Семейные тайны. 20 книга. Падший ангел рода.

Сердце Савы колотилось в груди, как пойманная птица. Его всё ещё потряхивало от недавнего ужаса - руки ходили ходуном, а в ушах до сих пор стоял тот самый «костяной» холод, который он почувствовал на плече. «Твари, - пронеслось в голове, - решили меня на понт взять? Ну, сейчас я вам устрою шоу».

Он сделал шаг вперед, и подошва кроссовка хрустнула по чему-то твердому. Сава направил свет вниз: под ногами валялись обломки старой керамики и чьи-то ржавые ключи.

- Эй, чел! - крикнул сверху «Щегол», и его голос эхом отразился от сводов, звуча теперь как-то жалко и тонко. - Мы реально не видим тебя! Сава, выходи, мы сваливаем, тут реально крипово стало!

Сава усмехнулся, чувствуя, как внутри разгорается нездоровый азарт. Он знал, что Щегол с пацанами сейчас стоят у края ямы, вглядываясь в черноту, и их «крутость» уже начала таять. Они привыкли к пранкам, к видосам в ТикТок, к тому, что всё вокруг - декорации. Но Сава решил пойти ва-банк.

Он достал из рюкзака портативную колонку и быстро подключил её к телефону. Вбил в поиске «звуки призраков» и выкрутил громкость на максимум. - Ну что, пацаны, - прошептал он сам себе. – Хайпанем?

Из глубины коридора раздался леденящий душу, низкий утробный гул, переходящий в скрежет металла о камень. Звук был настолько реалистичным, что даже у самого Савы по спине пробежал табун мурашек.

Сверху послышался сдавленный вскрик. - Вы слышали?! - это был голос одного из парней, который приехал на скутере. - Это не Сава, это… это что-то другое!

Он включил запись: низкий, утробный гул, переходящий в скрежет металла по стеклу. Звук эхом разнесся по коридорам, многократно усиливаясь.

- Слышали? - прошептала девчонка, вжимаясь в сиденье своего скутера. - Это что за дичь?

- Да это он, сто пудов, приколы свои мутит, - Ден попытался сделать шаг к краю ямы, но ноги стали ватными. - Сава, хорош, не смешно уже!

В этот момент из колонки вырвался искаженный, замедленный голос самого Савы, который эхом отразился от стен- Вы... не... должны... были... сюда... приходить...

- Валим! - взвизгнул «Щегол», первым запрыгивая на свой «Альфа-мопед». - Это не Сава, это какая-то жесть!

- Да подожди ты, это пранк, инфа 100%! - Орал Ден, но его голос дрожал так сильно, что он едва мог удержать руль.

Девчонка с фиолетовыми волосами уже не пыталась казаться крутой. Она вцепилась в плечо Дена, её глаза, густо подведенные черным, расширились от ужаса. -Ден, погнали отсюда, реально! - взвизгнула она, когда из глубины подвала донесся новый звук: тяжелый, ритмичный стук, будто кто-то волочил по бетону кусок арматуры. - Это не пранк, ты не слышишь? Это вообще не по-человечески звучит!

Сава, притаившийся за выступом стены, едва сдерживал смех. Он видел их силуэты на фоне неба, заглядывающие в провал ямы. Он аккуратно переключил трек на колонке -теперь это был низкочастотный гул, от которого вибрировали зубы. -Слышь, «Щегол», ты куда?! - Ден попытался завести мотор, но тот лишь чихнул и заглох.- Да твою ж мать!

- Я сваливаю! – взвизгнул «Щегол» уже вовсю молотил стартером. Его мопед, наконец, взревел, и он, не оглядываясь, рванул прочь, подняв облако пыли.

Ден остался один. Он в панике дергал ручку газа, но скутер, будто заколдованный отказывался заводиться. Девочка спрыгнула с сиденья и бросилась бежать.

-Сава, хорош, я понял! - крикнул Ден в пустоту, его голос сорвался на фальцет. - Это жёстко, реально жёстко! Выходи, я извиняюсь, понял?!

В ответ - тишина. А потом, прямо из темноты, буквально в паре метров от края ямы, раздался тихий, вкрадчивый шепот, усиленный эхом подземелья:- Извинения... не принимаются...

Ден отшатнулся от края, споткнулся о собственный скутер и с грохотом рухнул на землю. Он не стал подниматься - он пополз назад, судорожно перебирая ногами, пока не вскочил и не бросился бежать в сторону леса, даже не пытаясь забрать свой транспорт.

Сава выключил колонку и фонарик, а на его лице расплывалась довольная ухмылка. - Ну что, - прошептал он сам себе, - кто тут теперь девчонка? - Сава сидел в полной темноте, слушая, как удаляется паникёры. Он был один, в глубоком подземелье, в старой усадьбе, о которой ходили самые жуткие легенды. Сава убрал колонку в рюкзак, закинул его на плечи и, тяжело вздохнув, протиснулся в узкий лаз. К его удивлению, проход вскоре стал шире, позволяя выпрямиться в полный рост - по крайней мере, при его метре шестидесяти это было вполне комфортно. Дальше путь пролегал по коридору, забитому вязким илом. Ноги постоянно вязли, и Сава мысленно поблагодарил отца: без изнурительных тренировок он бы точно сдался и повернул назад. Преодолевать это месиво было невыносимо трудно. Случайно коснувшись стены, парень отдернул руку - поверхность оказалась покрыта мерзкой, липкой слизью. Поморщившись от отвращения, он вытер ладонь о штанину. Вскоре коридор резко свернул и уперся в дверь, встроенную прямо в стену. Сава направил луч фонаря на дверную ручку. Он осторожно потянул за неё, но створка не поддалась. Парень дернул сильнее, ещё раз, и вдруг ручка с хрустом осталась у него в руках.

Парнишка замер, не в силах скрыть замешательство. Сава тяжело ловил ртом воздух; вязкая, дурно пахнущая жижа под ногами неприятно чавкала, словно живое существо, пытающееся затянуть его в трясину. Он перевел взгляд на дверную ручку, которую сжимал в ладони - холодный, тяжелый металл, покрытый липким налетом, похожим на застывшую смолу.

- Ладно, - пробормотал он, стараясь унять предательскую дрожь в голосе. - Либо механизм окончательно сгнил, либо я переоценил свою силу.

Оставив фонарь включенным, он опустился на корточки. Грязь здесь доходила почти до колен. Сава принялся лихорадочно расчищать пространство у порога. Вскоре пальцы нащупали что-то твердое: сначала показалось, что это обычный булыжник, но, смахнув слой ила, он распознал дерево.

В голову пришла мысль. Он достал смартфон и нажал на запись:

-Я нашел какое-то странное место. Тут дверь, и это не галлюцинации. Друзья -те ещё придурки, решили меня разыграть, но я сам нашел этот вход, когда случайно обрушил кирпичную кладку. Теперь пытаюсь пробраться внутрь.

Установив телефон так, чтобы камера фиксировала дверь, он навалился на неё всем телом. Бесполезно. Сава с досадой зашипел и ударил по полотну плечом, но та лишь отозвалась жалобным скрипом, не сдвинувшись ни на миллиметр. Тяжело дыша, он принялся внимательно осматривать преграду. Внезапно луч фонаря выхватил ключ, висевший на стене. Парень схватил его и дрожащими руками вставил в скважину. Раздался натужный щелчок, и дверь, наконец, поддалась, приоткрывшись на пару сантиметров.

- Ничего себе… - Выдохнул Сава.

Он толкнул дверь, но она не открывалась, он нажал на неё посильнее, дверь с трудом открылась. Внутри пахло пылью и старыми книгами. Но признаков ила и воды не было. Луч фонарика вырвал из темноты очертания огромных книжных шкафов, покрытых слоем паутины, массивный стол и большое кресло, которое словно ждало своего хозяина. Сава поднял фонарь вверх - под решётчатым потолком висела большая лампа. Под ногами клубилась пыль, и каждый шаг отдавался глухим эхом. И эта была не просто комната. Это был кабинет человека, который когда-то наполнял его жизнью. Чьи-то записи, инструменты, а главное - атмосфера старинной тайны, которая, казалось, ждала именно этого момента.

Сава сделал шаг внутрь. А затем ещё один. Сердце колотилось от адреналина, но страх уступил место любопытству. В этот момент он понял: самые важные открытия в жизни случаются тогда, когда мы готовы пойти туда, куда нас не звали. Когда хватает смелости не отступить перед упрямой дверью и найти ключ даже там, где, кажется, нет входа.

Кто знает, какие истории скрывают эти полки? Может быть, прошлое этого кабинета объяснит, почему дверь была спрятана. А может, это просто начало нового приключения - того самого, которое начинается с маленького вдохновляющего шага в темноту, когда ты ещё не знаешь, что найдёшь, но уже чувствуешь, что вернуться прежним не получится.

Сава выключил запись. Пыльный воздух щекотал нос, под ногами скрипел паркет, но он улыбался. Впереди была целая неизвестность - и она определённо стоила того, чтобы её исследовать.

Сава осторожно подошёл к столу, который вырисовывался в темноте монолитной глыбой. Он убрал с него несколько пожелтевших бумаг и дунул - пыль серым облаком взметнулась вверх. Закашлявшись, парнишка вдруг увидел, что стол выглядит иначе под светом фонаря. На его поверхности что-то лежало. Сава дотронулся - и почувствовал под рукой явно не дерево: гладкая, немного прохладная поверхность, будто кожа или бархат.

Савелий присмотрелся. Перед ним лежала массивная книга в тяжелом темном переплете, украшенном медными уголками и застежками. Сердце парня забилось чаще. Стоило ему осторожно приоткрыть обложку, как раздался сухой шелест страниц и в воздухе разлился тот самый неповторимый аромат - запах времени, присущий лишь старой бумаге.

На первой странице красовался витиеватый почерк:

«Граф Сергей Андреевич Старопольский (Колесников), 1800 год. Я решил записать историю своей жизни, хотя кто её прочтет? Мне необходимо высказаться, но довериться некому. Я - падший ангел своего рода. Так меня называли...»

Заметив на столе подсвечники, Савелий вспомнил о зажигалке в рюкзаке. Порывшись в его недрах, он выудил её, чиркнул и поднес огонек к фитилям. Свечи вспыхнули, их пламя тревожно задрожало на сквозняке. Савелий чуть прикрыл дверь, сквозняк ему был ни к чему, оставив лишь узкую щель. Затем он достал из рюкзака чистую футболку и толстовку, одел их, а грязной, смахнул пыль с кресла и, забравшись в него с ногами, углубился в чтение.

******

1756 год. Санкт Петербург

Октябрь выдался холодным. Но для Сергея этот холод был лишь фоном его ледяной ярости.

Он стоял в тени елей на окраине кладбища. Наблюдал, как в сырую землю опускают гроб его отца. Генерала. Человека, чьё имя гремело в Петербурге. А сердце было чернее дёгтя.

Казалось бы, сын должен плакать. Или хотя бы выглядеть скорбящим. Но Сергей лишь сжал челюсти. Его передёрнуло.

Он - единственный сын, наследник и продолжатель фамилии. Пять сестер и внук не в счет: он был родной кровинушкой. Поздний ребенок: отцу семьдесят, матери пятьдесят. Настоящее чудо.

И именно поэтому он стоял здесь не в траурном фраке, а в кандалах. Красивых, серебряных - под цвет его медовых глаз, которые в зависимости от света казались то светло-карими, то золотыми, то зеленоватыми. Белокурый, почти прозрачный, в младенчестве он был вылитый херувим: толстенький, светлый, с улыбкой, от которой сердце заходилось от счастья. Мать не могла на него надышаться, плакала, не веря своему счастью. Эту историю ему рассказывали до десяти лет, а когда он впервые произнес слова, неподобающие ангелу и барину, -замолчали, дабы не нарваться. Ангел рода, вот те крест. Настоящий ангел.

А сейчас, закопчённый на каторге. В камере, где сырость въелась в стены, словно плесень в родословную, он не выглядел сломленным. Серебро кандалов тускло поблескивало в скудном свете, пробивающемся сквозь узкую щель под потолком. Он сидел на нарах, выпрямив спину так, будто за его плечами всё ещё висел невидимый груз фамильного герба, а не тяжесть каторжных цепей.

Пять сестер, должно быть, уже поделили его долю, не дожидаясь, пока остынет отцовское кресло. Они всегда смотрели на него с той смесью обожания и зависти, какую питают к иконе, которую хочется поскорее спрятать в ризницу, чтобы не мозолила глаза своей безупречностью. А он? Он просто устал быть «чудом». Устал быть живым воплощением молитв, которые мать возносила в пустоту, пока отец скупал грехи рода золотом и влиянием.

Его «ангельская» внешность стала его проклятием. В детстве - золотая клетка, в юности - маска, за которой он прятал оскал, не подобающий херувиму. Он научился улыбаться так, что люди забывали о своих претензиях, но внутри него давно выжгло всё святое.

Когда он впервые ударил - не в гневе, а с ледяным спокойствием, - отец лишь рассмеялся, приняв это за проявление «силы крови». Когда он впервые преступил закон, мать заперлась в молельне, умоляя Бога вернуть ей прежнего мальчика. Но того мальчика никогда не существовало. Был лишь сосуд, в который вливали ожидания, пока он не треснул под их тяжестью.

Теперь, в тишине каторжного барака, он впервые чувствовал себя по-настоящему свободным. Здесь, среди воров и убийц, его медовые глаза не должны были светиться добродетелью. Здесь не нужно было быть «продолжателем». Он был просто человеком, закованным в серебро, которое стоило дороже, чем вся его прошлая жизнь.

Он поднял руку, рассматривая, как металл врезается в бледную кожу. Красиво. Почти как фамильный перстень, который он сбросил в грязь в тот день, когда за ним пришли. Ангел пал, но, глядя на свои руки, он понимал: падение - это единственный способ наконец-то коснуться земли, а не витать в облаках чужих иллюзий.

А ведь как всё начиналось! С детства Сергей был обласкан. Каждое его желание исполнялось с маниакальной точностью. Хотел игрушку? Вот тебе лучшая. Хотел коня? Через неделю во дворе уже ржал арабский скакун.

Гувернёры. Лучшие учителя. Подумаешь, что мальчик смотрел на них с превосходством. Зато, какой выучкой блещет!

В 10 лет ему впервые подали карету. Одному, если вы понимаете. Не для того, чтобы куда-то ехать. Просто чтобы он почувствовал: этот мир принадлежит ему.

В 15 он уже блистал на балах. Петербургская знать захлёбывалась восторгом. Ах, какой молодой человек! Ах, какая стать!

А в 16 Сергей впервые попался на краже.

Понимаете, кражи были и раньше. Мелкие. Почти детские шалости. Но никто не хотел замечать. Ну, взял сынок генерала безделушку у гостя. Ну и что? Вернём украдкой, скажем, что заигрался.

Отец? Он предпочитал не видеть. Мать? Она закрывала глаза. В прямом смысле.

Знакомая история, правда? Когда любимое чадо не может сделать ничего плохого. Когда все проступки списываются на «возраст» или «шалости». Когда родители так боятся испортить ребёнка, что уже испортили его окончательно.

Сергей рос. И вместе с ним росло чувство вседозволенности. Зачем воровать, если можно просто взять? Зачем просить, если можно требовать? Зачем уважать, если все вокруг - пыль под ногами?

теперь он стоял здесь. На морозе. В кандалах.

Даже мать закрывалась от него носовым платком. Словно он смердел. Словно он был чужим.

А ведь это она когда-то говорила: «Мой мальчик - ангел». Теперь ангел пал так низко, что родная кровь шарахается.

Интересно, о чём думал Сергей, глядя, как гроб опускают в землю? О том, что отец так и не узнает, каким чудовищем вырос его сын? Или о том, что теперь некому решать все проблемы?

Или, может быть, о том, что холод этой зимы - ничто по сравнению с той пустотой, которая разрасталась в нём все эти годы?

******

Санкт-Петербург, 1756 год.

Арестантская карета остановилась с таким скрежетом, будто сама земля взмолилась о пощаде. Одно из задних колес, не выдержав ухабистой дороги и тяжести груза, окончательно подломилось, зарывшись ступицей в придорожную грязь. Лошади, взмыленные и обессиленные, храпели, вытягивая шеи и пытаясь сдвинуть перекошенную махину, но лишь беспомощно переступали копытами.

-Стой, окаянный! Лошадей заморишь! - Рявкнул один из охранников, перекрывая шум ветра.

Карета в последний раз жалобно застонала и замерла, накренившись на бок. Возница, кряхтя, спрыгнул с облучка. Он подошел к колесу, почесал затылок под засаленной шапкой и, склонившись, с досадой плюнул в пыль.

- Совсем сломалась, напрочь, - буркнул он, не поднимая глаз. - Ось лопнула. Дальше не поедем. Идите пешком.

Худой конвоир, чья форма висела на нем, как на вешалке, возмущенно всплеснул руками:- Ты с ума сошел? У нас арестант опасный!

Второй охранник, дородный мужчина с одышкой, лишь тяжело вздохнул и хлопнул напарника по плечу, призывая к спокойствию.- Наше дело маленькое, довели и сдали. Не на горбу же нам его тащить.-Он подошел к дверце, с лязгом откинул засов и, вглядываясь в душную, пропахшую потом и страхом темноту кареты, крикнул:- Эй, выходь!

Карета дрогнула. Из её нутра, тяжело ступая закованными в кандалы ногами, выбрался Сергей. Он зажмурился от непривычного света, глубоко вдохнул сырой вечерний воздух и, обведя конвоиров тяжелым взглядом, зло усмехнулся: -Куда идем, господа? На прогулку?

- Иди, зубоскал! - Толстый охранник, не церемонясь, подтолкнул его в спину, заставляя сделать первый шаг по раскисшей дороге.

Сергей пошатнулся, но устоял. Он шел, позвякивая цепями, и его глаза, привыкшие к полумраку тюремных камер, теперь жадно впитывали простор полей. Вокруг расстилалась бескрайняя, равнодушная к человеческим судьбам степь.

- А ведь неплохо, - тихо пробормотал он себе под нос, чувствуя, как холодный ветер пробирается под арестантскую робу. - Дорога длинная, ночь темная... Может, и не дойдем до города-то, господа хорошие?

Конвоиры переглянулись. Худой нервно потянулся к кобуре, а толстый лишь сильнее нахмурился, чувствуя, как недоброе предчувствие холодит затылок. В сломанном колесе кареты, оставшейся позади, им теперь виделась не досадная помеха, а дурной знак, предвещающий совсем не тот финал, на который они рассчитывали.

Они уже дошли до деревушки , когда худого вдруг прихватило.- Ты это гляди в оба!- Прошипел он, быстро убегая в лесок.

Толстый огляделся, повернулся к Сергею – Ну, здравствуй, барин!

- Здорово будешь Крендель, что служишь?- С ехидством поинтересовался Сергей.

- Служу, не служу!- Пробормотал мужчина доставая ключи.- А теперь слушай, там в деревне , у синего дома тебя ждет лошадь , садись и катись ко всем чертям. Но, для порядка ударь меня.

- Зачем?- Удивился Сергей.- А кто лошадь прислал?- Поинтересовался он.

- Кто надо!- Рыкнул Крендель – Бей говорю!

Сергей пожал плечами и врезал Кренделю от всей души, что тот полетел кубарем. Уже сидя на лошади, он поймал себя на мысли, а кто же всё таки прислал лошадь?

********

Сырой октябрьский вечер. Дождь барабанил по мутным стеклам, а ветер завывал в печных трубах, будто старая торговка причитала над квашеной капустой. Внутри кабака на Малой Морской было душно и накурено. Пахло дешевым вином, кислой капустой, мокрыми тулупами и еще чем-то неуловимо петербургским - сыростью, смешанной с табаком.

Высокий худой человек сидел в самом темном углу. Он не пил. Просто сидел, ссутулившись, и смотрел в одну точку на столе, густо залитой пролитым пивом. Длинные пальцы лежали на столе неподвижно. Слишком неподвижно. Так ведут себя люди, которые много лет учились ждать и выживать.

Он выглядел не как завсегдатай этого места. Более того, он выглядел не как человек, которому здесь вообще место. Пальто старое, поношенное. Тонкое запястье выдавало породу, только на них проступали следы , круглые отметины , слишком белые по отношению с кожей рук. Глубокие морщины у губ и красные от бессонницы глаза говорили о том, что жизнь его совсем не баловала.

- Ого! - раздалось прямо над ухом.- Кто у нас здесь сидит!

Пьяный голос. Хмельной, распаленный, с той самой бесшабашной лихостью, которая появляется у человека, когда он уже перешагнул грань, отделяющую веселье от беспамятства. Тяжелая рука опустилась на плечо высокого мужчины. Тот вздрогнул - и в ту же секунду нож оказался у лица пьяного. Мгновенно, без лишних движений. Так, будто он держал его наготове всю жизнь. Лезвие переливалось в свете сальной свечи. У пьяного глаза округлились, стали огромными, как у филина, который увидел гремучую змею.

Он икнул. Хлопнул глазами. Ещё раз икнул.- Ну, ты даешь, «генерал», совсем... - выдохнул он.

- Мирошка! - Прошипел Сергей, узнав, наконец, лицо. Нож исчез так же быстро, как появился. Небрежное движение - и сталь уже в рукаве. Он сел обратно на заплеванную лавку, стараясь унять дрожь в руках. - Хочешь, чтобы я тебя отправил на тот свет? Чтобы твоя мать прокляла меня до седьмого колена? Совсем сдурел?

- Ты, барин, совсем из ума выжил! -Буркнул Мирошка, плюхаясь рядом.

Лавка жалобно скрипнула под его грузным телом. Мужик был налитой, сытый - не в пример своему худому собеседнику. Щеки красные от мороза и выпитого. Довольная ухмылка расползалась по лицу, как масло по свежему хлебу.- Зачем звал? - Спросил он, понизив голос. -Да, свой он. - Махнул он рукой женщине за стойкой, которая уже подавала кому-то знаки. - Это свой, свои, не тронь! Свои!

Женщина недоверчиво покачала головой, но отвернулась. Ножи в этом заведении были делом привычным. Смерти здесь тоже случались. Но резать своих при свидетелях- такого местные не любили.

Только тогда Сергей, - которого Мирошка в шутку называл генералом, - поднял на него глаза. В них не было радости от встречи. Только усталость. Такая глубокая, что, казалось, она въелась в самые кости.- Воды, - хрипло сказал он. - Мне нужна вода. И тишина.

- Тишина? В кабаке? - Мирошка хмыкнул, но уже тише. Он внимательно смотрел на своего хозяина. Раньше он таким его не видел. – Ты барин с каторги случай не бежали?- Неожиданно прошептал он

Сергей холодно усмехнулся и взглянул на Мирошку так , что тот отшатнулся .

Длинные пальцы снова легли на стол. В них не было ножа. Но Мирошка знал: это ничего не значит. Его барин умел убивать и голыми руками. Собственно, он и раньше это делал.

Где-то в глубине кабака затянули песню. Кто-то разбил кружку. Хохот, грязная ругань, стук костей для игры в зернь. Мир жил своей жизнью. Но здесь, в темном углу, у этого стола, время будто остановилось.

- Четыре года, - тихо начал мужчина. - Четыре года я был там. А мой отец считал, что правильно сделал.

Мирошка молчал. Он умел молчать. За годы службы при барине он научился главному - умей слушать, когда хозяин говорит сам с собой.

- А они... – Сергей усмехнулся. - Они считали меня ветошью .- Мирошка вздохнул. -Скажи, Мирошка, — вдруг поднял на него глаза Сергей. - Сколько тебе лет?

- Ты знаешь, барин. Тридцать два.

- Тридцать два. А я уже на пороге двадцати пяти.. И что я имею за душой? Ничего...- Он замолчал. - Пойдем, - сказал Сергей, вдруг, резко поднимаясь.

-Куда? - Мирошка тоже встал и с опаской посмотрел на барина .

-Туда, куда уже давно должен был пойти. Начну новую жизнь. А для этого..- У Сергея появилась холодная усмешка

- Барин, а барин!- Тихо просипел Мирошка, - а как Вы из под стражи сбежали. – Мирошка тут же прикусил язык, когда на него взглянули два холодных глаза, в которых можно было заморозить весь мир. Сергей захихикал, тихо, тихо, как только мог он и у Мирошки побежали огромные мурашки по спине, его передёрнуло и он попятился.- Вы барин молчите, молчите , и Мирошка помолчит.- Пробормотал мужчина , с желанием перекреститься, хмель выветрилась у него как только он положил руку на плечо Сергея.

Он взял с шапкой в руки и двинулся к выходу. Мирошка потоптался, глянул на кружку браги, которую ему принесли, вздохнул и последовал за барином. Дверь хлопнула. В кабаке снова стало шумно, как обычно.

*****

1749год.Санкт Петербург.

Сентябрь. Холодный ветер с Невы пронизывает до костей, а серое небо нависает низко, словно предвещая скорый дождь. Узкие улочки бедных районов города кишат тенями и шорохами - здесь прячутся те, кого боятся и презирают.

Сергей, уже второй день бродил по этим мрачным кварталам. Его одежда - дорогой кафтан и сапоги -резко выделяются на фоне грязных и изношенных платьев прохожих. В руках он часто доставал серебряные часы, словно проверяя время, но на самом деле -чтобы заинтересовать тех кого он искал. Из кармана выглядывал кошелёк, который он иногда демонстративно доставал, делая вид, что покупает что-то у уличных торговцев. Баловень судьбы, привыкший получать всё по первому требованию, Сергей заскучал. Роскошные балы, светские беседы и предсказуемые ухаживания за барышнями больше не приносили того острого ощущения жизни. Ему хотелось настоящей, кипящей, опасной реальности. Ему хотелось приключения, азарта, что бы взрыв был, а не унылое хождение по гостям, да причитание матери, да наставления отца и слезы старшей сестры Варвары. Именно тогда его тропа пересеклась с Мирошкой - вором, знающим каждый тёмный уголок и каждую щель в Петербурге. Он оглянулся. Чуть позади медленно тащился старый камердинер Павел - человек, который служил ещё его отцу, и теперь неотлучно следует за молодым господином. Его никуда не выпускали одного. Но сказав, что идёт в гости , он всё же взял Павла . Он должен, как надеялся Сергей молчать. Но его нытье уже сидело в печёнках.

- Барин, идёмте домой, - простонал Павел, задыхаясь от усталости. - Уже холодно, да и темнеет рано. В такую пору по улицам ходить опасно.

Сергей с раздражением пнул старика по ноге. Павел упал, и тихо застонал.- Вставай,- холодно сказал Сергей и, не оглядываясь, пошёл дальше.