Архитектор тишины плавучего суда архивов

Мара Светланова

Архитектор тишины плавучего суда архивов

От автора

Некоторые истины становятся тяжёлыми не потому, что их произнесли, а потому, что кто-то присвоил право хранить, толковать или уничтожать их. Эта книга выросла из вопроса: можно ли построить место для правды так, чтобы оно не превратилось в ещё один инструмент власти?

Перед вами история архитектора, капитана и плавучего архива. В ней память имеет вес, молчание не равно лжи, а согласие — не формальность, которую можно получить один раз и навсегда. Здесь есть романтическая линия, но ни любовь, ни самопожертвование не заменяют профессионального выбора и ответственности перед другими людьми.

Читайте её как путешествие по большой реке: замечая не только то, что вынесено на палубу, но и то, что изменяет течение под водой.

Глава 1. Комната, которая прибавила тонну

Комната лжёт первой.

Не словами — геометрией. В моём чертеже западная стена стоит под прямым углом к палубе, а сейчас едва заметно клонится к реке. Латунный отвес касается третьей риски вместо второй. Разница всего в толщину ногтя, но на судне такой толщины достаточно, чтобы через час чашка поехала по столу, а через два кто-нибудь назвал крен особенностью старого корпуса.

Я прижимаю ладонь к белой панели. Под ней гудят дубовые рёбра «Палимпсеста». Гул ровный, многоголосый: машины в корме, вода вдоль обшивки, тысячи капсул памяти в архивных сотах. И ещё одна нота, которой здесь быть не должно. Низкая, почти за пределом слуха.

— Госпожа Рейн, Совет ждёт результата, — напоминает архивист у двери.

Он старается говорить бесстрастно, но его левый рукав уже касается косяка. Палуба накренилась настолько, что тело ищет опору раньше разума.

— Совет получит результат, когда я пойму, почему моя комната стоит криво.

— До испытания она стояла ровно.

— Значит, испытание ещё не началось, а кто-то уже солгал.

Чиновник за столом усмехается. Его зовут Дар Летт, он заведует речными сборами и согласился стать первым испытуемым только потому, что уверен в своей неуязвимости. На нём серый мундир без единой складки. Перед ним лежит пустой лист протокола, за ним — окно из толстого слюдяного стекла. За окном серебрится вода и медленно отплывают башни Верхнего причала.

«Палимпсест» снялся с якоря на рассвете. К полудню новый зал должен получить разрешение. К вечеру мне обещали печать на лицензии высшего разряда — ту самую, ради которой я три года строила безопасные комнаты для людей, считающих безопасность излишней статьёй расходов.

Я вынимаю из гнезда настроечный камертон и ударяю его о мягкую накладку пояса. Чистый звук проходит сквозь стол, панели и пол. Восточная стена отвечает ми. Южная — более высокой солью. Западная молчит, а из глубины корпуса возвращается чужое дрожание.

— Ещё раз, — говорю я.

Архивист вздыхает.

— Вопрос уже задан.

— Тогда повторите его.

Он смотрит на капитана, стоящего у двери. Север Лад появился без объявления за минуту до начала испытания и с тех пор не произнёс ни слова. Тёмный форменный плащ застёгнут до горла, волосы собраны на затылке, на правой руке — перчатка капитана-цензора с серебряной нитью допуска. Он не опирается на стену, хотя крен чувствует не хуже остальных.

— Повторите, — разрешает Север.

Голос у него спокойный, и это раздражает сильнее приказа.

Архивист читает:

— Получали ли вы личную выгоду за изменение тарифа на перевозку воспоминаний в минувшем сезоне?

Дар Летт складывает руки на животе.

— Нет.

Пол ударяет меня в подошвы.

Это не толчок волны. Волна поднимает всё судно, а сейчас вниз рвётся только комната. Внутри стен с сухим треском натягиваются медные жилы. Стрелка весового окна прыгает с нуля на двести семьдесят мер, проходит красную отметку и бьётся о предел шкалы.

Где-то под нами лопается крепёж.

Стол едет к западной стене. Архивист хватается за косяк. Чернильница с пустого протокола падает и разбивается, чёрная лужа ползёт поперёк белого пола.

Я успеваю подумать, что комната не должна делать ничего подобного.

— Всем выйти, — говорит Север.

Дар Летт вскакивает.

— Это нападение! Она настроила зал против меня!

Новый удар пригибает нас к палубе. Западная панель выгибается внутрь. За ней стонет несущая рама.

— Не отвечайте больше ни на один вопрос, — приказываю я.

— Вы не можете мне приказывать.

— Могу, пока стою между вами и рекой.

Я дёргаю аварийный рычаг у двери. По моему проекту створки должны разойтись одновременно, размыкая контур правды. Правая отходит на ладонь. Левая остаётся на месте: перекошенный пол зажал нижний паз.

Север уже рядом. Он снимает перчатку, просовывает голые пальцы в щель и нащупывает ручной запор.

— По моей команде толкайте верх, — говорит он.

— Если сорвём паз, потеряем всю стену.

— Если не сорвём, потеряем людей.

Он не пытается отобрать рычаг. Просто ждёт решения. Я вижу побелевшие костяшки его руки и понимаю: запор режет кожу.

— Сейчас.

Я толкаю створку плечом. Север проворачивает запор. Дерево визжит, дверь выплёвывает нас в коридор, и в тот же миг комнату опускает ещё на пол-ладони.

Мы выбираемся все четверо. Север последним отступает за порог и бьёт ладонью по внешней скобе. Медные жилы в стенах гаснут. Контур разомкнут.

Тишина длится один вдох.

Потом «Палимпсест» начинает крениться.

По коридору катятся тележки с каталогами. Звенит аварийный колокол. Из открытых дверей выглядывают архивисты, но Север рявкает:

— Закрыть отсеки! Никому не перемещать капсулы без приказа!

Спокойствие исчезает из его голоса, уступая точности. Люди слушаются. Две архивистки ловят тележку, механик у лестницы захлопывает противопожарную переборку. Дар Летт пятится от комнаты, прижимая к груди безупречный серый рукав, запачканный чернилами.

— Я подам жалобу, — говорит он.

— Подадите на берегу, — отвечает Север. — До выяснения причин испытание окончено.

— Вы знаете, кто я?

— Знаю достаточно, чтобы запретить вам говорить в этой комнате.

Летт краснеет. Я жду новой тяжести, но за разомкнутым контуром его слова остаются только словами.

Север поворачивается ко мне.

— Сколько?

— Шкала рассчитана на триста мер.

— Я спросил, сколько прибавилось.

— Больше предела.

— Предположение архитектора.

— Тонна.

Архивист вскидывает голову. Дар Летт смеётся слишком громко.

— От одного слова?

— Нет, — отвечаю я. — И в этом проблема.

Я опускаюсь на колено у порога. Между белой панелью и старой палубой проступила тонкая чёрная линия. Во время монтажа её не было. Провожу по ней ногтем и достаю влажную пыль, пахнущую речным илом.

Комната устроена просто, если не считать невозможного. Медные жилы улавливают намерение говорящего. Осознанная ложь замыкает контур и становится нагрузкой на ближайшую несущую поверхность. Не метафорой, не чувством вины — настоящим весом. Поэтому я рассчитываю стены так, чтобы короткая ложь взрослого человека дала не больше двух мер, а опасный допрос автоматически разомкнул цепь. Даже если Дар Летт солгал о каждом сборе за всю жизнь, его ответ не мог продавить палубу.

Но комната не создала эту тонну.

Она нашла её.

— Мне нужны нижние отсеки, — говорю я.

— Нет, — отвечает Север.

Слишком быстро.

Я поднимаюсь. Мы почти одного роста, и ему приходится смотреть прямо, а не сверху. Вблизи я замечаю шрам у его виска и кровь на ладони. Он уже снова надел перчатку, будто порез тоже подлежит цензуре.

— Тогда можете отбуксировать мой зал на берег и объяснить Совету, почему капитан отказался искать груз, который способен утопить судно.

— Нижние архивы закрыты протоколом сохранности.

— Я не прошу архивы. Мне нужен корпус под этим отсеком: балки, водяные карманы, старые переборки.

— Там нет помещений.

Камертон всё ещё у меня в руке. Я ударяю его снова.

Звук уходит вниз. На этот раз, когда все молчат, ответ слышат и остальные: глухая дрожь под ногами, словно глубоко в «Палимпсесте» кто-то провёл пальцем по краю огромной чаши.

Дар Летт отступает к лестнице.

— Что это?

— То, чего там нет, — говорю я.

Север смотрит не на меня, а на чёрную линию под панелью. На одно мгновение его лицо меняется. Не удивление. Узнавание.

Вот почему он пришёл на испытание лично.

— Господин Летт, вас проводят в гостевую каюту, — говорит он. — Архивист Мер, опечатайте зал. Никому не входить.

— А архитектор?

— Останется.

Летт открывает рот, но, видимо, впервые за день выбирает молчание. Архивист уводит его по коридору. За переборками команда выравнивает доступный балласт; палуба понемногу возвращается, однако отвес у двери так и не достигает второй риски.

Когда мы остаёмся вдвоём, Север снимает перчатку. Порез неглубокий, но длинный. Я достаю из поясного футляра чистую ленту.

— Это не приглашение к дружбе, — предупреждаю я.

— Было бы странное начало.

— Дайте руку.

Он даёт. Не спорит, не шутит, не делает вид, будто не больно. Я промываю порез водой из фляги и затягиваю ленту. Его ладонь горячая, моя — холодная после панели.

— Вы узнали звук, — говорю я.

— Я слышал, как корпус отвечает на перегрузку.

— Не так. Вы узнали именно этот звук.

— Комната больше не действует, госпожа Рейн.

— Я умею замечать ложь и без неё.

Он осторожно высвобождает руку.

— А я умею отличать наблюдение от доказательства.

— Тогда дайте мне доказательство. Доступ к нижней палубе и исходные ведомости осадки до монтажа.

— Ведомости получите.

— И палубу.

— Нет.

— Почему?

— Потому что моя обязанность — удержать «Палимпсест» на плаву.

— Моя тоже, пока на нём стоит моя работа.

— Ваша обязанность — исправить зал.

— Зал сработал безупречно.

Север впервые улыбается. Улыбка короткая, усталая и совсем не примирительная.

— Он прибавил судну тонну и заклинил единственный выход.

— Он обнаружил тонну, которую кто-то спрятал в несущем контуре. А дверь заклинило потому, что ваша палуба просела раньше расчётного предела. Если вам нужен удобный виновник, можете высадить меня на ближайшем причале. Но следующая осознанная ложь найдёт тот же груз. Возможно, в навигационной рубке. Возможно, когда под нами будет глубокая вода.

За окном коридора Верхний причал уже исчез. Река раздвигается, становится шире и темнее. До следующей гавани почти сутки.

Север подходит к весовому окну с внешней стороны. Стекло треснуло, стрелка замерла за последней отметкой.

— Вы сказали, что комната нашла старый вес. Как?

— Ложь ищет ближайшую конструкцию, способную её удержать. Я заложила новый контур поверх старой балки. Если в балке уже была связанная память, контуры могли войти в резонанс.

— Связанная память не хранится в балках.

— По правилам — нет.

Он бросает на меня тяжёлый взгляд.

— Вы всегда разговариваете так, будто правила — признание вины?

— Только когда правила используют вместо чертежа.

Снизу доносится металлический стук, затем быстрые шаги. По лестнице поднимается женщина в синей куртке механика, с бритым виском и связкой мерных ключей на поясе. Я узнаю Таю Норд: она принимала мои крепления перед монтажом и единственная из судовых мастеров проверила каждый болт, а не только подпись в накладной.

— Капитан, у нас лишний груз, — говорит она без приветствия.

— Это мы заметили.

— Нет. Вы заметили крен. Я пересчитала осадку по кормовым меткам. Мы сели на девятьсот восемьдесят мер за три минуты. Цистерны целы, вода не прибывает, капсулы на местах.

Я смотрю на Севера.

— Тонна.

— Почти, — поправляет Тая. — И она никуда не делась после размыкания вашей комнаты.

— Потому что была здесь раньше.

Тая хмурится.

— Раньше мы сидели выше.

— Вес существовал не как груз. Комната дала ему опору.

Я беру у неё планшет осадки. Цифры складываются в знакомую схему: нос почти не изменился, корма поднялась, западный борт просел. Весь новый вес сосредоточен точно под залом, но глубже, чем позволяет высота технического отсека.

— Покажите старый план палуб, — прошу я.

Тая оглядывается на капитана.

— Покажите, — говорит Север.

Она разворачивает промасленный лист на полу. «Палимпсест» перестраивали столько раз, что его разрез похож на город, где улицы прокладывали поверх чужих домов. Вот белый прямоугольник моего зала. Под ним — водяная цистерна, ещё ниже — двойное дно. Между ними толстая линия старой переборки.

Я прикладываю камертон к чертежу.

— Здесь должна быть пустота.

— Там набор корпуса, — отвечает Тая. — Сплошной. Я была снаружи на ремонте.

— Сплошное не звучит так долго.

Словно в ответ, под палубой снова возникает низкая нота. Теперь она тянется дольше и в самом конце раскалывается на семь слабых отзвуков.

У меня перехватывает дыхание.

Семь нот. Неровных, как колокола, которые качает ветер с воды.

Я слышала их ребёнком каждое утро, пока река не забрала наш квартал.

— Ада? — Тая касается моего плеча.

Я не сразу понимаю, что она впервые назвала меня по имени.

— Всё хорошо.

Это привычные слова, произнесённые ради того, чтобы не объяснять. За порогом комнаты они ничего не весят, но во рту всё равно остаётся металлический вкус.

Я исправляюсь:

— Нет. Не хорошо. Но я могу работать.

Север замечает паузу. Конечно, замечает.

— Вы знаете этот звук?

Теперь легко было бы сказать «нет». Получить доступ к планам, найти источник, оставить личное при себе. Я всю жизнь строю комнаты, в которых чужая ложь становится видна. Было бы удобно считать, что за их стенами на меня мои правила не распространяются.

— Я знаю мелодию, — отвечаю я. — Она с Берега Семи Колоколов.

Лицо Таи смягчается. Север остаётся неподвижен.

— Затопленного двадцать лет назад?

— Девятнадцать. Я там выросла.

Река ударяет в борт. На плане дрожит тень моей руки.

Север медленно складывает чертёж.

— Это создаёт конфликт интересов.

— Это создаёт сведения, которых у вас не было.

— И причину отстранить вас.

— Если отстраните, новый архитектор потратит неделю, чтобы услышать то, что я услышала за минуту. Судно выдержит неделю?

Тая отвечает раньше капитана:

— При таком запасе плавучести — нет. Если вес удвоится, нижние иллюминаторы уйдут под воду. Если сместится к носу, перестанем слушаться руля.

Север смотрит на нас обеих, затем на опечатанную дверь. В его молчании есть расчёт и что-то ещё — та самая узнающая настороженность.

— До нового приказа зал не используется, — решает он. — Тая, ручной контроль осадки каждые четверть часа. Ада, получите ведомости и схему технических ходов. В нижние отсеки пойдёте только со мной.

— Когда?

— Как только я установлю, кто имел доступ к перестройке.

— Это может занять часы.

— Тогда советую потратить их на расчёт, который не заклинит дверь.

Он уходит к рубке. Тая смотрит ему вслед.

— Поздравляю. Обычно капитан говорит «нет» короче.

— Он всё ещё сказал «нет».

— Он сказал «со мной». На «Палимпсесте» это почти капитуляция.

Я сворачиваю свой чертёж. Мне не нравится ни её улыбка, ни то, что часть меня запомнила тепло его повреждённой ладони. Особенно мне не нравится мелодия под ногами.

Девятнадцать лет я считала, что семь колоколов остались на дне вместе с домом, мастерской отца и голосом матери. Теперь их отзвук спрятан внутри судна, которое обязано хранить чужую память и умеет выбрасывать её за борт.

Я прикладываю ладонь к палубе.

Глубоко под ватерлинией мне отвечает невозможная комната.

И она тяжелее правды, которую сегодня произнесли вслух.

Глава 2. Капитанская мера

К полуночи капитан превращает «Палимпсест» в задачу, у которой запрещено искать ответ.

На каждой лестнице появляется вахтенный. Архивистам велят работать только на своих палубах, каталожные тележки прикованы к кольцам, а двери к нижним отсекам опечатывают синей лентой Совета. Даже чай разносят по спискам, словно чашка способна перенести между палубами опасное воспоминание.

Мне выдают ведомости осадки за последние семь рейсов и запирают в чертёжной рядом с залом. На словах это доступ. На деле — очень просторная клетка.

Я раскладываю листы по полу. Вес судна записывают трижды: у причала, после приёма капсул и перед отходом. Цифры сходятся слишком хорошо. Настоящее дерево впитывает воду, люди расходуют припасы, топливные баки пустеют. «Палимпсест» же на бумаге каждое утро возвращается к одной и той же мере, будто ночь стирает прожитый день.

Подделку выдают не ошибки, а их отсутствие.

Снаружи звякает ключ. Входит Север, за ним Тая с отвесом и ящиком инструментов. Капитан переоделся в тёмную рабочую куртку без серебряных шнуров. Повязка на его ладони проступила красным.

— Режим сохранности введён, — сообщает он.

— Я заметила. Мои карандаши пересчитали дважды.

— Они могли передать записку.

— Если мой карандаш научится писать без меня, я выдам ему лицензию.

Тая прячет улыбку, Север — нет. Он кладёт на стол ещё один лист.

— Текущая осадка. Западный борт ниже расчётного на одиннадцать пальцев. За последний час изменений нет.

— Значит, найденный вес закрепился в корпусе.

— Значит, судно пока не тонет дальше.

— Это не одно и то же.

— Для капитана в полночь — почти одно.

Он говорит спокойно, но я слышу усталость человека, которому весь день приносят бедствия и требуют расставить их по срочности. Это могло бы вызвать сочувствие, если бы синяя лента не перегораживала мне путь к причине бедствия.

Я показываю ведомости.

— Кто сводит эти числа?

— Старший весовщик.

— Кто проверяет?

— Капитан.

— Тогда вы либо не проверяли, либо видели невозможное и подписывали.

Тая перестаёт возиться с отвесом. Север берёт ближайший лист, рассматривает колонку, потом следующий.

— Объясните.

— Семь рейсов, семь одинаковых утренних осадок до одной меры. Здесь менялись пассажиры, принимали две коллекции, чинили котёл. Но судно всякий раз весило ровно столько, сколько требовал допуск Совета. Так не бывает.

— Бывает, если весовщик приводит балласт к норме.

— Тогда должны меняться объёмы в цистернах. Они тоже одинаковые.

Тая присаживается рядом со мной и быстро пробегает пальцем по строкам.

— Эти данные не с наших мерных реек, — говорит она. — У кормовой шкалы третья риска сбита ещё весной. Мы записываем половину деления, а здесь везде целые.

Север не оправдывается. Это в нём раздражает и понемногу располагает: он не пытается выиграть секунду дешёвой ложью.

— Оригиналы хранятся в весовой рубке, — говорит он.

— Хранились, — поправляет Тая. — После ужина Мер сообщил, что журнал залило из лопнувшей трубы.

Мы одновременно смотрим на неё.

— Почему я узнаю сейчас? — спрашивает Север.

— Потому что сначала проверила трубу. Она сухая. И пыль под ней сухая. Журнал намочили отдельно.

Где-то внизу ударяет вода. Семь едва слышных нот проходят по палубе и затихают у меня в рёбрах.

— Мне нужен корпус, — повторяю я.

Север подходит к круглому окну. За стеклом нет береговых огней, только раздробленная луной река. На чёрной воде «Палимпсест» кажется единственным существующим местом, и от этой мысли становится тесно.

— До рассвета никто не входит в нижние архивы, — говорит он.

— Почему именно до рассвета?

— Я запрашиваю Совет.

— Совет, чьи цифры стоят на поддельных ведомостях?

Он поворачивается.

— Осторожнее, госпожа Рейн.

— С чем? С бумагой?

— С обвинением, которое пока держится на сбитой риске.

— И на тысяче мер, которых нет в реестре.

— Поэтому режим сохранности останется в силе.

Мне хочется ударить камертоном о стол и заставить сам корпус ответить за него. Вместо этого я беру чистый лист и провожу линию киля.

— Хорошо. Покажите мне вашу меру опасности.

— Что?

— Вы запрещаете доступ, потому что считаете его опасным. Назовите условия, при которых запрет будет снят. Не «после ответа Совета», а измеримые условия: допустимый крен, число сопровождающих, глубина маршрута, время осмотра.

Тая тихо говорит:

— Вот теперь началось строительство.

Север возвращается к столу. Я отмечаю на листе наш зал, цистерну и двойное дно. Он ставит ноготь на техническом проходе с восточного борта.

— Вход отсюда. До старой переборки тридцать две сажени. После второй двери связь с мостиком пропадает.

— Значит, ставим сигнальный шнур.

— Если крен превысит двенадцать пальцев, возвращаемся.

— На двенадцати дверь снова заклинит. Десять.

— Сейчас одиннадцать.

— Тогда сначала выровняйте судно доступным балластом до восьми.

Тая качает головой.

— Можно до девяти, если перекачать питьевую воду. Ниже — только двигать капсулы.

— Капсулы не трогаем, — говорит Север.

— Почему? — спрашиваю я.

— Потому что память не груз для удобной укладки.

Ответ точный. Я ожидала приказа, а получила правило, с которым согласна.

— Девять, — уступаю я. — Два сопровождающих, сигнальный шнур, двадцать минут за второй дверью. Никакого вскрытия хранилищ без отдельного решения.

— И вы выполняете приказ о возвращении без спора.

— Если назовёте причину.

— Если времени на объяснение не будет?

— Тогда Тая подтверждает опасность.

— Вы мне не доверяете.

— Вы закрыли доступ к корпусу, узнав звук под ним. Пока это не доверие, а страховка.

Север смотрит на Таю.

— Вы согласны быть мерой?

— Нет, — отвечает она. — Мерой будет крен. Я только читаю шкалу.

Он кивает, словно именно этого и ждал.

Мы записываем условия в двух экземплярах. Север подписывает оба и один отдаёт мне. Капитанская власть впервые предстает не дверью, а чертой, которую можно увидеть и проверить.

— Осмотр через час, — говорит он. — Если выровняем борт.

— А если Совет запретит?

— Тогда у нас будет новый факт.

Он уходит отдавать распоряжения. Тая остаётся и смотрит на его подпись.

— Обычно он не пишет границы собственных приказов.

— Обычно рядом нет архитектора.

— Рядом с ним много кого нет.

Я сворачиваю соглашение.

— Не надо.

— Что именно?

— Делать из пореза на ладони и одного разумного решения роман.

— Я собиралась сделать из них диагноз переутомления.

Тая всё-таки улыбается. Потом её лицо становится серьёзным.

— Ты правильно потребовала условия. Но если внизу старое хранилище, капитан может оказаться не единственным, кто решает, выпускать ли нас обратно.

— Ты веришь, что там хранилище?

— Я верю весам. Люди врут сложнее.

Следующий час мы перекачиваем воду. Я иду с Таей по узкому служебному коридору и отмечаю, как меняется голос корпуса. Насосы грохочут, трубы вздрагивают, западный борт медленно поднимается. На девяти пальцах Север останавливает работу. Ни мерой ниже.

У входа в технический ход нас ждут два фонаря, моток красного шнура и архивист Мер. Он держит печать Совета обеими руками.

— Получен ответ, капитан, — говорит он. — Доступ запрещён. Предписано изолировать архитектора до прибытия инспекции.

Он протягивает узкую ленту сообщения. Север читает молча.

— Основание? — спрашиваю я.

— Угроза целостности государственного архива, — отвечает Мер. — Ваш зал уже повредил палубу.

— Мой зал обнаружил незаконную нагрузку.

— Это ваша трактовка.

— А мокрый журнал — ваша?

Мер бледнеет. Палуба едва заметно уходит вправо. Не вес: крен. Уклонение.

Тая приседает у отвеса.

— Полпальца, — говорит она.

Север переводит взгляд с нити на архивиста.

— Вы знали о журнале до того, как он намок?

— Я сообщил о происшествии согласно порядку.

Ещё полпальца. Медный груз отвеса касается первой боковой риски.

Мы не в комнате тишины. Но её новый контур всё ещё связан со старой балкой, а старый вес теперь опирается на судно целиком. Уклонение Мера проходит через корпус, как ветер через парус.

— Не отвечайте, — говорю я. — Вы усиливаете крен.

Мер сжимает печать.

— Это абсурд.

Нас бросает к стене. Север удерживает архивиста за локоть, я ловлю фонарь. Из глубины технического хода приходит протяжный звон — семь нот, на этот раз ясных до боли.

Мер вырывает руку.

— Капитан, исполните распоряжение.

Север складывает ленту и убирает во внутренний карман.

— Исполняю. Госпожа Рейн не войдёт в государственный архив.