назвать катастрофу сезонным смещением русла.

Север не вмешивается. Это мой профессиональный спор, и он оставляет его мне.

Мер перелистывает ещё несколько страниц и вдруг останавливается.

— Здесь не вырезано.

На вид лист цел. Записи идут подряд: приём, передача, проверка печатей. Но одна строка между ними белее остальной бумаги. Не пустая — выскобленная. Если смотреть прямо, ничего не видно. Я поворачиваю лампу, и на волокнах проступают вдавленные следы пера.

— Кальку, — прошу я.

Тая удерживает лист на свету, я мягко прохожу графитом по верхней бумаге. Проявляются обломки букв и цифр. Название берега утрачено, зато остаётся номер отсека: «Н-7». Ни на одном нынешнем плане такого отсека нет.

Под номером — знак архитектора.

Две дуги, соединённые короткой вертикалью.

Метка моего отца.

Пальцы сами сжимают карандаш. Семь нот внизу повторяют детскую песню. Восьмая ждёт.

— Ада? — Тая касается моего локтя и сразу убирает руку, оставляя выбор мне.

— Я вижу.

— Продолжать?

Я смотрю на правила на стене. Незнание не вина. Отказ не ложь. Но это не освобождает от решения.

— Продолжать. Только метку пока записываем как наблюдение, не как доказательство авторства.

Мер кивает. Иара пишет: «Знак совпадает с известной меткой Кира Рейна; происхождение записи не установлено».

Север берёт чёрный ключ.

— Н-7, — говорит он. — Так называлось помещение, которое заперли после Верхних Ключей.

— Вы знали номер?

— Знал.

Комната тяжелеет.

Он закрывает глаза на один вдох.

— И не сказал утром, когда принёс ключ. Я хотел сначала понять, что открывает журнал. Оставил себе преимущество.

— Над кем?

— Над вами. Над Советом. Над любым, кто потребовал бы ключ. Я назвал бы это осторожностью.

— А сейчас?

— Удержанием власти.

Вес прекращает расти. Иара записывает и это.

Я хочу рассердиться просто и чисто, но злость приходит сложной. Север остановил допрос Иары. Подписал запрет на сброс. Признал Верхние Ключи. И всё же до последней минуты держал у себя дверь, к которой меня вела метка отца.

— Вы не получаете доверие за то, что точно назвали поступок, — говорю я.

— Знаю.

— И не передаёте риск вместе с ключом. Если дверь запечатана капитанской властью, её открытие ударит прежде всего по моей лицензии и имени моего отца.

— Поэтому я пойду первым.

— Нет. Тогда вы сохраните право решать, что мне показывать.

Он принимает ответ без спора.

— Какое условие?

Я снимаю со стены модель скрытой палубы и кладу её между нами.

— Ключ хранится не у капитана и не у меня. До открытия — у Таи как ответственной за корпус. Решение принимают четверо: архитектор, механик, свидетель и капитан. Мер ведёт полный протокол. Любой может остановить осмотр при угрозе людям или свидетельствам. Ливена получает копию, но не право изъятия без отдельного письменного основания.

— Вы включаете инспектора Совета после того, как она требовала сброса? — спрашивает Мер.

— Я включаю наблюдателя, который не сможет потом правдоподобно сказать, что ничего не видел.

Ливена холодно улыбается.

— Я уже отказалась участвовать.

— От расследования. Не от получения копии. Хотите отказаться и от неё?

Она смотрит на журнал, на метку отца, на Севера.

— Нет.

Палуба остаётся ровной.

Север снимает ключ с ладони и протягивает его Тае.

— Принимаете хранение на этих условиях?

Тая не торопится. Она осматривает бородку, считает насечки, заворачивает ключ в промасленную ткань и только затем кладёт в нагрудный карман.

— Принимаю до открытия Н-7 или до общего решения вернуть его. Не подчинюсь отдельному приказу ни одного из вас.

— Согласен, — говорит Север.

Мне важнее не то, что он отдаёт ключ. Важнее, что он отдаёт возможность забрать его обратно одному.

Мы переносим модель вниз. У запечатанной двери пахнет железом и речным холодом. Латунная струна в шве натянута сильнее, чем ночью. Тая проверяет переборки, отмечает мелом безопасные места. Иара читает вслух правила осмотра. Мер заносит каждое слово в новый журнал — не тот, где можно вырвать историю вместе с листом, а в четыре отдельных тетради. Одну держит он, вторую Иара, третью Тая. Четвёртую Ливена сперва не берёт, потом всё-таки принимает.

— Остановка при двух рисках крена, — говорит Тая. — При одном треске силового шва. При любом изменении дыхания за дверью.

— Если там человек? — спрашивает Мер.

— Тогда ключ не важнее человека, — отвечаю я.

Север становится справа от двери, я — слева. Тая достаёт ключ, но не передаёт его капитану.

— Кто вставляет?

Я изучаю замочную скважину. Вокруг неё четыре узкие борозды. Капитанский ключ открывает только механическую часть. Остальные линии должны замкнуть участники решения.

— Ты, — говорю Тае. — Ты отвечаешь за корпус. Иара держит ладонь на левой пластине. Север — на правой. Я замыкаю нижнюю линию камертоном.

— А Мер?

— Записывает. Свидетельство без записи опять станет чьей-то частной властью.

Мы занимаем места. Я прикладываю камертон к металлу. Он ещё не звучит, но кость большого пальца уже чувствует вибрацию.

— Готовы? — спрашивает Тая.

Каждый отвечает отдельно.

Иара: да.

Север: да.

Я: да.

Тая вставляет ключ.

Сначала ничего не происходит. Потом восемь нот звучат разом. Не мелодия — лестница, уходящая вниз. Ключ поворачивается на четверть оборота и останавливается.

На двери проступают тонкие линии. Они бегут от метки Берега Семи Колоколов к знаку моего отца, затем расходятся прямоугольниками, будто невидимая тушь возвращается в старый чертёж.

— Осадка без изменения, — говорит Тая.

— Дыхания нет, — говорит Иара.

— Продолжаем, — говорю я.

Ключ поворачивается ещё на четверть.

Замок отпускает не дверь, а узкую панель рядом с ней. Она отходит от стены на толщину пальца. Изнутри вырывается воздух, сухой и пахнущий пылью, хотя помещение лежит ниже ватерлинии.

Тая гасит ключом натяжение и вынимает его. Панель остаётся открытой.

За ней нет прохода. Только неглубокая ниша, а в ней — свёрнутый лист, перевязанный выцветшей синей нитью.

— Не касаться, — одновременно говорим мы с Мером.

Он улыбается впервые за всё утро.

Я освещаю нишу сбоку. На краю бумаги виден штамп прежней архитектурной палаты и написанное от руки имя.

Кир Рейн.

Отец.

Ниже стоит заголовок: «Аварийное разделение памяти. Отсек Н-7».

Я ждала обвинения, исповеди, хотя бы знакомого росчерка. Вместо этого получаю рабочий план. Именно так отец всегда входил в комнату: сначала раскладывал инструменты, потом спрашивал, можно ли обнять.

Рука Севера движется, будто он хочет поддержать меня, и останавливается, не коснувшись.

— Ада?

Я благодарна ему за вопрос и злюсь, что благодарна.

— Мне нужна минута. Дверь не открываем.

— Принято.

Никто не спорит. Тая садится у противоположной переборки. Иара остаётся возле пластины, но убирает ладонь. Мер записывает время остановки. Ливена смотрит на имя моего отца так, словно оно меняет не только моё прошлое.

Я прислоняю два пальца к краю панели. Бумага недоступна, пока мы не согласуем извлечение. Это правильно. Отцовский план не принадлежит мне только потому, что я его дочь. Но и Совет не вправе забрать его только потому, что поставил печать на архиве.

Внутри стены звучит восьмая нота.

Теперь я различаю в ней не продолжение детской песни, а предупреждение: за чертежом находится помещение, а за помещением — люди, чьи голоса превратили в нагрузку.

— В журнал, — говорю я Меру. — Обнаружен план с подписью Кира Рейна. Содержание не исследовано. Извлечение отложено до проверки согласия и безопасности.

Он записывает дословно.

— И ещё, — добавляю я. — Чёрный ключ открыл не Н-7. Он открыл доступ к решению, как Н-7 открывать.

Север смотрит на пустую ладонь.

— Разница существенная.

— Вся архитектура держится на существенных различиях.

Наверху бьют склянки. До срока Совета остаётся шесть часов. Белая отмель ждёт нового груза, но не получает его.

А передо мной за тонкой панелью лежит чертёж человека, которого я пятнадцать лет училась обвинять и защищать, не зная фактов.

Я не стану делать ни того ни другого.

Сначала мы прочитаем план.

Глава 7. Чертёж утонувшего дома

План лежит за панелью, и шесть часов до срока Совета становятся пятью часами сорока тремя минутами.

Тая не разрешает нам приблизиться к нише, пока не проверит воздух. Она просовывает внутрь тонкую серебряную трубку, втягивает пробу в три стеклянных пузырька и по очереди опускает туда лакмус, стружку и каплю речной воды. Лакмус не меняет цвет. Стружка не темнеет. Вода остаётся прозрачной, но по её поверхности расходятся семь маленьких кругов.

— Память активна, — говорит Иара. — Бумага помнит, что её прятали.

— Бумага ничего не подтверждала, — отвечает Ливена.

— Я не сказала, что подтверждала. Я сказала — помнит.

Мер записывает обе фразы в четыре тетради. Он уже перестал спрашивать, нужно ли заносить возражения инспектора. Протокол, в котором остаются только удобные слова, слишком похож на журнал с вырванными страницами.

Я приседаю перед нишей. Синяя нить на свёртке выцвела до серой, но узел отцовский: двойная петля и короткий свободный конец. Так он связывал мои рулоны, когда я в детстве таскала их по мастерской и называла чертежами листы с кривыми домами.

Этого недостаточно.

Привычка не доказывает руку. Подпись не доказывает содержание. Моё узнавание не даёт мне права первой развернуть лист.

— Составим порядок извлечения, — говорю я. — Тая отвечает за корпус. Иара — за права свидетелей. Мер — за копирование. Ливена наблюдает. Я читаю конструктивную часть. Север не получает оригинал в руки.

Он стоит у переборки, достаточно близко, чтобы услышать, и не пытается оспорить последнее условие.

— Принимаю.

— Почему капитан отстранён? — спрашивает Ливена.

— Потому что ключ был у него, а сведения об Н-7 он удержал. Это не наказание. Это ограничение уже проявленного риска.

— А дочь автора плана риска не представляет?

Вопрос попадает точно. Я чувствую, как под подошвой едва заметно уходит палуба.

— Представляет, — отвечаю я. — Поэтому я не определяю происхождение документа и не решаю судьбу записей. Только читаю архитектуру вслух, чтобы остальные могли проверить мой вывод.

Крен прекращается.

— Записано, — говорит Мер.

Тая надевает тонкие перчатки, подводит под свёрток латунную лопатку и переносит его на доску. Иара не касается бумаги. Она держит ладонь над ней, прислушиваясь не к нотам, а к паузам между ними.

— Свидетельства внутри? — спрашивает Север.

— Следы свидетельств, — поправляет Иара. — Людей внутри я пока не слышу.

Она развязывает нить после того, как мы по очереди подтверждаем согласие. Лист разворачивается сам, медленно, будто долго удерживал дыхание.

На внешней стороне действительно план отсека. На внутренней — дом.

Я узнаю его раньше, чем вижу подпись улицы. Три этажа, узкий двор, галерея над пекарней и лестница, которую отец упрямо рисовал шире строительной нормы. Наш дом на Береге Семи Колоколов. Окна моей комнаты обозначены двумя короткими штрихами. В стене между кухней и мастерской проведён аварийный канал, которого в действительности не было.

— Это не план судна, — говорит Тая.

— Основа — дом, — отвечаю я. — Поверх него рассчитан отсек.

Линии Н-7 повторяют стены квартала. Продольная переборка идёт по нашей улице. Камеры хранения стоят на местах жилых комнат. Центральный распределитель занимает площадь с колодцем. Даже семь опорных струн совпадают с колокольнями, по которым Берег получил имя.

Мне становится холодно, хотя воздух сухой и тёплый.

Отец не просто знал о будущем затоплении. Он взял схему обречённого дома и превратил её в хранилище.

— Он построил Н-7 заранее, — говорю я.

Бумага тяжелеет. Доска прогибается между козлами.

— Это вывод, — напоминает Иара.

— На плане его подпись. Дата — за одиннадцать дней до затопления.

— Это наблюдения. Вывод — что он построил.

Я хочу сказать, что различие трусливое. Хочу ткнуть пальцем в две даты и заставить их стать обвинением. Вместо этого вспоминаю собственные правила на стене наверху.

— На документе стоит подпись Кира Рейна и дата за одиннадцать дней до затопления, — произношу я. — План Н-7 построен на геометрии нашего дома. Я предполагаю, что отец участвовал в подготовке отсека до катастрофы. Степень участия не установлена.

Доска выпрямляется не полностью, но выдерживает.

Мер повторяет формулировку и записывает. Ливена следит за его пером.

— Вы защищаете отца точностью слов? — спрашивает она.

— Нет. Защищаю расследование от моей злости.

Север делает полшага ко мне и останавливается.

— Вам нужна пауза?

— Мне нужны размеры.

Он принимает и это.

Я разворачиваю рядом свою модель скрытой палубы. Масштабы разные, поэтому Тая приносит циркуль и мерную струну. Мы не накладываем оригинал на кальку: Мер снимает размеры вслух, я переношу их на чистый лист, Ливена сверяет цифры, Иара отмечает участки, где бумага отзывается голосом.

Первое несовпадение находится у пекарни. В доме там была печь, в Н-7 — широкий пустой карман между камерами.

— Резерв под новый груз, — говорит Ливена.

— Возможно, — отвечаю я.

Тая стучит ногтем по доске.

— Нет креплений для капсул. Зато есть водяные задвижки.

Я приближаю лампу. Тонкие стрелки направлены из камер в пустой карман, затем наружу, через двойной контур корпуса. Это не укладка. Это путь разгрузки.

— Аварийный шлюз, — говорю я. — Если отсек перегружен, память должна уходить не в реку, а сюда.

— Чем карман отличается от реки? — спрашивает Мер.

— Он повторяет печь. Печь превращает разрозненное топливо в общее тепло, но не обязана уничтожать его след. Здесь должен был возникать резонанс между камерами. Вес распределялся бы по семи струнам и возвращался владельцам в переносимой форме.

Я слышу, как красиво звучит мой вывод, и потому не доверяю ему.

— Должен был, — подчёркиваю я. — Это назначение по схеме. Работал ли шлюз, неизвестно.

На полях есть расчёты. Отец перечёркивал их несколько раз. В последней строке не хватает величины сопротивления: вместо числа стоит слово «согласие».

Ливена тихо смеётся.

— Инженер вписал нравственное пожелание вместо коэффициента.

— Нет, — говорит Иара. — Он указал условие открытия.

Она кладёт два пальца рядом со словом, не касаясь бумаги. Семь кругов в пробном пузырьке сходятся в один.

— Голос нельзя распределить, если человек не согласился стать частью хора, — продолжает она. — Иначе хор — просто другое название крика.

— Вы читаете метафору как инструкцию.

— А вы читаете инструкцию так, будто люди в ней — материал.

Комната отзывается резким креном. Не на ложь — на уклонение, встроенное в сам разговор. Ливена спрашивает о механике, чтобы не назвать владельцев памяти. Я отвечаю ей схемой и почти делаю то же самое.

На плане семь камер. В каждой стоит не номер, а знак дома: окно, дверь, кровать, чашка, колыбель, мастерская, колокол. Я уже мысленно назвала их каналами нагрузки. Уже превратила чью-то жизнь в удобные узлы.

Иара сворачивает край кальки, закрывая от меня размеры.

— Хватит.

— Мы ещё не закончили конструктивный разбор.

— Поэтому и хватит. Вы начали читать людей как балки.

Стыд вспыхивает быстро и горячо.

— Мне нужно понять, почему судно тонет.

— А им нужно не стать причиной, которую вы исправляете без них.

— Если я не рассчитаю нагрузку, погибнут все на борту.

— Если вы рассчитаете её как бесхозяйную, вы спасёте судно способом Совета.

Я отвожу руки от стола. Палуба медленно возвращается.

Иара не смягчает слова, и за это я ей благодарна позже, не сейчас.

— Что вы предлагаете? — спрашиваю я.

— Назвать предел. Мы можем узнать, как устроена дверь, не входя в чужую комнату. Можем проверить, безопасен ли шлюз, не извлекая ни одного свидетельства. А потом должны найти владельцев или тех, кому они передали право решения.

— Берег затоплен пятнадцать лет назад.

— Люди не исчезли только потому, что их дома под водой.

Она смотрит прямо на меня. Я одна из этих людей. И всё же ни моё выживание, ни родство с автором плана не делают меня представительницей остальных.

— Вы знаете, где их искать, — говорю я.

— Некоторых.

— Почему не сказали раньше?

Вопрос выходит острее, чем должен. Иара не обязана была отдавать мне список выживших при первом знакомстве. Но под ним прячется другое: почему она не сказала, что я не одна.

Иара отвечает не сразу.

— Потому что вы строили зал для Совета. Потому что капитан носил ключ. Потому что я не знала, станете ли вы дверью или ещё одним замком.

Никакого веса. Никакого крена.

— А теперь знаете?

— Теперь знаю, что вы способны остановиться. Этого достаточно для следующего шага, не для полного доверия.

Север опускает взгляд. Наверное, узнаёт формулу, которую уже слышал от меня.

Мы фиксируем новый предел. До получения добровольного решения владельцев разрешено исследовать только корпус, пустой распределительный карман и механизмы аварийной разгрузки. Камеры со знаками домов не открывать. Голоса не воспроизводить. Имена не копировать. Любой человек, узнавший знак своей семьи, получает право остановить работу, но не право распорядиться чужими записями.

Ливена отказывается подписывать последний пункт.

— Совет считает архивные записи собственностью учреждения.

— Тогда запишите отказ, — говорит Мер.

Он больше не ждёт её разрешения.

Север подписывает первым, но не ставит капитанскую печать поверх остальных имён. Его подпись занимает одну строку. Моя — следующую. Тая и Иара добавляют свои. Мер прикладывает копию к оригиналу так, чтобы ни один лист нельзя было заменить незаметно.

После этого я возвращаюсь к схеме шлюза.

Теперь вижу второе несовпадение. В плане отца семь струн соединяются не с центральной балкой «Палимпсеста», а с кольцом независимых опор. Каждая камера могла отделиться, сохранить собственный контур и выйти из судна через водяной шлюз. Не сбросом. Переносом.

— Н-7 проектировали не как тайник, — говорю я. — Как спасательную палубу.

Тая проверяет соединения на моём плане нынешнего корпуса.

— Но кольцо срезано. Камеры пришиты к силовому набору. Кто-то сделал их постоянным балластом.

На обороте листа, под схемой дома, проступает ещё одна надпись. Чернила появляются только после того, как четыре подписи согревают бумагу рядом. Почерк отца рваный, непривычно крупный:

«Если кольцо заменят хребтом, не открывать без голосов Берега. Корабль назовёт грузом то, что обязан вернуть».

Ниже — перечень деталей аварийных шлюзов. Не признание. Не оправдание. Предупреждение, оставленное человеком, который ожидал подмены.

Я читаю его дважды и всё равно не чувствую облегчения.

— Он знал, — говорю я.

— О подмене проекта? — уточняет Иара.

— О том, что она возможна. О затоплении — тоже, иначе не было бы схемы нашего дома.

Тяжесть остаётся, но не растёт. На этот раз я не пытаюсь втиснуть неизвестное в обвинение или защиту.

Снаружи ударяет корабельный колокол. Пять часов до срока.

Мер переворачивает последнюю складку. Внутри обнаруживается список обозначений, а под ним — короткая строка маршрута: «Выжившие принимаются на борт только по личному согласию. Сбор — Нижняя заводь, третий причал».

Дата стоит сегодняшняя.

— Это невозможно, — говорит Ливена.

План прибавляет доске одну меру.

— Неизвестно, как появилась дата, — поправляю я. — Но её можно проверить.

Тая уже разворачивает речную карту.

— До Нижней заводи два часа против течения. Если Совет не перекроет фарватер.

— Перекроет, — говорит Север. — Приказ о сбросе истекает раньше, чем мы вернёмся.

— Тогда не возвращайтесь, — отвечает Ливена. — Я зафиксирую уход от исполнения.

— Зафиксируйте также причину: мы ищем владельцев записей, прежде чем распоряжаться ими.

— Вы ставите слово на старой бумаге выше приказа Совета.

— Нет. Проверяемое указание — выше удобного предположения, что владельцев нет.

Север смотрит не на меня, а на всех по очереди.

— Решение о курсе не должно быть продолжением моего прежнего удержания ключа. Кто возражает против Нижней заводи?

Тая предупреждает о запасе топлива и двух мелях. Мер — о времени на копирование журнала. Иара требует, чтобы выживших не поднимали на борт до оглашения правил Н-7. Я называю предел крена, при котором осмотр придётся прекратить. Ливена возражает полностью и требует отдельной шлюпки для возвращения к Совету.

Север предоставляет ей шлюпку.

Она не уходит.

— Наблюдатель должен видеть последствия нарушения, — объясняет она.

— Записано, — говорит Мер.

Мы складываем план по старым линиям, но не возвращаем в нишу. Иара помещает его в прозрачный футляр с четырьмя замками. Ключи получают она, Тая, Мер и Ливена. Я остаюсь без ключа. Север тоже.

Так безопаснее.

На мостике я прокладываю новый курс. «Палимпсест» тяжело отворачивает от белой отмели. Западный борт проседает, скрытая палуба отвечает семью нотами, и впервые восьмая не требует открыть дверь. Она тянется вперёд, к Нижней заводи.

Там, за поворотом реки, нас ждут люди, которых архив уже назвал грузом.

И, возможно, человек, способный сказать, для чего мой отец построил из нашего утонувшего дома спасательную палубу.

Глава 8. Три добровольных голоса

Нижняя заводь встречает нас тремя пустыми причалами и колоколом без языка.

Он висит на перекладине у самой воды — зелёный от времени, перевязанный белой верёвкой. Ветер раскачивает его, но звука нет. Вместо звона по настилу проходит слабая дрожь. Я ощущаю её подошвами и узнаю первую ноту Берега Семи Колоколов.

— Они здесь, — говорю я.

Север не спрашивает, кого именно я имею в виду. Он приказывает заглушить кормовую машину и оставляет «Палимпсест» в двадцати шагах от третьего причала. Между бортом и заводью лежит полоса воды, достаточная, чтобы никто не оказался на судне случайно.

На берег выходят шестеро. Впереди — худой мужчина с серебряной прядью над лбом, женщина в красном рабочем переднике и старуха, опирающаяся не на трость, а на складной багор. За ними остаются трое молодых, готовых отвязать лодки.

Иара поднимает ладонь.

— Сначала правила, — кричит она через воду. — Потом имена. Потом решение каждого отдельно.

Женщина в переднике кивает.

Мы не перебрасываем сходни. Мер читает с мостика протокол Н-7: на палубе есть семь камер, предположительно содержащих свидетельства жителей Берега; владельцы сохраняют право отказа; подъём на борт не означает согласия открыть, слушать, копировать или распределять запись; покинуть судно можно в любой момент. После каждого пункта он делает паузу.

Ливена стоит рядом и записывает всё своим острым советским почерком.

— Вы обязаны добавить, что Совет считает записи собственностью архива, — говорит она.

— Добавлю как позицию Совета, — отвечает Мер. — Не как установленное право.

Палуба остаётся ровной.

Только после этого к причалу отправляется шлюпка. Иара садится в неё одна из тех, кто знает людей Берега. Тая — одна из тех, кто отвечает за безопасность корпуса. Я остаюсь на судне, хотя всё во мне тянется на берег.

Я помню эту заводь другой. Здесь продавали мокрые яблоки, смолу и нитки для колокольных шнуров. Отец позволял мне считать лодки, пока сам спорил с мастерами. Теперь на месте лавок стоят дома на высоких сваях, а под настилом белеет песок отмели.

Север останавливается в двух шагах от меня.

— Вы знали этих людей?