Контракт на ненависть

— Максим Алексеевич просил передать, что будет ждать вас в малом кабинете в десять часов, — произнесла Елизавета, остановившись рядом.

Анна подняла на неё взгляд.

— В малом кабинете? Вчера мы были в другом.

— Это комната в конце восточного крыла, на первом этаже. Я могу проводить вас, если пожелаете.

— Не нужно. Найду сама.

Экономка едва заметно кивнула и удалилась. Анна снова осталась одна, если не считать призрачного присутствия прислуги, которая, казалось, всегда была где-то рядом, но оставалась невидимой. Она отодвинула тарелку, отпила глоток чая, уже успевшего остыть, и посмотрела на часы. До десяти оставалось сорок минут. Сорок минут томительного ожидания, которое она собиралась провести, блуждая по дому.

Восточное крыло оказалось ещё более тихим, чем остальная часть дома. Здесь было меньше света, окна выходили на густой сад, и оттого коридор казался сумрачным, почти мрачным. Анна шла медленно, разглядывая картины на стенах — в основном пейзажи, написанные маслом: тёмные леса, бурные реки, мрачные горы. Всё это напоминало чьё-то видение мира, лишённого тепла и радости. В конце коридора она увидела дверь, отличавшуюся от остальных — массивную, из тёмного дуба, с бронзовой ручкой в виде головы льва. Она остановилась перед ней, собираясь с духом.

Стучать она не стала. Вместо этого открыла дверь и вошла.

Малый кабинет оказался меньше того, где они были вчера, но не менее роскошным. Стены, обшитые панелями из орехового дерева, книжные стеллажи до потолка, глубокие кожаные кресла, камин, в котором уже горел огонь. Ветров стоял у окна, повернувшись к ней спиной, и смотрел на сад. На нём был тёмно-синий костюм, подчёркивающий его фигуру, безупречно выглаженная рубашка, туфли, начищенные до блеска. Он был воплощением собранности и власти, и Анна почувствовала, как внутри неё снова поднимается волна ненависти.

— Вы пунктуальны, — произнёс он, не оборачиваясь. — Это похвально.

— Я не хочу давать вам поводов для претензий, — ответила она, останавливаясь в центре комнаты.

Он медленно обернулся. Его серые глаза прошлись по ней — от строгого пучка на затылке до кончиков туфель — и на его губах появилась та самая полуулыбка, от которой у Анны всё внутри сжималось.

— Хорошо. Тогда начнём с малого. Подойдите.

Анна замешкалась. Каждое его слово звучало как приказ, и это бесило её до дрожи. Но она заставила себя сделать несколько шагов вперёд, сократив расстояние между ними до пары метров.

— Ближе, — потребовал он, и голос его стал ниже.

Она подошла ещё ближе. Теперь она чувствовала запах его одеколона — терпкий, с древесными нотками, — и видела, как в его глазах пляшут отблески каминного огня.

— Сегодня вы начнёте привыкать к своему новому положению, — сказал он, глядя на неё сверху вниз. — Для начала я хочу, чтобы вы сопровождали меня на деловой ужин в пятницу.

— Ужин? — переспросила Анна, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Вы собираетесь вывести меня в свет?

— А вы думали, я запру вас в четырёх стенах и буду держать как тайную наложницу? — усмехнулся он. — Нет, Анна Сергеевна. Вы — моя спутница. Это значит, что вы будете рядом со мной, когда я этого пожелаю. И на людях, и наедине.

Она стиснула зубы, стараясь сохранить самообладание.

— И что от меня потребуется?

— Многое. Но для начала — выглядеть безупречно. Для этого сегодня приедет портниха. Она снимет мерки и займётся вашим гардеробом.

— Мне не нужна портниха, — возразила Анна. — В том, что вы уже купили, достаточно вещей.

— Это не то, что нужно для выхода в свет, — отрезал он. — Я хочу, чтобы вы выглядели так, как подобает женщине рядом со мной. И вы будете делать всё, что я говорю. Это не обсуждается.

Она открыла рот, чтобы возразить, но он поднял руку, останавливая её.

— И ещё одно. С этого момента вы обращаетесь ко мне на «ты». В неформальной обстановке. На людях — можете оставить официальное обращение, но когда мы одни... — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул огонь, — я хочу слышать от тебя это.

Анна почувствовала, как кровь приливает к лицу. Это было унизительно — даже не само требование, а то, с какой лёгкостью он его озвучил. Как будто она была вещью, которой можно распоряжаться без её согласия. Но она подписала контракт. Она отдала себя в его руки. И теперь оставалось только сжать зубы и терпеть.

— Хорошо, — произнесла она, и это слово далось ей с трудом.

— Хорошо... что? — переспросил он, прищурившись.

Она взглянула на него, и в её глазах полыхнула такая ненависть, что на мгновение даже он, казалось, удивился.

— Хорошо... Максим, — процедила она сквозь зубы.

Он улыбнулся — медленно, растягивая момент, — и в этой улыбке было столько торжества, что Анну затошнило.

— Вот так, — произнёс он. — Уже лучше. А теперь, раз мы здесь, я хочу рассказать тебе о некоторых правилах, которые ты будешь соблюдать с этого момента.

Он отошёл к креслу у камина и сел, закинув ногу на ногу. Анна осталась стоять, чувствуя себя школьницей перед строгим учителем.

— Правило первое: ты не покидаешь дом без моего ведома. Даже если это прогулка в саду. Если я не знаю, где ты находишься, это считается нарушением.

— Я что, под домашним арестом? — не удержалась она.

— Ты под моей опекой, — поправил он, и слово это прозвучало как насмешка. — И да, в каком-то смысле под арестом. Пока я не решу иначе.

Анна сжала кулаки, но промолчала.

— Правило второе: ты не общаешься с посторонними без моего разрешения. Прислуга — только по делу. Телефон, интернет — под моим контролем. Я уже распорядился, чтобы в твоей комнате установили специальное оборудование.

— Вы... ты... — она запнулась, не в силах подобрать слова. — Ты собираешься лишить меня связи с внешним миром?

— Я собираюсь обезопасить себя и тебя от глупостей, — ответил он спокойно. — Твоя мать получит всю необходимую помощь, как мы договорились. Но твоя жизнь отныне — здесь. И в этой жизни не место звонкам подругам или перепискам с бывшими коллегами.

Анна почувствовала, как к горлу подступает ком. Он отрезал её от всего, что было ей дорого. От подруг, от знакомых, от остатков прежней жизни. Она осталась одна, в полной его власти, и осознание этого было подобно удару под дых.

— Правило третье, — продолжал он, не сводя с неё глаз. — Ты выполняешь всё, что я скажу. Без возражений, без промедлений. Если я говорю «приди», ты приходишь. Если я говорю «надень это», ты надеваешь. Если я говорю «встань», ты встаёшь. Понятно?

Она молчала, глядя на него с ненавистью, граничащей с отчаянием.

— Мне нужен ответ, Анна, — произнёс он с нажимом.

— Понятно, — выдохнула она, и голос её дрогнул.

— И правило четвёртое, — он поднялся и подошёл к ней так близко, что она почувствовала тепло его тела. — Ты не будешь запирать дверь своей комнаты. Я говорил тебе вчера. И я повторю ещё раз: я хочу иметь возможность войти, когда пожелаю. Ночью, днём, в любой час. Ты моя, и я не потерплю преград между нами.

Её сердце бешено забилось. Она почувствовала, как его рука ложится на её талию — нежно, но властно, словно заявляя права. Её тело напряглось, но она не отшатнулась. Бежать было некуда. И он это знал.

— Ты дрожишь, — заметил он, склонившись к её уху. — Тебе страшно?

— Мне противно, — ответила она, и слова эти упали между ними, как камни.

Он не разозлился. Напротив, его губы растянулись в ещё более широкой улыбке, и он тихо рассмеялся — низким, грудным смехом, от которого по её спине пробежала дрожь.

— Это пройдёт, — сказал он. — Со временем противное станет привычным. А потом... — он сделал паузу, и его губы почти коснулись её уха, — потом тебе начнёт нравиться.

Она резко отстранилась, вырываясь из его объятий, и отступила на несколько шагов, тяжело дыша.

— Этому не бывать, — произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Никогда.

Он смотрел на неё с выражением, в котором не было ни злости, ни удивления. Только тёмное, всепоглощающее любопытство.

— Никогда — слишком долгий срок, — тихо ответил он. — Мы ещё посмотрим.

Он развернулся и направился к двери. У самого порога остановился и бросил через плечо:

— Портниха приедет в два. Будь готова. И запомни: всё, что она скажет делать, — делай. Для твоего же блага.

Дверь закрылась. Анна осталась одна в полумраке кабинета, и только потрескивание дров в камине нарушало тишину. Она опустилась в кресло, в котором он только что сидел, и закрыла лицо руками. Внутри неё бушевала буря: гнев, унижение, страх — всё смешалось в один ядовитый коктейль. Но где-то на самом дне, под этими эмоциями, тлело и кое-что ещё. Тонкое, как нить, и опасное, как лезвие. Любопытство. То самое, о котором она запретила себе думать.

Следующие несколько часов пролетели как в тумане. Анна вернулась в свою комнату, попыталась читать — но слова расплывались перед глазами. Спустилась в библиотеку, побродила между стеллажами, но книги не приносили утешения. Всё в этом доме было пропитано им: его вкусом, его волей, его незримым присутствием. Она не могла нигде укрыться от него.

В два часа раздался звонок у входа. Анна выглянула в окно и увидела у крыльца автомобиль, из которого вышла женщина в элегантном пальто с несколькими сумками и чехлами для одежды. Портниха. Значит, началось.

Елизавета проводила гостью в одну из гостиных на первом этаже, и Анна, собрав волю в кулак, спустилась к ним. Женщина оказалась молодящейся дамой лет пятидесяти, с острыми глазами и быстрыми, точными движениями. Она представилась Верой Андреевной и принялась обсуждать фасоны, ткани, цвета, не давая Анне и слова вставить. Вскоре в гостиной уже кипела работа: портниха снимала мерки, прикладывала к ней образцы материй, что-то записывала в блокнот, перебирала кружева и шёлка.

Анна стояла неподвижно, как манекен, позволяя делать с собой всё, что требовалось. Мысли её были далеко. Она представляла, как выглядит со стороны: послушная кукла, которую наряжают по прихоти хозяина. И от этого образа внутри неё закипала злость — тихая, глухая, пока не прорывающаяся наружу.