Переписчица штормов мастерской украденных рассветов

— К стене справа! — крикнул Рем.

Эмма бросилась к стене. Я шагнула к ней — и в эту секунду крюк вырвало.

Вывеска качнулась не вниз, а вбок. Ветер ударил в открытую дверь, латунная доска описала широкую дугу и врезалась мне в плечо.

Пол исчез.

Я упала на край лестничной площадки. Ладонь скользнула по мокрому камню, пальцы нашли пустоту между прутьями перил. Вывеска рванула обратно, цепь обвилась вокруг моего рукава и потащила к пролёту.

Кто-то схватил меня за пояс. Ткань впилась под рёбра. Я ударилась коленом о нижнюю перекладину и повисла, видя под собой три этажа лестницы.

— Не дёргайтесь, — сказал Рем совсем близко. — Цепь держит рукав.

— Я заметила.

Голос вышел чужим.

Он лежал на плитах, удерживая меня одной рукой за пояс, другой упираясь в косяк. Эмма прижалась к правой стене. В её руке блестел маленький нож для очинки перьев.

— Режь рукав, — велела я.

— Я могу задеть вас.

— Ниже локтя. Быстро.

Она подползла, просунула лезвие под натянутую ткань и разрезала шерсть. Цепь дёрнула освободившийся лоскут в пролёт. Рем оттащил меня от перил. Мы втроём остались на полу, пока вывеска билась о стену, звеня после каждого порыва.

У меня не получалось вдохнуть глубоко. В плече пульсировала боль, колено быстро наливалось жаром. Но пальцы двигались, и перед глазами не темнело.

— Эмма? — спросила я.

— Цела.

— Рем?

— Тоже.

Он сел, всё ещё придерживая меня за пояс, и сразу разжал пальцы.

— Можно осмотреть плечо?

— Можно.

Его ладонь легла поверх разорванного рукава, осторожно, без нажима. Я почувствовала тепло пальцев и собственную дрожь, которую до этого принимала за вибрацию пола.

— Похоже на сильный ушиб. Костью двигать можете?

Я подняла руку до половины и зашипела.

— Могу. Не хочу.

— Убедительный медицинский признак.

Эмма нервно рассмеялась и сразу закрыла рот ладонью.

— Смейся, — сказала я. — Если можешь, значит, дышишь.

Рем посмотрел на вырванный крюк. Вокруг отверстия штукатурка размокла и раскрошилась. Металл был рыжим от старой коррозии.

— Это не похоже на умышленное повреждение, — сказал он.

— Значит, лестница всё-таки не была покушением.

— Я рад ошибке.

Я тоже должна была радоваться. Вместо этого смотрела на цепь, которая ещё минуту назад могла переломить мне шею, и чувствовала злость.

Не на бурю. Не на крюк. На спокойную строчку в правилах: один безопасный час за точность.

За этой строчкой не было лестничной пустоты, боли в плече и лица Эммы под падающей латунью. Мастерская брала у меня не час жизни — она забирала возможность различить выбор именно тогда, когда выбор становился нужен. И называла это платой, потому что не она висела над пролётом.

— Сколько таких часов вы уже отдали? — спросил Рем.

— Четыре неиспользованных. Этот — пятый из сегодняшней записи.

— Вы сказали в кабинете: четвёртый слепой час.

— Четыре оставались до записи. Новый назначил себя сейчас.

Он медленно перевёл взгляд на часы.

— То есть остальные могут ждать вас годами?

— Или прийти завтра подряд. Мы не знаем.

Эмма побледнела.

— Мне говорили, они обычно выпадают во сне.

— Иногда.

— Кто говорил?

Я знала ответ и не хотела произносить его.

— Варен.

В коридоре показался служащий с охапкой войлока. Увидев нас на полу и вывеску, он уронил свёрток.

Через несколько минут пришла целительница Мастерской. Она ощупала плечо, туго перевязала колено и потребовала, чтобы до вечера я не поднимала правой рукой ничего тяжелее чашки. Я подписала отказ от покоя в лечебной комнате левой рукой.

— Вы невозможная пациентка, — сказала она.

— Я предсказуемая пациентка.

Шутка прозвучала плохо. До пятой отметки я не была предсказуемой даже для себя.

Эмма проводила меня к столу. Вода уже не угрожала медному листу: она уложила войлок в три слоя и поставила под рамой таз. Печати Рема оставались целы. Штормовая линия начала бледнеть — буря прошла самый опасный поворот, и корабли могли держаться во внутренней гавани до отбоя.

— Я закончу дежурство, — сказала Эмма.

— У тебя нет допуска к завершению записи девятой доли.

— Тогда продиктуйте, а я буду рукой.

Я посмотрела на неё. В первом году ученики просят разрешения коснуться серьёзной работы. Эмма не просила. Она предложила точное распределение ответственности: решение моё, движение пера её.

— Хорошо. Но каждую строку читаешь вслух до нанесения соли.

Она придвинула стул к столу.

Рем остался у двери.

— Вам нужно в архив, — напомнила я.

— Сначала зафиксирую происшествие.

— Старый крюк не относится к делу Лейны Сайр.

— Относится к условиям, в которых ключевой специалист даёт заключение. И к цене штормовых формул, если её не учитывают в документах.

— Её учитывают. Одной строкой.

— Я видел договор Лиссы. В нём тоже всё помещалось в строку.

Ответить было нечем.

Эмма обмакнула перо в синие чернила. Я продиктовала спад западного давления, сохранение цепи на молу и время последнего опасного порыва. Потом попросила оставить место перед итогом.

— Для чего? — спросила она.

Я открыла служебный журнал на странице цены. Все мои прежние записи выглядели одинаково: «Безопасный час принят». Ни даты наступления, ни обстоятельств, ни последствий.

— Для фактического расхода, — сказала я. — Запиши: «Слепой промежуток начался в четвёртую отметку. Во время него переписчица не определила траекторию падения вывески, получила ушиб плеча и едва не сорвалась в лестничный пролёт. Свидетели — Эмма Тор и Рем Сайр».

Эмма подняла на меня глаза.

— Варен заставит вычеркнуть.

— Тогда вычеркнет своим именем.

Она записала каждое слово и прочла вслух. Я поставила метку левой рукой. Рем добавил аудиторскую отметку свидетеля.

На часах оставалось ещё сорок две минуты белой тишины.

— Теперь архив, — сказал он.

— Теперь архив, — согласилась я. — Но сначала копия этой страницы. Одна вам, одна мне, одна Эмме.

— Почему ученице?

— Потому что Мастерская привыкла считать цену только там, где хранит единственный экземпляр счёта.

Эмма потянулась за копировальной тканью.

За окнами буря уходила к северным волнорезам. Я всё ещё не видела ни одной безопасной дороги через оставшийся час. Но впервые ясно видела другое: слепота не обязывала меня доверять тому, кто назначал цену. Я могла просить наблюдение, делить работу, оставлять копии и называть последствия своими именами.

Это не возвращало предчувствие.

Зато возвращало мне выбор.

Глава 5. Сестра, которая считает дни

Полный счёт Лиссы Вей состоял из одного чистого листа.

Архивариус держал его щипцами за углы, словно пустота могла оставить отпечатки. Вверху стояли имя, метка напёрстка и дата регистрации в цеховой кассе. Внизу — сегодняшняя добровольная передача господину Крою. Между ними бумага сохраняла ровный молочный цвет.

— Контрольная пластина показала отзыв три месяца назад, — сказал Рем.

— Счёт его не подтверждает, — ответил архивариус.

— Он и не отрицает. Здесь нет записи о проверке остатка за три месяца.

— Отсутствующее действие невозможно внести.

Лисса перегнулась через стойку.

— А украденный час возможно?

Архивариус отступил, прижимая щипцы к груди. Варен стоял у шкафа личных счетов и смотрел на печать Рема, наложенную на ящик с сегодняшними операциями. Буря слабела, но склад первого света оставался закрыт. Мы получили лишь копию пустого счёта, письменный отказ открыть склад до отбоя и обязательство сохранить все пластины, которыми проверяли Лиссу.

В другом деле это могло бы считаться удачным днём.

В моём плече с каждым ударом сердца разливалась тупая боль. До конца слепого часа оставалось двенадцать минут.

— Кто может прочитать старый отзыв независимо от Мастерской? — спросил Рем.

Варен ответил первым:

— Никто. Временные шкалы обслуживаются только лицензированными часовщиками.

— Лицензированными Мастерской?

— Счётной палатой и цехом точного хода.

— Нира Рен, — сказала я.

Варен прикусил щёку.

— Твоя сестра давно не имеет допуска к внутренним пластинам.

— Зато имеет допуск к личным дневным шкалам. Если отзыв отразился на остатке Лиссы, Нира увидит след со стороны владельца.

— Семейное заключение легко оспорить.

— Тогда Палата назначит второго специалиста, — сказал Рем. — Но сначала нам нужно понять, что искать.

Лисса забрала копию своего счёта. Бумага дрожала в её руках.

— Я иду с вами.

— Вы вправе, — ответил Рем. — Но сначала мы зафиксируем добровольность осмотра и предел сведений, которые можно раскрывать.

— Опять бумага.

— На этот раз та, которая мешает нам забрать больше, чем вы разрешили.

Лисса посмотрела на него внимательнее и кивнула.

Когда стрелка пересекла пятую отметку, мир вернулся без торжественности. Я увидела, что архивариус вот-вот заденет локтем чернильницу, что Варен выберет левую лестницу, чтобы не встретиться с Талией, что Лисса безопаснее пройдёт у внутренней стены.

Я стояла неподвижно, ошеломлённая обилием простых дорог.

— Закончилось? — спросил Рем.

— Да.

— Вы уверены?

— Если архивариус сейчас повернётся, он опрокинет чернила.

Архивариус повернулся. Я успела подхватить флакон левой рукой.

Рем выдохнул. Только тогда я поняла, что все двенадцать минут он следил не за счётом, а за мной.

— Это не доказательство, — сказал он.

— Для меня достаточное.

— Я говорил не о даре. О вашем намерении работать дальше с повреждённым плечом.

— Я не буду поднимать правую руку.

— Снова убедительный медицинский признак.

Лисса фыркнула. Даже Варен поднял глаза.

Мы вышли из Мастерской втроём. Дождь превратился в мелкую водяную пыль, а ветер гнал её вдоль улицы. Над портом горели сигнальные башни: две белые точки и одна синяя. Опасность миновала, внешние причалы ещё оставались закрыты.

Мастерская Ниры находилась в Нижнем Круге, где дома прижимались друг к другу, будто делили тепло. Там чинили всё, что верхние кварталы предпочитали заменять: дверные часы, цеховые будильники, счётчики печного жара, браслеты ночных сторожей. Над дверью сестры не было вывески. Только круглый циферблат с одной стрелкой, которая всегда показывала настоящее.

По дороге Рем трижды предлагал нанять экипаж. В первый раз я отказалась из упрямства, во второй — из-за тесноты закрытой кареты, в третий согласилась, когда колено начало подламываться.

Он не сказал, что предупреждал.

Лисса сидела напротив, зажав между ладонями копию счёта.

— Если Нира найдёт кражу, мне вернут час?

— Сначала нужно установить, где он, — ответила я.

— В колбе?

— Возможно. Или уже передан покупателю. Или использован как компенсация.

Последние слова дались труднее.

— Компенсация вашего прогноза, — уточнила она.

— Моей формулы. Я не давала согласия на такой способ оплаты.

— Я тоже.

Это не было обвинением. Именно поэтому оно попало точнее.

Нира открыла дверь после первого стука. На ней был кожаный фартук с шестью карманами, волосы удерживали две латунные спицы, на щеке темнела полоса графита.

Она посмотрела на перевязанное колено, разорванный рукав, Рема, Лиссу и снова на меня.

— Ты обещала заходить до того, как начнёшь падать с лестниц.

— Я не упала.

— Тогда лестница пришла к тебе?

— Вывеска.

Нира распахнула дверь шире.

— Заходите все. Адель — на табурет. Остальные объясняют, почему у моей сестры лицо человека, который только что обнаружил цену мелким шрифтом.

Мастерская пахла маслом, сушёной мятой и горячей латунью. На стенах тикали десятки приборов, но ни один не совпадал с соседним: портовые часы считали прилив, пекарские — остывание печей, детские — время до возвращения родителей. В центре стоял широкий стол с увеличительными линзами.

Нира заставила меня снять перевязь, проверила плечо и только после этого позволила Рему показать предписание.

— Я не врач, — сказала она.

— Нам нужен часовщик, — ответил он.

— Тогда перестаньте держать бумагу так, будто это рецепт.

Она прочла протокол, копию счёта и письменное согласие Лиссы на осмотр дневной шкалы. На упоминании открытой ладони её палец остановился.

— Где колба?

— В изоляторе Мастерской под тремя метками, — сказал Рем.

— То есть далеко от независимого специалиста.

— До отбоя нельзя открыть склад без риска.

— Риск любит расписания учреждений.

Нира повернулась к Лиссе.

— Я могу прочитать вашу шкалу, но не увижу, кому передали время. Осмотр покажет только потери, возвраты и попытки вмешательства. Некоторые следы совпадают у болезни, тяжёлой ночной работы и передачи рассвета. Я буду задавать личные вопросы. Можете остановить меня в любой момент.

— Спрашивайте.

— Аудитор и Адель остаются?

Лисса помедлила.

— Аудитор — да. Адель тоже. Она должна услышать про свою формулу.

Нира бросила на меня короткий взгляд, но ничего не спросила.

Из запертого ящика она достала чёрный обруч с двенадцатью тонкими зубцами. Лисса положила ладонь на войлочную подушку. Нира закрепила обруч вокруг её запястья, оставив между металлом и кожей толщину бумажного листа.

— Это больно?

— Холодно. Если станет больно, значит, я ошиблась с настройкой.

Она завела боковую пружину. Зубцы не коснулись кожи, но над каждым возникла световая риска. Одиннадцать поднялись на одинаковую высоту. Двенадцатая дрогнула и остановилась ниже.

— Год делится не только на месяцы, — объяснила Нира. — Каждая риска хранит повторяющийся рисунок ваших пробуждений. У вас есть нормальный след сезонной работы: зимой вы встаёте позже, весной раньше. Здесь — разрыв.

Она подвела линзу к третьей риске.

Внутри света обнаружилась тёмная выемка, ровная, как след от тонкого ножа.

— Один час? — спросила Лисса.

— Не меньше одного, не больше двух. Точный объём покажет сопоставление с цеховым будильником и свидетельствами за тот день.

— Я не помню никакого дня.

— Это тоже след. При добровольной продаже вы помнили бы сам договор, даже если потеряли пробуждение.

Рем наклонился к линзе.

— Можно определить способ изъятия?

— По краям. Законный узел оставляет две встречные дуги: волю донора и приём получателя. Здесь только одна.

Нира повернула линзу ко мне. На краю тёмной выемки блестела тонкая синяя нить.

Она была бледнее, чем в колбе, но я узнала собственную формулу.

— Штормовой якорь, — сказала я.

— Я называю это синим шрамом, — ответила Нира. — В последние месяцы их стало много.

Рем выпрямился.

— Насколько много?

Нира сняла обруч с руки Лиссы и подошла к шкафу у дальней стены. Там стояли картонные короба с метками улиц. Не имён — улиц. Она вытащила один, потом второй, третий.

— Я веду обезличенные карты износа для цеховой лечебницы. Угольщики, докеры, прачки, швеи, ночные грузчики. Люди приходят, потому что перестают просыпаться к смене или чувствуют себя старше после обычной недели. Мастерская объясняет это переработкой.

Она разложила на столе прозрачные листы. На каждом были начерчены двенадцать дуг и отмечены провалы. Некоторые — красным, некоторые — синим.

— Красные — болезнь и переутомление. Синие — односторонний отзыв. Первый я увидела восемь месяцев назад. Потом три за месяц. Потом девять. За последние шесть недель — двадцать семь.

В комнате продолжали тикать часы. Я насчитала семь ударов, прежде чем поняла число.

— Двадцать семь человек? — спросил Рем.

— Двадцать семь шкал, которые я осматривала сама. На пяти по два разрыва. На одной — четыре.

Лисса прижала ладонь к запястью.

— Все из Нижнего Круга?

— Двадцать три. Остальные работают здесь, но живут выше.

— Почему вы не сообщили в Палату? — спросил Рем.

Нира закрыла один короб и посмотрела на его знак.

— Сообщила. Трижды.

Из нижнего ящика она достала письма. На первом стояла отметка о получении. На втором — ответ о недостатке идентифицирующих сведений. Третье вернулось с формулировкой: «Обратитесь к лицензирующему учреждению для внутренней сверки».

— К Мастерской Рассвета, — сказала я.

— К ней. Я отнесла копии Варену Долу. Он объяснил, что синие края появляются от близости штормовых каналов и не свидетельствуют об изъятии.

— Когда?

— Два месяца назад.

Варен знал не только действие якоря. Он знал, как его след выглядит на людях.

— Вы сохранили его ответ? — спросил Рем.

— Устный. После второго разговора мою лицензию на внутренние пластины не продлили. Совпадение, конечно.

— Почему ты мне не сказала? — спросила я.

Нира сложила руки на груди.

— Я говорила, что Мастерская слишком глубоко залезла в чужие часы. Ты отвечала, что без доказательств нельзя обвинять устройство, которое держит порт живым.

— Про синие шрамы ты не говорила.

— Потому что ты защищала формулу раньше, чем слышала вопрос.

Это было несправедливо. И правдиво достаточно, чтобы я не смогла сразу возразить.

— Я думала, ты споришь с системой лицензий.

— Я спорила с системой, которая заставляет голодного человека доказывать, что его время не принадлежит учреждению.

Лисса встала рядом с Нирой.

— Моё доказательство теперь годится?

Нира смягчилась.

— Ваше — да. Но одного счёта хватит, чтобы вернуть один час, если его найдут. Чтобы остановить повторные списания, нужна закономерность.

Она положила поверх прозрачных листов карту Листвена. Красные отметки рассеялись по всему городу. Синие образовали дугу от Нижнего Круга к складам у гавани.

Я знала эту дугу.

По ней проходила запасная линия штормовых чаш.

— Эти дома стоят над медным каналом, — сказала я.

— Я выяснила это неделю назад.

— Почему не прислала карту?

— Прислала вчера утром. Эмма приняла пакет для тебя.

Вчера утром я записывала приближение бури. Пакеты складывали в ящик у двери, а Варен просматривал их до окончания дежурства.

Я не видела карты.

Рем попросил разрешения скопировать письма и обезличенную схему. Нира согласилась при условии, что имена останутся только у неё до получения согласия владельцев.

— Мне нужны свидетели, а не образцовые жертвы, — сказал он. — Никто не войдёт в дело без объяснения последствий.

— Хороший ответ, — произнесла Нира. — Я ожидала худшего.

— Это семейная черта?

— Нет. К Адели я всегда ожидаю лучшего, поэтому с ней сложнее.

Я закатила глаза, но напряжение между нами ослабло.

Пока Рем копировал карту, Нира заварила мяту. Лисса сидела у печки, завернувшись в шерстяную накидку, и составляла список смен за последние месяцы. Она вспомнила неделю, когда трижды проспала работу и потеряла плату за день. Это случилось ровно в период тёмной выемки.

— Если час вернут, мне вернут и заработок? — спросила она.

Рем перестал писать.

— Закон предусматривает возмещение доказанного ущерба.

— То есть мне придётся доказывать мастерам, что я была бедной из-за их кражи?

— Палате. Не Мастерской.

— Это должно меня успокоить?

— Нет. Только точно назвать дверь.

Нира подала мне кружку левой рукой, чтобы я не тянулась повреждённым плечом.

— Покажи свою шкалу, — сказала она.

— Она не относится к счёту Лиссы.

— Относится к синему шраму.

— Моя цена добровольная.

— Покажи.

Спорить с Нирой при свидетелях было бесполезно: она превращала каждое моё уклонение в дополнительный аргумент. Я положила ладонь на подушку.

Она закрепила обруч. Двенадцать световых рисок поднялись над запястьем. На пяти появились белые пустоты, ещё не привязанные к датам. Одна была обведена свежим серым краем — сегодняшний слепой час.

Нира не сказала «я предупреждала». Провела линзой над каждой пустотой и нахмурилась.

— Что?

— Четыре старых часа лежат отдельно. Новый связан с каналом, как положено по твоему договору. Но рядом есть ещё одна насечка.

— Шестая?

— Не полный час. Попытка списания. Кто-то коснулся шкалы через якорь и не смог вытянуть время.

— Когда?

— Между третьей и четвёртой отметкой сегодня.

В это время мы находились в нижнем цехе. Моя формула пульсировала в колбе Лиссы, удерживая скрытого донора. Система не просто пользовалась записью как замком. Она пробовала взять плату снова.

— Почему не смогла? — спросил Рем.

Нира повернула обруч, показывая маленький золотой узел рядом с насечкой.

— Потому что Адель сама автор формулы. Её личная метка распознала повтор без согласия и закрылась.

Лисса тихо сказала:

— А у меня не закрылась.

Нира сняла обруч с моей руки.

На столе лежали двадцать семь чужих шкал, пять моих добровольно отданных часов и одна неудавшаяся попытка кражи. Моя защита сработала не потому, что Мастерская соблюдала закон. Потому что механизм узнал собственную переписчицу.

— Нужен список всех чаш, подключённых к запасной линии, — сказала я.

— И журнал ваших прогнозов за восемь месяцев, — добавил Рем.

— Варен его не отдаст.

— Тогда выдаст письменный отказ.

Я посмотрела на синюю дугу карты. Она начиналась у домов людей, которые чинили сети, разгружали суда и шили одежду для тех, кто мог покупать первое утро без страха. Заканчивалась у стен Мастерской, где мои записи превращали чужие потери в точность.

— У меня есть ученическая копия журнала, — сказала я. — Эмма переписывает основные линии для экзамена. Там нет внутренних переводов, но есть даты, чаши и пределы точности.

— Она хранится в Мастерской? — спросил Рем.

— В общежитии учениц.

— Варен знает?

— Он сам утвердил задание.

Нира начала складывать карты в новый короб.

— Тогда он вспомнит о нём раньше вас. Пойдёте сейчас?

Я поднялась. Колено отозвалось болью, плечо — горячей тяжестью.

— Сейчас.

— Адель.

— Что?

Сестра затянула ремень короба и протянула его Рему.

— Ты не понесёшь доказательства одной рукой. И не потому, что я сомневаюсь в твоей самостоятельности.

Я вспомнила белую тишину на лестнице и ладонь Рема, которая отпустила меня сразу после спасения.

— Знаю, — сказала я.

Нира коснулась лбом моего лба — наш старый способ мириться без красивых слов.

Лисса убрала копию пустого счёта под пальто. Рем взял короб обеими руками. Я открыла дверь.

Над Нижним Кругом уже расчищалось небо. В лужах отражался поздний свет, бесплатный и пока ничей.

До общежития учениц было семь улиц.

На безопасной линии будущего я увидела, как у запертой двери нас ждёт человек Варена.

Глава 6. Подпись мёртвой женщины

Человек Варена ждал не у двери общежития.

Он стоял внутри, за мутным стеклом, и снимал с полок ученические тетради.

Будущее показало мне это за четыре шага до крыльца: серый служебный сюртук, связку книг под локтем и руку, тянущуюся к верхней полке. Лицо оставалось размытым. Безопасная линия не была зрением сквозь стены — она складывала вероятный путь из ветра, звуков и множества мелких причин, которых я не успевала назвать. Сейчас из приоткрытой форточки пахло мокрой бумагой, а на ступени лежала сорванная сургучная крошка.

Я подняла ладонь.

Рем остановился вместе со мной. Лисса едва не налетела на короб с картами, который он нёс. Нира шла последней и, заметив мой взгляд, сразу перевела глаза на окна.

— Внутри один мужчина, — сказала я. — Собирает тетради с верхней полки. Серый сюртук Мастерской.

— Видишь, кто? — спросил Рем.

— Нет. Через минуту он выйдет во двор, если мы войдём через парадную дверь.

Лисса сжала губы.

— Значит, через двор.

— Если перекроем выход, он может уничтожить журнал, — ответил Рем. — Нам важнее сохранить копию, чем поймать человека с книгой в руке.

Я ожидала, что он достанет предписание и потребует уступить ему дорогу. Вместо этого он поставил короб на сухую ступень и спросил:

— Где хранится журнал Эммы?

— Третья спальня, шкаф у печной трубы. Тетрадь в синем полотне, на корешке медная шестёрка.

— Другой выход?

— Кухонная дверь во двор. Лестница одна.

Нира сняла с волос латунную спицу.

— Окна первого этажа закрываются поворотной защёлкой. Эта подойдёт.

— Мы не взламываем общежитие, — сказал Рем.

— Разумеется. Мы открываем окно помещения, куда моя сестра имеет право входить как наставница ученицы.

— Права входить и права открывать окно снаружи — разные статьи.

— Тогда стойте здесь и объясняйте статьям, куда исчезли доказательства.

Я забрала у Рема короб и передала Лиссе.

— Останьтесь с ним на улице. Если человек выйдет, не задерживайте. Запомните лицо, направление и всё, что будет у него в руках.