Полная версия
— Я буду помнить, — сказал он тихо. — И это делает всё ещё интереснее.
Он протянул ей ручку. Анна взяла её. Чернила на бумаге ложились чёткими, размашистыми буквами: «Смирнова Анна Сергеевна». Подпись, как приговор. Как шаг в пропасть.
Она отдала папку. Ветров взял её, не глядя, и отложил в сторону. Потом накрыл её руку своей. Ладонь его была горячей, сухой, тяжёлой. Анна вздрогнула, но не отдёрнула руки. Сил на сопротивление уже не осталось. Только где-то в глубине души, как последний уголь, тлело обещание: «Ты ещё заплатишь. За всё».
Автомобиль мчался в ночь, унося их в новый, тёмный мир, где ненависть и влечение должны были сплестись в смертельный танец. А за окном, в чёрном небе, впервые за долгие дни показалась луна — бледная, равнодушная, безучастная к судьбе тех, кто осмелился бросить вызов тьме.
Глава 2. Клетка с золотыми прутьями
Дорога заняла около часа. Анна сидела, вжавшись в угол кожаного сиденья, и смотрела в окно, за которым пролетали ночные пейзажи. Город остался позади, растворился в пелене мелкого дождя, и теперь по обе стороны шоссе тянулись тёмные перелески, изредка прорезаемые светом редких фонарей. В салоне царило молчание, плотное, как вата, и только тихое урчание мотора да шорох шин по мокрому асфальту нарушали эту давящую тишину.
Ветров не проронил ни слова после того, как она подписала контракт. Он сидел напротив, расслабленно откинувшись на спинку, и время от времени подносил к губам стакан с виски. Его взгляд, тяжёлый, изучающий, скользил по её лицу, по шее, по рукам, сложенным на коленях. Анна чувствовала этот взгляд кожей — он был почти осязаем, как прикосновение. Ей хотелось закричать, выскочить из машины, убежать прочь, но она заставила себя сидеть неподвижно, вцепившись ногтями в ладони. Она не доставит ему удовольствия видеть её страх.
Хотя страх был. Он растекался по венам ледяным ручьём, сковывал движения, заставлял сердце биться неровно, с перебоями. И хуже всего было то, что к этому страху примешивалось нечто иное, тёмное и липкое, чему она боялась дать название. Ожидание. Болезненное, постыдное ожидание того, что произойдёт с ней в этом доме, за этими стенами, в этой чужой, враждебной жизни.
Автомобиль свернул с трассы на узкую дорогу, обсаженную старыми липами. Ветки деревьев, мокрые от дождя, царапали крышу, и звук этот напоминал скрежет когтей. Через несколько минут впереди показались высокие кованые ворота. Они распахнулись автоматически, едва машина приблизилась, и автомобиль плавно въехал на территорию.
Анна невольно подалась вперёд, разглядывая открывшийся вид. Дом был огромен. Трёхэтажный особняк в псевдоклассическом стиле, с колоннами, барельефами и широкими мраморными ступенями, ведущими к массивной парадной двери. Фасад подсвечивался мягким тёплым светом, отчего всё здание казалось нереальным, словно сошедшим с картинки глянцевого журнала. Вокруг — аккуратные газоны, подстриженные кусты, клумбы с поздними розами, которые даже в ноябре умудрялись цвести, укрытые заботливой рукой садовника. Слева от дома угадывались очертания гаража на несколько машин, справа — крытая терраса с плетёной мебелью.
Богатство. Власть. Вседозволенность. Всё это кричало о себе в каждой детали, в каждой линии этого места. И где-то в глубине души Анна почувствовала, как её собственная ненависть разгорается с новой силой, потому что всё это было построено на чужой крови. Возможно, и на крови её отца.
Машина остановилась у самого крыльца. Ветров вышел первым и, обойдя автомобиль, открыл дверцу с её стороны. Жест был вежливым, почти галантным, но Анна не обманывалась. В его движениях сквозила та же собственническая уверенность, что и в словах. Он словно показывал ей, что отныне каждое его действие — часть одного большого ритуала, в котором она — лишь объект, вещь, принадлежащая ему.
— Прошу, Анна Сергеевна, — произнёс он, протягивая ей руку.
Она проигнорировала его ладонь и вышла сама, стараясь держать спину ровно. Ноги слегка дрожали, но она заставила себя ступить на мраморные ступени, подняться к двери, переступить порог.
Изнутри дом оказался ещё более впечатляющим, чем снаружи. Огромный холл с высоченными потолками, отделанными лепниной, пол из отполированного до блеска паркета, по которому было страшно ступать, чтобы не оставить следов. В центре — широкая мраморная лестница, ведущая на второй этаж, с коваными перилами, украшенными причудливыми завитками. Справа от входа — гостиная с камином, в котором уже потрескивал огонь, слева — столовая с длинным столом на двенадцать персон, сервированным с безупречной точностью. Всё дышало холодной, безжизненной роскошью, словно дом этот был не жилищем, а декорацией к фильму о богатых и несчастных.
— Нравится? — раздался за её спиной голос Ветрова.
Анна обернулась. Он стоял в дверях, небрежно опираясь плечом о косяк, и смотрел на неё с той же полуулыбкой, от которой её бросало в жар и холод одновременно.
— Это место такое же фальшивое, как и вы, — ответила она, выдерживая его взгляд.
Улыбка его стала шире.
— Возможно. Но теперь вы будете жить здесь. Привыкайте.
Он сделал знак, и откуда-то из глубины дома, словно по волшебству, возникла женщина в строгом тёмном платье и белом переднике. Ей было около пятидесяти, лицо её было спокойным и непроницаемым, как у человека, привыкшего не выражать эмоций.
— Это Елизавета, — представил её Ветров. — Она экономка и заведует всем персоналом. Если вам что-то понадобится, обращайтесь к ней. Хотя, — он сделал паузу, — вряд ли вам многое понадобится. Всё уже предусмотрено.
— Проводите Анну Сергеевну в её комнату, — обратился он к женщине. — И помогите устроиться.
— Сию минуту, Максим Алексеевич, — ответила та с едва заметным кивком.
Анна последовала за экономкой вверх по лестнице. Ступени были покрыты толстой ковровой дорожкой, поглощавшей звук шагов, и от этого тишина в доме казалась ещё более плотной, почти гнетущей. На втором этаже Елизавета свернула в длинный коридор, по обеим сторонам которого тянулись двери, одинаковые, как капли воды. Одну из них она открыла и жестом пригласила Анну войти.
Комната оказалась неожиданно просторной и светлой. Огромная кровать с балдахином из полупрозрачной ткани, туалетный столик с зеркалом в серебряной раме, мягкий ковёр на полу, тяжёлые портьеры на окнах, за которыми угадывался ночной сад. Отдельная дверь вела, по-видимому, в ванную комнату. Всё было выдержано в светлых, почти пастельных тонах — белый, кремовый, бледно-розовый. Словно кукольный домик для дорогой игрушки.
— Гардеробная за этой дверью, — бесстрастно сообщила Елизавета, указывая на ещё одну дверь. — Там вы найдёте всё необходимое. Максим Алексеевич распорядился подготовить для вас одежду.
— Какую одежду? — спросила Анна, нахмурившись.
— Повседневную, вечернюю, домашнюю. Всё подобрано по вашему размеру.
Анна почувствовала, как внутри поднимается гнев. Он даже не спросил её! Заранее купил гардероб, будто она была не человеком, а манекеном, который нужно одеть по своему вкусу.
— Я хочу видеть Максима Алексеевича, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.
— Он сейчас занят, — ответила экономка. — Но если вы желаете, я передам ему вашу просьбу.
— Да. Передайте.
Елизавета коротко кивнула и вышла, плотно закрыв за собой дверь. Анна осталась одна.
Она прошлась по комнате, касаясь пальцами поверхностей — шёлка, бархата, полированного дерева. Всё было новым, идеальным, без единой пылинки. Ни одной личной вещи, ни одной детали, которая могла бы сказать, что здесь кто-то жил. Эта комната, как и весь дом, была безликой, как отель высшего класса. И от этого становилось ещё более тошно.
Она подошла к окну и раздвинула портьеры. Внизу, в саду, горели фонарики вдоль дорожек, и их тёплый свет отражался в мокрой листве. Красиво. Но за этой красотой — пустота. Она знала, что не сможет здесь дышать. Что каждую секунду пребывания в этом месте будет задыхаться от ненависти и отчаяния.
Внезапно дверь отворилась. Анна обернулась, ожидая увидеть экономку, но на пороге стоял Ветров. Он успел снять пальто и остался в белой рубашке с расстёгнутым воротом и чёрных брюках. Волосы его были слегка растрёпаны, а в глазах горел тот самый тёмный огонь, который она заметила ещё в машине.
— Вы хотели меня видеть, — произнёс он, закрывая за собой дверь.
Анна отступила на шаг, но уперлась спиной в подоконник. Холодный мрамор обжёг лопатки сквозь тонкую ткань платья.
— Я хотела сказать вам, — начала она, с трудом выдерживая его приближение, — что не нуждаюсь в вашем гардеробе. Я не кукла, чтобы вы наряжали меня по своей прихоти.
— Вы теперь моя спутница, — ответил он, останавливаясь в паре шагов от неё. — Это значит, что вы должны выглядеть соответствующе. Тем вещам, что остались в вашей квартире, не место в этом доме.
— Вам не кажется, что вы перегибаете палку? — вскинулась она. — Я подписала контракт, но это не даёт вам права распоряжаться каждым моим вздохом!
— Даёт, — произнёс он тихо, но с такой стальной уверенностью, что у неё перехватило дыхание. — Даёт. И чем раньше вы это поймёте, тем легче будет нам обоим.
Он сделал ещё шаг. Теперь между ними не осталось и полуметра. Анна чувствовала его запах — терпкий, с нотками дорогого алкоголя и сигарет, и этот запах одновременно отталкивал и странно притягивал. Она подняла голову, чтобы встретить его взгляд, и вдруг осознала, что смотрит на него снизу вверх, как жертва на хищника.
— Что вы собираетесь делать со мной? — спросила она, и голос её предательски дрогнул.
Он усмехнулся — медленно, растягивая момент, как кот, играющий с пойманной мышью.
— Пока — ничего. Вы устали. Вам нужно отдохнуть. Но завтра мы начнём. И знайте: я не люблю ждать.
С этими словами он склонился к её уху, и его дыхание обожгло её кожу.
— Сладких снов, Анна Сергеевна.
Он развернулся и вышел, оставив её одну в этой чужой, безликой комнате. Дверь закрылась с мягким щелчком, и Анна, наконец, позволила себе выдохнуть. Ноги подкосились, и она опустилась прямо на пол, прижав ладони к лицу.
Это только начало. Он сказал, что начнёт завтра. Что это значит? Что он имеет в виду? Её воображение рисовало картины одна страшнее другой, и она зажмурилась, пытаясь отогнать их. Но темнота была ещё хуже. В темноте она оставалась наедине с собственными мыслями, и они терзали её, как дикие звери.
Она заставила себя подняться. Подошла к кровати, присела на край. Матрас мягко прогнулся под ней. Шёлковое покрывало холодило пальцы. Всё здесь было дорогим, изысканным, но чужим. Она не могла представить, как сможет уснуть в этой кровати, как сможет провести здесь хотя бы одну ночь.
Но усталость взяла своё. Тело, измученное бессонницей и стрессом, требовало отдыха. Анна сняла туфли, стянула платье, оставшись в белье, и нырнула под одеяло. Ткань пахла свежестью, лёгким цветочным ароматом. Подушка была прохладной и невероятно мягкой. Она закрыла глаза, и сон навалился на неё, как тёмная волна, унося в беспамятство.
Проснулась она от того, что солнечный свет бил прямо в лицо. Анна зажмурилась и прикрыла глаза рукой. Прошло несколько секунд, прежде чем она вспомнила, где находится. Вспомнила — и сердце ухнуло вниз.
Она села на кровати, оглядываясь. Комната всё та же. Светлая, безупречная, чужая. На туалетном столике — серебряный поднос с завтраком: кофейник, чашка, свежие круассаны, вазочка с вареньем, нарезанные фрукты. Рядом — записка, написанная от руки размашистым почерком: «Завтрак в столовой через час. Не опаздывайте. М.В.»
Анна смяла записку в кулаке. Даже здесь он командовал, не давая ей и шанса на самостоятельность. Через час. Значит, нужно успеть привести себя в порядок.
Она встала, подошла к гардеробной и распахнула дверь. Внутри оказалось целое царство одежды. Платья, блузы, юбки, брюки, строгие костюмы, вечерние наряды. Всё аккуратно развешано по цветам, разложено по полкам. Обувь — десятки пар, от домашних туфель до вечерних лодочек на шпильке. Бельё — кружевное, шёлковое, соблазнительное. Анна почувствовала, как к щекам приливает кровь. Он всё это выбирал. Представлял, как она будет выглядеть в каждой из этих вещей. И от этой мысли её бросило в дрожь.
Она выбрала самое строгое, что нашла: тёмно-синее платье с длинным рукавом и закрытым воротом, без малейшего намёка на соблазн. Туфли на низком каблуке. Никакой косметики, кроме лёгкого тонального крема, чтобы скрыть следы усталости. Волосы — простой пучок на затылке. Пусть видит, что она не собирается играть в его игры.
Ровно через час она спустилась в столовую. Ветров уже сидел во главе стола, одетый в безупречный серый костюм. Перед ним стояла чашка кофе и газета, которую он, впрочем, не читал. Он смотрел на неё, и взгляд его был острым, оценивающим, проникающим под кожу.
— Доброе утро, — произнёс он, откладывая газету. — Прошу, садитесь.
Анна молча села на противоположный конец стола, как можно дальше от него. Перед ней тут же возникла Елизавета с кофейником.
— Кофе? Чай? — спросила она.
— Чай, — ответила Анна, не глядя на неё.
Экономка наполнила чашку и отошла. В столовой воцарилась тишина, нарушаемая лишь звоном приборов. Анна взяла круассан, отломила кусочек, но еда не шла в горло. Она жевала механически, не чувствуя вкуса, и всё это время ощущала на себе его взгляд.
— Сегодня у вас будет возможность познакомиться с домом, — нарушил молчание Ветров. — Елизавета проведёт вам экскурсию. Кроме того, я оставил расписание вашего дня.
— Расписание? — Анна вскинула бровь. — Я что, в тюрьме?
— В некотором роде, — усмехнулся он. — В тюрьме с золотыми прутьями. И вам придётся привыкнуть жить по моим правилам.
— Я не собираюсь жить по вашим правилам, — она отодвинула тарелку. — Контракт говорит о подчинении, но не о том, что вы будете диктовать мне каждую минуту.
— Контракт говорит о полном подчинении, — напомнил он, и голос его стал жёстче. — А это значит, что я определяю, как вы живёте, где вы бываете, что делаете и с кем общаетесь. И если я говорю, что у вас будет расписание, — оно будет.
Он встал, подошёл к ней и положил перед ней лист бумаги. Анна опустила взгляд. Это был расписанный по часам день: завтрак, спорт, чтение, обед, прогулка в саду, ужин, встреча с ним в кабинете. Последний пункт был подчёркнут дважды.
— Что за встреча в кабинете? — спросила она, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Нам нужно обсудить условия нашего... сотрудничества, — ответил он, наклоняясь к её уху. — Более детально. Без свидетелей.
Он выпрямился и направился к выходу. У двери остановился:
— И, Анна Сергеевна... Не заставляйте меня ждать.
Он вышел. Анна осталась одна за огромным пустым столом, чувствуя себя маленькой и беспомощной, как никогда раньше. Вокруг неё — роскошь, о которой мечтают тысячи, но для неё эта роскошь была хуже камеры пыток. Каждая секунда здесь была пропитана унижением, каждое слово — ядом.
Но она не сломается. Нет. Она будет играть по его правилам, пока не найдёт способ ударить в ответ. А пока — расписание. Что ж, пусть будет расписание. Она подчинится внешне, но внутри останется свободной. По крайней мере, она будет в это верить.
Анна поднялась и вышла из столовой. Дом был огромен, и она понятия не имела, куда идти. Но ей было всё равно. Она брела по коридорам, заглядывая в комнаты, и везде её встречала одна и та же холодная, безжизненная красота. Гостиные, кабинеты, библиотека с тысячами книг, которые, кажется, никогда не читали. Зимний сад с экзотическими растениями, бассейн с подсвеченной водой, тренажёрный зал, от которого веяло стерильностью.
И повсюду — камеры. Она заметила их почти сразу: маленькие, вмонтированные в стены, едва различимые. Он следил за ней. Каждую секунду, каждое движение. Эта мысль заставила её спину выпрямиться, а лицо — превратиться в маску бесстрастного спокойствия. Пусть смотрит. Пусть видит, что она не боится.
День тянулся бесконечно. Елизавета провела её по дому, показала всё, но Анна почти не слушала. Её мысли были заняты предстоящей встречей. Что он хочет ей сказать? Что требует обсудить? Её воображение рисовало картины одна другой мрачнее, и к вечеру она была на взводе.
Ужин прошёл в том же гробовом молчании. Ветров не появлялся. Елизавета подала еду и удалилась, оставив её одну. Анна ковыряла вилкой рыбу, чувствуя, как напряжение растёт с каждой минутой. Наконец, когда часы в холле пробили восемь, она услышала шаги.
— Анна Сергеевна, — раздался его голос из-за спины. — Я жду вас в кабинете.
Она обернулась. Он стоял в дверях столовой, всё в том же сером костюме, но теперь без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами. Вид у него был собранный, деловой, но в глазах горело то же тёмное, пугающее желание, которое она уже научилась распознавать.
Она медленно поднялась, отложила салфетку и последовала за ним. Кабинет находился на первом этаже, в конце длинного коридора. Это была просторная комната, обшитая тёмным деревом, с массивным письменным столом, кожаными креслами и стеллажами с книгами. На столе — лампа с зелёным абажуром, несколько папок, стакан с виски.
Ветров закрыл дверь и повернул ключ. Звук этот прозвучал как выстрел. Анна стояла посреди комнаты, выпрямившись, как струна, и смотрела на него в упор.
— Садитесь, — сказал он, указывая на кресло напротив стола.
Она села. Он обошёл стол, но не сел напротив, а остался стоять рядом, возвышаясь над ней, как судья над подсудимой.
— Итак, — начал он, — нам нужно прояснить несколько моментов. Первое: я не потерплю вашего неповиновения. Любое нарушение моих правил будет иметь последствия. Вам ясно?
— Вполне, — ответила Анна, глядя ему прямо в глаза.
— Второе: вы не покидаете территорию дома без моего разрешения. Любая попытка сбежать будет расценена как нарушение контракта, и вы знаете, что последует за этим.
— Моя мать, — произнесла она тихо.
— Совершенно верно. Ваша мать. Поэтому советую вам не делать глупостей.
Он сделал паузу, словно давая ей осознать сказанное.
— Третье: вы будете сопровождать меня на мероприятия, когда я того потребую. Вы будете выглядеть и вести себя соответствующе. Я не потерплю скандалов, истерик или попыток выставить меня в дурном свете.
— Я не собираюсь устраивать истерики, — процедила Анна. — Но и не собираюсь притворяться счастливой рядом с вами.
— А этого и не требуется, — усмехнулся он. — Мне нужно, чтобы вы были рядом. Остальное — моя забота.
Он наконец сел — не за стол, а в соседнее кресло, так что их колени едва не соприкасались. Анна почувствовала, как воздух между ними наэлектризовался.
— И четвёртое, — произнёс он, понизив голос. — Самое важное. Вы — моя. Полностью. Во всех смыслах. И я буду брать то, что принадлежит мне по праву.
Её дыхание перехватило. Она открыла рот, чтобы ответить, но не смогла произнести ни слова. Он смотрел на неё так, что всё внутри переворачивалось — от страха, от гнева, от чего-то ещё, чему она отказывалась дать имя.
— Вы ненавидите меня, — продолжил он, и в голосе его не было ни капли раскаяния. — Это прекрасно. Ненависть — отличное топливо. Но я хочу, чтобы вы знали: рано или поздно вы перестанете ненавидеть. Потому что я умею ждать. И умею добиваться своего.
Он подался вперёд, и его лицо оказалось в каких-то сантиметрах от её лица. Анна замерла, не в силах пошевелиться. Её сердце колотилось так, что, казалось, было слышно по всему дому.
— А теперь идите, — сказал он, откинувшись назад. — Сегодня вы свободны. Но завтра... завтра начнётся ваша настоящая жизнь. И я обещаю, она будет совсем не похожа на ту, что вы знали.
Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько тёмного предвкушения, что Анну пробрала дрожь. Она поднялась, стараясь не показать, как сильно у неё трясутся руки, и направилась к двери.
— Анна Сергеевна, — окликнул он, когда её пальцы уже легли на ручку.
Она остановилась, но не обернулась.
— Не запирайте дверь своей комнаты. Я хочу иметь возможность войти в любой момент.
Её пальцы сжали ручку так, что побелели костяшки. Она хотела ответить резкостью, но слова застряли в горле. Вместо этого она молча открыла дверь и вышла.
Коридор был пуст и тих. Анна шла, не разбирая дороги, пока не очутилась в своей комнате. Она захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Слёзы жгли глаза, но она не позволяла им пролиться. Нет. Она не заплачет. Не здесь. Не из-за него.
Она заставила себя подняться, подойти к окну. За стеклом чернел сад, и в его глубине, среди деревьев, ей почудилось какое-то движение. Она вгляделась, но ничего не увидела. Только тьма. Только ночь, обступившая дом со всех сторон.
И в этой ночи она почувствовала себя пленницей. Пойманной, связанной невидимыми нитями, привязанной к человеку, который был её врагом. Но где-то в самой глубине души, под слоями страха и ненависти, тлел крошечный уголёк любопытства. Тот самый, который она отчаянно пыталась погасить. Потому что, если он разгорится, последствия могут быть куда страшнее всего, что она могла вообразить.
Она долго стояла у окна, вглядываясь в темноту, пока ноги не заныли от усталости. Потом разделась, легла в постель и, как ни странно, уснула почти мгновенно. Сон её был тревожным, полным обрывочных образов: лицо отца, суд, огонь, руки, прикасающиеся к ней во тьме. А под утро ей приснился он. Ветров. И во сне она не убегала. Во сне она стояла к нему лицом и смотрела в его серые, холодные, ненасытные глаза, и ненависть её была так сильна, что граничила с чем-то иным, чему нет названия.
Она проснулась в холодном поту, с колотящимся сердцем. За окном светало. Новый день. И впереди — новая жизнь, полная страха, унижения и борьбы. Но и — где-то далеко, за горизонтом — смутная надежда на то, что однажды всё изменится. И тогда она станет не жертвой, а палачом. Палачом того, кто посмел отнять у неё всё.
Глава 3. Тонкая грань
Анна лежала в постели, глядя в потолок, и считала удары сердца. Сердце билось неровно, сбивчиво, то замирая, то пускаясь в галоп, и этот беспорядочный ритм был созвучен её мыслям, метавшимся между страхом, злостью и чем-то третьим, чему она упорно отказывалась дать определение. За окном медленно разгорался рассвет, превращая ночную тьму в серый, промозглый полумрак, и в этом полумраке комната казалась ещё более чужой, ещё более враждебной.
Она не спала почти всю ночь. После того разговора в кабинете сон не шёл, а если и приходил, то обрывками, наполненными тягучими, липкими кошмарами. Ей снился отец. Он стоял у окна их старой квартиры и молча смотрел вниз, на мокрый ноябрьский асфальт. Она звала его, кричала, пыталась дотянуться, но между ними была невидимая стена, и голос её тонул в ватной тишине. А потом отец оборачивался, и она видела его лицо — серое, измождённое, с провалившимися глазами, в которых уже не было ничего, кроме бездонной, всепоглощающей пустоты. «Ты должна была выиграть дело», — произносил он беззвучно, одними губами, и от этих слов Анна просыпалась в холодном поту, с колотящимся сердцем и вкусом горечи на языке.
Теперь она лежала и смотрела, как тени на потолке медленно бледнеют, уступая место тусклому утреннему свету. Где-то внизу, в недрах дома, уже слышались приглушённые шаги — прислуга начинала свой день. Елизавета, должно быть, уже хлопочет на кухне, отдаёт распоряжения, проверяет, всё ли готово к завтраку. А сам хозяин этого места... где он? В своей спальне? В кабинете? Или уже уехал, оставив её на растерзание тишине и собственным мыслям?
Анна не знала, чего ждать от наступившего дня. Вчерашний вечер закончился его словами: «Завтра начнётся ваша настоящая жизнь». Что это значит? Что он задумал? Какие ещё испытания приготовила для неё судьба, столкнувшая её с этим человеком? Вопросы множились, и ответов не было. Только страх — липкий, осязаемый, поселившийся где-то между рёбер.
Она заставила себя подняться. Тело ныло, как после долгой болезни, но это была не физическая боль. Это была усталость души, та самая, что не лечится ни отдыхом, ни лекарствами. Анна подошла к окну, отдёрнула штору. Внизу, в саду, копошился садовник — пожилой мужчина в сером комбинезоне, подстригавший кусты. Движения его были неторопливыми, размеренными, и от этого зрелища веяло таким покоем, что Анне на миг стало невыносимо тоскливо. Она бы всё отдала за эту простую жизнь: вставать на рассвете, работать руками, чувствовать землю под ногами. Но её реальность была иной. И из этой реальности не было выхода.
Спустя час она спустилась к завтраку. В столовой было пусто. Только Елизавета неслышно скользила между кухней и столом, расставляя тарелки с едой. Анна села на своё место — то же, что и вчера, на противоположном от Ветрова конце стола — и молча принялась за остывший омлет. Аппетита не было, но она заставляла себя есть, понимая, что силы ей понадобятся. Особенно сегодня.
