Переписчица штормов мастерской украденных рассветов

— Наблюдение можно передать дежурной переписчице? — спросил Рем.

— После первого удара — можно. Но чашу нельзя трогать до отбоя.

— Она останется опечатанной.

Эмма уже стояла у журнала, прижав перо к бумаге. Я продиктовала время удара, подтверждение башен и предел точности. Потом сняла рабочий фартук. Ткань прилипла к ладоням: во время видения я так сильно сжимала край стола, что ногти оставили в коже полумесяцы.

Варен Дол ждал у двери.

— Я обязан уведомить мастера Севера, — сказал он.

— Уведомите, — ответил Рем. — После того как проводите нас в нижний цех.

— Во время шторма туда не допускают посторонних.

— Аудитор при исполнении не посторонний.

— А переписчица?

— Специалист по статье сорок третьей, — сказала я. — Вы ведь слышали.

Варен посмотрел на Эмму, словно надеялся найти в ней более податливого свидетеля. Девушка аккуратно посыпала последнюю строку песком и захлопнула журнал.

— Я останусь у стола, — объявила она. — Если печать дрогнет, подниму тревогу.

Я кивнула. Оставлять её одну рядом с уликой мне не нравилось, но брать ученицу в цех, о котором старший смотритель боялся даже проговориться, нравилось меньше.

— Никого не впускай без записи имени и времени. Даже мастера Севера.

— Особенно мастера Севера, — сказала Эмма.

Варен шумно втянул воздух.

Рем открыл дверь и жестом предложил старшему смотрителю идти первым.

Лестница в нижние этажи начиналась за залом распределителей. Я проходила мимо неё сотни раз и всегда видела на медной решётке одну и ту же табличку: «Только для приёмщиков рассвета». Переписчицы работали наверху, где можно было наблюдать море. Приёмщики — внизу, где не было окон и чужих вопросов.

Сегодня решётка оказалась заперта двумя замками. Варен открыл верхний длинным ключом. Перед нижним замешкался.

— Второй ключ у дежурного приёмщика.

Рем показал свинцовую полосу.

— Или я опечатаю решётку и внесу в протокол отказ предоставить доступ к чаше семьдесят четыре.

— Чаша наверху.

— Её канал уходит вниз.

Варен постучал условным ритмом. С той стороны ответили не сразу. Пока мы ждали, гром прокатился над крышей, и стены Мастерской тихо загудели. Я положила ладонь на перила. В металле чувствовалась дрожь десятков действующих прогнозов. Медные жилы уходили под нами в темноту, как корни дерева.

Раньше я считала, что они несут только точность.

Замок щёлкнул. Решётку приоткрыл молодой приёмщик в белых перчатках.

— Господин Дол, у нас передача.

— Задержите её.

— Покупатель уже в кресле.

— Тогда не задерживайте, — вмешался Рем. — Мы присутствуем.

Приёмщик посмотрел на его знак, затем на меня.

— Переписчицам нельзя.

— Сегодня многим придётся пережить нарушение привычек, — сказал Рем.

За решёткой пахло воском, тёплым стеклом и чем-то сладким, как яблочная кожура у печи. Узкая лестница спускалась вокруг толстого медного канала. На каждом пролёте от него отходили трубки с номерами чаш. Семьдесят четыре я нашла между шестьдесят девятой и восемьдесят первой: нумерация подчинялась не порядку, а какому-то внутреннему маршруту.

Я коснулась трубки тыльной стороной пальцев. Она была тёплой.

— Не трогайте, — сказал Варен.

— Моя формула всё ещё идёт по ней.

— Тем более.

Я отняла руку. На коже осталось слабое золотистое свечение, которое погасло через несколько вдохов.

Рем это заметил.

— Обычная реакция?

— Нет. Штормовой след должен быть синим.

Он достал книжку, но не записал. Сначала попросил меня повторить. Только убедившись, что я не отступаю от слов, вывел строчку своим колючим почерком.

Внизу лестница раздваивалась. Слева висела вывеска «Добровольные передачи», справа — «Склад первого света». Правая дверь была без ручки, только с круглым углублением для часовой пластины. Варен повёл нас налево.

— Канал семьдесят четыре куда? — спросила я.

— В центральный распределитель.

— Он за правой дверью?

— Все каналы проходят через распределитель.

— Это не ответ.

— Для специалиста по формуле — достаточный.

Рем не стал спорить. Он провёл пальцем вдоль стены, где под штукатуркой проступала тонкая медная полоса. Та уходила налево, в зал добровольных передач. Варен заметил движение и ускорил шаг.

Зал оказался светлее верхних комнат. Под потолком висели стеклянные шары, наполненные искусственным утром. Их свет не отбрасывал резких теней и делал лица спокойнее, чем они были. У дальней стены стояли три кресла. Два пустовали. В третьем сидел грузный мужчина лет пятидесяти в дорогом тёмном пальто. Рядом с ним женщина-приёмщица затягивала ремешок часовой пластины на запястье худенькой девушки.

Девушка была донором. Мужчина — покупателем. Это выдавали не одежда и не кресла, а то, как каждый смотрел на восходную колбу между ними. Он — с голодным ожиданием. Она — стараясь не смотреть.

— Прекратите операцию, — сказал Варен.

— Не прекращайте, — одновременно произнёс Рем.

Приёмщица застыла с застёжкой в пальцах.

— Имя и должность, — потребовал Рем.

— Талия Мор, старшая приёмщица.

— Передача добровольная?

— Все передачи в этом зале добровольные.

— Я спросил о конкретной.

Талия взглянула на девушку.

— Лисса, вы подтверждаете согласие продать один рассветный час господину Крою за восемь серебряных?

— Подтверждаю, — тихо сказала та.

— Вас принуждали, вводили в заблуждение относительно последствий, обещали выгоду вне договора?

— Нет.

— Вы понимаете, что завтра проснётесь на час позже и не сможете вернуть эту передачу иначе чем через процедуру отзыва?

— Да.

Рем подошёл ближе, но остановился за чертой, нарисованной на полу.

— Когда вы в последний раз продавали рассвет?

Лисса подняла глаза.

— Никогда.

Талия нахмурилась.

— Этот вопрос есть в анкете. Ответ отмечен.

— Хочу услышать его до передачи.

— Никогда, — повторила Лисса. — Я швея. После пожара мастерская закрылась на две недели. Мне нужно заплатить за комнату.

Покупатель пошевелился в кресле.

— Я всё оплатил законно. Почему меня допрашивают?

— Вас не допрашивают, господин Крой, — ответил Рем. — Проверяется оборудование.

— Мне обещали первый свет без сновидений. Утром я должен войти в судебный зал.

Его руки лежали на подлокотниках слишком неподвижно. Под большим пальцем белела полоска кожи от снятого кольца. Я не знала, какой страх заставил его купить чужое пробуждение, но страх был настоящим.

И Лиссина нужда тоже.

Здесь не было злодея, который держал жертву за горло. Были договор, восемь серебряных и машина, умевшая сделать неравенство похожим на свободный выбор.

— Проведите проверку пульса, — сказал Рем.

Талия приложила к пластине два пальца. По медному ободу пробежала зелёная искра.

— Живой, устойчивый. Остаток выше нижней границы. Повторных передач нет.

— Покажите шкалу повторов.

Она повернула пластину. В боковом окошке стоял ноль.

— Условия соблюдены, — сказал Рем. — Операцию можно продолжить. Я наблюдаю без вмешательства.

Варен подался к нему.

— Вы не имеете права раскрывать защищённые данные перед переписчицей.

— Я вижу только то, что видит любой специалист у черты.

— Она не специалист по передаче.

— Зато специалист по составу, который обнаружен в канале.

Талия попросила Лиссу положить ладонь на пластину, а господина Кроя — назвать приобретаемый час.

— Первый после восхода, — произнёс он. — Без чужих сновидений и памяти. Только способность проснуться.

— Цена — восемь серебряных, из них один остаётся Мастерской. Отзыв возможен в течение тридцати дней при согласии принимающей стороны либо по решению Счётной палаты. Подтверждаете?

Оба подтвердили.

Талия сняла с полки пустую колбу. Она была не больше ладони, с узким горлышком и медной нитью внутри. На дне лежала капля бесцветного масла. Приёмщица вставила колбу в гнездо между креслами и опустила рычаг.

Лисса вздрогнула.

Сначала ничего не произошло. Потом под её ладонью загорелась тонкая полоса. Свет поднялся по нити в колбу — бледный, прохладный, похожий на самое раннее небо над Тёмным морем. Вместе с ним по залу разлился запах мокрого камня.

Господин Крой закрыл глаза.

Я смотрела на шкалу повторов. Ноль не менялся.

Затем по стене прошёл толчок грома. Медная полоса под штукатуркой вспыхнула золотом. Колба ответила на неё, и внутри первого света возникла синяя жилка.

Мой цвет.

— Остановите рычаг, — сказала я.

— Передачу нельзя обрывать посередине, — отрезала Талия.

— Тогда изолируйте канал семьдесят четыре.

— Здесь нет такого канала.

Я пересекла черту.

Рем перехватил меня за предплечье — не резко, но достаточно, чтобы остановить.

— Что вы увидели?

— Синий след в колбе. Он появился после импульса по стене.

Он сразу отпустил руку.

— Талия Мор, можете завершить передачу, не открывая колбу и не присоединяя её к покупателю?

— Могу удержать в гнезде семь минут. Потом свет начнёт возвращаться донору.

— Завершайте в гнездо.

Варен шагнул к рычагу.

— Это штатное окрашивание во время грозы.

— Не трогайте устройство, — сказал Рем.

В его голосе по-прежнему не было громкости. Но Варен остановился.

Свет отделился от ладони Лиссы и целиком вошёл в колбу. Девушка судорожно вдохнула, будто вынырнула из холодной воды. Талия подняла рычаг. На горлышке сама собой сомкнулась медная нить, оставив маленький узел согласия.

Внутри колбы сиял один законно проданный рассвет.

И тонкая синяя жилка, которой там не полагалось быть.

— Мне нужен мой час, — сказал господин Крой.

— Вы его получите после проверки целостности, — ответил Рем.

— Суд утром.

— Именно поэтому я не позволю передать вам час с неизвестной примесью.

Он вынул последнюю свинцовую полосу. Ту, которую не использовал наверху. Полоса легла на горлышко колбы поверх медного узла.

— Возражаете против временного удержания вещественного доказательства? — спросил Рем у Лиссы.

Она посмотрела на восемь серебряных, лежавших в чашке у кресла.

— Мне заплатят?

— Передача состоялась. Оплата ваша независимо от результата проверки.

Талия подтвердила кивком.

— Тогда не возражаю.

— Господин Крой?

— Возражаю.

— Возражение внесём в протокол. До установления безопасности вы вправе получить другую проверенную колбу за ту же цену или расторгнуть покупку.

— Другую, — сказал он после короткой паузы. — Но без памяти.

— Это и предусмотрено договором, — сказала Талия.

Пока она звала второго приёмщика, Рем попросил меня описать синюю жилку. Я наклонилась к стеклу, не касаясь печати. След внутри колбы не лежал неподвижно. Он медленно обвивал свет Лиссы, как чернила обвивают соль перед записью шторма.

— Это не примесь, — сказала я. — Это подпись направления.

— Куда направлена?

— Пока не знаю. Нужно увидеть метку на дне.

Талия поставила колбу на чёрную подставку. Свет стал прозрачнее. Под масляной каплей проявился крошечный знак: открытая ладонь, над ней одна черта.

— Метка добровольного донора, — сказала она.

— Лиссы? — спросил Рем.

— Должна быть её.

— Сверьте.

Приёмщица поднесла часовую пластину к подставке. На ней загорелась другая метка: напёрсток и три точки.

Лисса посмотрела на собственную ладонь, будто ожидала увидеть там чужой знак.

— У меня всегда был напёрсток. Его выбрали при регистрации в цеховой кассе.

— Тогда чья открытая ладонь? — спросила я.

Никто не ответил.

Рем положил рядом свидетельство Лейны Сайр. В нижнем углу документа стояла её личная временная метка: ветка рябины.

Не ладонь.

— Это не моя мать, — сказал он.

В словах прозвучало облегчение, и он тут же словно наказал себя за него, выпрямившись ещё сильнее.

— Но это и не заявленный донор, — добавил он.

Я проследила взглядом синюю жилку. Она касалась знака открытой ладони, затем уходила к медному узлу у горлышка. Так формула помечала скрытый источник: не именем, а пустым местом, оставленным вместо него.

— Метку наложили до Лиссиной передачи, — сказала я. — Колба не была пустой.

Талия резко возразила:

— Я сняла её с полки пустых. Проверила масло. Шкала была чистой.

— Для вас — да. Штормовая формула сделала старый след видимым, когда канал дал импульс.

— Зачем прятать старого донора в пустой колбе? — спросил Рем.

Я вспомнила обратную стрелку на своём листе.

— Чтобы провести его час через законную сделку. Лисса дала согласие, покупатель заплатил, шкала показала ноль. Всё выглядит правильно. Но вместе с её рассветом в учёт вошёл ещё один источник, которого никто не назвал.

Лисса побледнела.

— У меня забрали два часа?

— Нет, — быстро сказала я. — Второй след был в колбе до вас. По крайней мере, сейчас я вижу именно это.

— «По крайней мере»?

Я заставила себя не смягчать правду ложной уверенностью.

— Вашу шкалу нужно проверить независимо. Я не умею измерять остаток жизни.

— Я умею, — сказал Рем. — И сделаю это при свидетелях.

Он попросил Талию принести чистую контрольную пластину. Варен встал между ней и шкафом.

— Проверка одной колбы закончена. Остальное требует распоряжения мастера Севера.

— У меня есть предписание Счётной палаты.

— По счёту Лейны Сайр. Её метки здесь нет.

— Зато есть штормовой след чаши семьдесят четыре и неназванный донор.

— Ваши полномочия не безграничны.

— Поэтому каждое действие я записываю.

Варен повернулся ко мне.

— Адель, вы понимаете, что делаете? Если вы объявите каждое окрашивание колбы кражей, передачи остановятся. Люди останутся без денег и без помощи. Порт — без точных прогнозов.

За стеной снова ударил гром. Золотая полоса под штукатуркой вспыхнула, и синяя жилка внутри колбы затянула узел ещё туже.

— Я пока ничего не объявляла, — сказала я. — Я увидела метку, которой здесь быть не должно. Если Мастерская уверена в своей работе, ей нечего бояться контрольной пластины.

Варен смотрел на меня долго. Потом отступил.

Талия достала пластину из запечатанного ящика и дала Лиссе приложить ладонь. Зелёный свет пробежал по ободу, но вместо ровного круга остановился у нижней риски и мигнул дважды.

— Что это значит? — спросила Лисса.

Талия молчала.

Рем присел рядом с креслом, сохранив расстояние.

— На вашей шкале есть недавний отзыв времени, — сказал он. — Не сегодняшний. Примерно три месяца назад.

— Я ничего не продавала.

— Возможно, вы и не продавали.

— Сколько?

Он посмотрел на пластину.

— Сейчас нельзя установить. Для этого нужен полный счёт.

— Я хочу его увидеть.

— Это ваше право.

— Сегодня.

— Сегодня, — подтвердил Рем.

Лисса сжала пальцы в кулак. Испуганная девушка исчезла; на её месте сидела взрослая женщина, которой наконец назвали точку приложения гнева.

— И моё имя будет в протоколе. Не «защищённый донор». Лисса Вей.

— Только если вы письменно разрешите раскрытие.

— Разрешу.

Я посмотрела на Варена. Он отвёл глаза первым.

— Колбу переносим в изолятор, — сказал Рем. — Присутствующие ставят метки на футляре. До сверки полного счёта не вскрывать.

— Семь минут истекают, — напомнила Талия. — Свет начнёт возвращаться Лиссе.

— Он не может вернуться, пока колба опечатана аудиторским свинцом, — сказал Варен.

Слишком быстро.

Рем поднял голову.

— Откуда вы знаете?

Варен замер.

— Это основа работы с уликами.

— Нет. Обычная печать фиксирует горлышко, но не останавливает возврат. Для удержания нужен внутренний якорь. Эта колба уже заякорена.

Он протянул руку к стеклу, не касаясь его.

Синяя жилка пульсировала в такт медному каналу.

Я поняла раньше, чем успела сформулировать.

— Якорь — моя формула.

Тишина между ударами шторма стала оглушительной.

Мои записи не просто получали чужой час в уплату за точность. Они удерживали украденный свет внутри системы, не позволяя ему вернуться донору.

Варен шагнул назад.

Рем закрыл колбу чёрным футляром, и её сияние исчезло. Потом повернул замок так, чтобы три свидетеля видели номер.

— Теперь, господин Дол, — сказал он, — вы покажете нам склад первого света.

Глава 4. Безопасный час

До склада первого света мы не дошли.

Варен приложил часовую пластину к круглому углублению правой двери. По меди пробежал красный ободок, и изнутри отозвался сухой щелчок — не замка, а отказа.

— Буревой режим, — сказал он. — Во время действующего прогноза склад отсекается от внешних каналов.

— Удобно, — заметил Рем.

— Безопасно. Если молния войдёт в распределитель, колбы не должны ответить все разом.

Я прислонила два пальца к двери. Медь была холодной, хотя канал чаши семьдесят четыре всё ещё отдавал в стену слабое тепло. Варен на этот раз не велел мне отойти. Он вообще старался не смотреть в мою сторону.

— Он не лжёт о затворе, — сказала я. — Буря держит контур закрытым. До отбоя дверь не откроется без разрушения печати.

— А разрушение печати? — спросил Рем.

— Может соединить склад со всеми действующими чашами.

За чёрными створками хранились десятки, возможно сотни чужих пробуждений. Я представила, как они одновременно хлынут по медным жилам к моему столу, и убрала руку.

— Не делайте этого.

Рем кивнул без спора. Он опечатал круглое углубление, дверные петли и нижний край створок, потом заставил Варена вслух пересчитать полосы свинца. Талия внесла числа в журнал. Лисса Вей сидела у стены с контрольной пластиной на коленях и не отрывала взгляда от её дважды мигнувшей нижней риски.

— Полный счёт хранится там? — спросила она.

— Личные счета — в верхнем архиве, — ответил Варен.

— Тогда идём в верхний архив.

— Во время шторма архив выдаёт сведения только служащим.

Лисса встала. Она была ниже Варена на голову, тонкая, с покрасневшим следом ремешка на запястье.

— Я пришла продать один свой час. Вы показали мне, что взяли другой без спроса. Я не уйду без счёта.

Варен открыл рот, но Рем уже вырвал из книжки лист.

— Требование владельца счёта и предписание аудитора. Двух оснований достаточно?

— Архивариус решит.

— Он решит при нас.

Талия вызвалась проводить Лиссу. Рем задержался, чтобы передать ей временную копию протокола и назначить свидетеля у изолятора. Я стояла у лестницы и прислушивалась к зданию. После каждого удара грома медные трубы отвечали приглушённым звоном. В этом звоне теперь слышалось не устройство Мастерской, а множество закрытых горлышек.

Варен приблизился ко мне.

— Адель, пока дверь закрыта, ещё можно выбрать слова.

— Для протокола?

— Для мастера Севера. Для Совета порта. Ты увидела сбой, происхождение которого не установлено. Именно так и скажи.

— Я увидела скрытого донора и мою формулу, удерживающую его час.

— Формулу, которая сегодня спасла внешний мол.

— Одно не отменяет другое.

— Для Совета отменит. Им нужен либо безупречный прогноз, либо виновная переписчица. Как думаешь, что они выберут?

Он говорил тихо и почти по-доброму. Это было хуже угрозы. Варен учил меня в первый год: как не позволять страху преждевременно закрыть линию, как отличать ошибку слуха от голоса будущей воды. Я знала привычку, с которой он прикусывал щёку перед трудным исправлением. Сейчас на правой стороне его лица появилась маленькая впадина.

— Вы знали про внутренний якорь, — сказала я.

— Я знал, что печать удерживает вещественное доказательство.

— Вы назвали действие моей формулы до того, как я его поняла.

Он отвёл взгляд к стене.

— Двадцать лет внутри Мастерской дают некоторую наблюдательность.

— Тогда наблюдайте дальше. Я не изменю показания.

На лестнице появился Рем.

— Господин Дол, архив ждёт вас. Архивариус утверждает, что только старший смотритель может снять служебный запрет со счёта Лиссы Вей.

Варен посмотрел на него с ненавистью человека, у которого отняли последнюю отсрочку.

— А она?

— Госпоже Рен требуется проверить состояние рабочего стола до смены дежурства. Затем она даст письменное заключение о составе якоря.

Это было правдой. И удобным способом развести нас с Вареном.

— Я умею ходить одна, — сказала я.

— Не сомневаюсь.

Рем дождался, пока старший смотритель поднимется на пролёт, и только потом добавил:

— Но лучше сегодня этого не доказывать.

— Потому что я свидетель?

— Потому что кто-то провёл чужой час через вашу чашу и теперь знает, что вы это обнаружили.

— Это не делает каждую лестницу покушением.

— Нет. Только добавляет лестницам значение.

Мне хотелось возразить, но у него снова получилось оставить выбор мне, одновременно сделав опасность видимой. Он не предложил запереть меня в кабинете и не приказал идти рядом. Просто стоял на полшага ниже, чтобы я могла отказаться.

— До верхнего зала, — согласилась я. — Потом вам нужно к Лиссе.

— До верхнего зала.

Мы пошли следом за Вареном. На площадке между этажами здание качнулось под ветром. Я машинально представила следующие несколько минут: ступень, которую лучше обойти справа; раскрытое окно над залом распределителей; каплю воска у двери, на которой могла поскользнуться Талия. Будущее раскладывалось короткими безопасными дорожками, привычно и скупо.

И вдруг оборвалось.

Не померкло, не спуталось — исчезло. Словно впереди меня стояла белая стена без единой тени.

Я остановилась.

Рем едва не коснулся моего плеча, но удержал руку.

— Что случилось?

Я посмотрела на часы над лестницей. Медная стрелка только что пересекла четвёртую отметку после полудня.

Четвёртый слепой час.

Я знала, что он придёт. Каждая запись высокой точности оставляла в будущем один промежуток, в котором мой дар не видел безопасной возможности. Иногда такой час выпадал во сне. Иногда — за закрытой дверью, когда я переписывала старые журналы. Я научилась узнавать его начало по внезапной тишине внутри головы и пережидать, не придавая цене лишней важности.

Но прежде я никогда не входила в слепой час, когда кто-то мог желать мне молчания.

— Мой прогноз забрал этот промежуток, — сказала я. — До пятой отметки я не вижу, что безопасно.

Рем взглянул на часы, затем на площадку впереди.

— Что обычно делают переписчицы?

— Продолжают жить.

— Это правило или ваша гордость?

— У нас нет правила. Мастерская учитывает потерю как допустимую плату.

Я услышала собственные слова так, будто их произнесла Лисса. Допустимая плата. Остаток выше нижней границы. Чистая шкала.

Рем тоже услышал.

— Можем остановиться здесь, — сказал он.

Лестничная площадка была узкой, с высоким окном, которое дрожало под порывами. Варен уже скрылся наверху. За ним уходил доступ к архиву и единственный человек, который выдал знание о якоре.

— Нет. Эмма одна у чаши.

— Я позову служащего.

— Пока вы будете звать, я дойду.

— Это опять не правило.

— Нет. Решение.

Я взялась за перила и поднялась. Без внутренней карты обычная лестница стала чужой. Я не знала, выдержит ли следующая ступень, распахнётся ли окно, выскользнет ли из чьих-нибудь рук лампа. Мир не сделался опаснее — я просто перестала видеть, где он пощадит меня.

Рем пошёл рядом, не заслоняя путь.

— Если я скажу «стойте», — произнёс он, — это будет наблюдение, не приказ.

— А если я не остановлюсь?

— Тогда я назову причину громче.

Несмотря на холод в животе, я усмехнулась.

У верхней двери нас встретил порыв сырого воздуха. Кто-то оставил створку в коридор открытой. По плитам катились песчинки, бумажные обрывки и сорванная лента с дежурного журнала. Обычно я заранее замечала траекторию каждого лёгкого предмета. Теперь лента ударилась о сапог, и я вздрогнула.

Эмма выбежала из зала.

— Печати целы. Но западная рама течёт, и вода идёт к столу.

— Накрой дорожку сухим войлоком. Чашу не касайся.

Она уже повернулась выполнять, когда я увидела над ней движение.

Тяжёлая латунная вывеска «Зал штормовых записей» висела поперёк коридора на двух цепях. Левая цепь натянулась, правая болталась свободно. Из стены медленно выходил крепёжный крюк.

Я смотрела прямо на него и не понимала, куда упадёт вывеска.

Раньше ответ пришёл бы раньше вопроса: шаг назад, к стене; два шага вперёд; пригнуться. Сейчас передо мной не было ни одной безопасной линии.

— Эмма, стой, — сказала я.

Она замерла под латунной доской.

Крюк вышел ещё на палец.

Я могла оттащить её. Могла крикнуть, чтобы бежала. Любое движение казалось одинаково слепым.