Консьерж

Он отложил ручку и снова посмотрел на мониторы. Мысль, холодная и цепкая, обвила сознание, как змея. Можно ли решить проблему радикально? Старый способ, проверенный. Один несчастный случай, одна трагическая ошибка. Дом умеет хранить тайны. Он сам его этому научил. Но... нет. Радикальный способ означал бы повторение. А это — крах всего, во что он верил. Значит, нужно искать иной выход. Тонкий. Хитрый. Такой, чтобы не запачкать рук. Такой, чтобы разрушить противника, не сломав при этом себя.

Он просидел так до рассвета. Когда за окном посерело, он встал, умылся ледяной водой, тщательно выбрился, причесался. Надел свежую рубашку, туго затянул галстук, облачился в ливрею. Перчатки. Трость. Он снова был готов.

В шесть утра, как всегда, он вышел на улицу. Утро было хмурым. Низкие тучи висели над городом, цепляясь за шпили и крыши. Воздух был влажным, тяжёлым, пахло приближающейся грозой. Семён Аркадьевич встал у дверей, окинул переулок взглядом. Мусорный бак был опрокинут. Рядом, прямо на асфальте, спал Философ, подложив под голову пустую картонную коробку. Консьерж нахмурился.

— Вставай, — негромко произнёс он, подойдя к бомжу.

Философ зашевелился, открыл мутные глаза, сел. Его лицо, опухшее, с синими мешками под глазами, выражало крайнюю степень похмельного отчаяния.

— Семён Аркадьевич... — прохрипел он. — Простите... Я немного...

— Ты разговаривал вчера с незнакомцем. — Это был не вопрос, а утверждение.

Философ замер, моргая. В его взгляде мелькнул испуг.

— Я... Он просто спросил, как пройти.

— Он спрашивал обо мне.

— Не помню...

Семён Аркадьевич присел рядом с ним на корточки. Это было неожиданно и оттого пугающе. Он редко опускался до уровня собеседника.

— Ты помнишь, — произнёс консьерж тихо, но в его голосе был холод стали. — И ты расскажешь мне всё. Слово в слово. Если хочешь и дальше спать здесь, а не в обезьяннике или, не дай бог, в морге.

Философ задрожал. Он закивал, хватаясь за голову.

— Он подошёл вечером, — зашептал он. — Спросил, не знаю ли я консьержа из четырнадцатого дома. Я сказал, знаю. Спросил, что за человек. Я сказал, что вы строгий, но справедливый. Что вы тут главный. Что все вас уважают. Он усмехнулся и спросил, давно ли я вас знаю. Я сказал, лет десять. Тогда он дал мне пятьсот рублей и сказал: «Передай ему, что Платон вернулся». Но я не передал. Я побоялся.

— Почему?

— Потому что у него глаза... — Философ поёжился. — Как у человека, который уже всё решил.

Семён Аркадьевич выпрямился. Он знал такие глаза. Он сам их имел. Он достал из кармана бумажник, вынул купюру в тысячу рублей и положил на картонную коробку рядом с бомжем.

— Иди. Проспись. И больше ни с кем не разговаривай обо мне. Даже если предложат миллион.

Философ схватил деньги, пробормотал благодарности и, шатаясь, побрёл прочь. Консьерж проводил его взглядом. Что ж, ещё одна деталь встала на место. Платон Верховцев начал действовать. Собирает информацию. Ищет слабые места. Значит, и ему нужно искать. Копать. И чем глубже, тем лучше.

День начался с хлопот. В семь утра приехал грузчик с вещами нового жильца. Семён Аркадьевич встретил его у входа, проверил документы, заставил расписаться в журнале. Грузчик, молодой парень в синем комбинезоне, выгружал коробки одну за другой. Среди них были книжные, тяжёлые, перетянутые скотчем. Консьерж внимательно следил за процессом, стоя в тени колонны. Его взгляд цеплялся за каждую деталь. Коробки были подписаны маркером. «Книги. История права». «Документы. Личное». «Посуда». «Одежда. Зима». Всё это было скучно, обыденно. Но одна коробка, небольшая, без надписи, привлекла его внимание. Она была заклеена с особой тщательностью, несколькими слоями скотча, и, судя по тому, как грузчик её нёс, — тяжёлой.

— Осторожно, это ценное, — раздался сзади знакомый хриплый голос.

Семён Аркадьевич обернулся. Платон Верховцев стоял в нескольких шагах, одетый в тёмные джинсы и серую футболку. Выглядел он так, словно не спал вовсе, но в его глазах горел нехороший, лихорадочный огонь.

— Доброе утро, Семён Аркадьевич, — произнёс он, улыбнувшись той же кривой улыбкой. — Вот и мои пожитки. Надеюсь, не доставлю вам хлопот.

— Доброе утро, — сухо ответил консьерж. — Прошу соблюдать правила дома. Тишина с одиннадцати вечера до семи утра. Ремонтные работы — строго по будням с девяти до шести. Мусор выбрасывать в контейнеры, расположенные во дворе. Не оставлять личные вещи в местах общего пользования.

— Впечатляюще, — усмехнулся Платон. — Прямо устав гарнизонной службы. А как насчёт правила «не лезть в чужие жизни»? Оно у вас есть?

— Есть, — спокойно ответил Семён Аркадьевич. — И я настоятельно рекомендую вам его соблюдать.

Они посмотрели друг на друга. Взгляд консьержа был холоден, как лезвие. Взгляд Верховцева — насмешлив, но в глубине его тлело что-то тёмное.

— Я въезжаю, — сказал Платон. — Привыкайте.

Он прошёл мимо, задев консьержа плечом. Тот не пошевелился. Только пальцы, сжимавшие трость, побелели.

Остаток утра Семён Аркадьевич провёл за мониторами. Он наблюдал, как Платон обустраивается. Камера в лифте показывала, как он возит коробки, как вносит мебель. Камера на лестнице — как он разговаривает по телефону, стоя у окна. Губ не видно, но по жестам было понятно, что разговор напряжённый. Платон несколько раз провёл рукой по волосам, затем резко отключился и ударил кулаком по подоконнику. Вспыльчивый. Хорошо. Значит, им движут эмоции. А эмоции — это слабость.

В полдень Семён Аркадьевич взял свой старенький, но безупречно ухоженный «Москвич-412» цвета слоновой кости, припаркованный в гараже во дворе, и поехал в архив. Это было в районе Измайлово — старое здание с облупившейся краской и вечно запертой дверью. У него был там знакомый. Архивариус по имени Леонид Ефимович, сухонький старичок с трясущимися руками, который за скромное вознаграждение готов был предоставить доступ к любым документам.

— Семён Аркадьевич, батюшка! — всплеснул руками архивариус, увидев его на пороге. — Какими судьбами?

— Дело есть, Леонид Ефимович, — консьерж вошёл, снял перчатки. — Мне нужны сведения об одном человеке. Фамилия Верховцев. Платон Петрович. Примерно сорок — сорок пять лет. Родился, вероятно, в Ленинграде.

— Опять ваши расследования, — пробормотал архивариус, но в его голосе не было осуждения. Он получал от консьержа не только деньги, но и редкое чувство собственной значимости. — Проходите в читальный зал. Сейчас принесу.

Семён Аркадьевич сел за скрипучий стол, покрытый зелёным сукном, и стал ждать. В помещении пахло пылью и старой бумагой. Этот запах был ему знаком и даже приятен. Он напоминал о том, что у всего есть своя история. И что любую историю можно найти, если знаешь, где искать.

Через полчаса Леонид Ефимович принёс тонкую папку.

— Есть такое. Верховцев Платон Петрович, тысяча девятьсот семьдесят восьмого года рождения, город Ленинград. Отец — Верховцев Пётр Аркадьевич, тысяча девятьсот пятьдесят первого года рождения. Мать — Верховцева Марина Викторовна, тысяча девятьсот пятьдесят шестого года рождения. Отец... — архивариус замолчал, пробежав глазами по справке. — Отец умер в тысяча девятьсот девяносто третьем году. Утонул. Несчастный случай на воде.

Семён Аркадьевич взял папку. Его руки не дрожали. Он пробежал глазами по строкам. Всё было так, как он и предполагал. Пётр Верховцев. Да, теперь он вспомнил. Смуглый, жилистый человек с вечной сигаретой в зубах. Они столкнулись тогда на почве... нет, не важно. Важно другое. Теперь у этого человека есть сын. И этот сын живёт в его доме.

— А что с матерью? — спросил консьерж, не поднимая глаз.

— Умерла в две тысячи пятом. Рак.

— Братья, сёстры?

— Есть сводная сестра по матери. Проживает в Выборге. В девичестве — Соколова, в замужестве — Исакова. Вера Викторовна.

Семён Аркадьевич сделал пометку в блокноте. Сестра. Возможно, она знает больше, чем брат. Или наоборот, меньше.

— Спасибо, Леонид Ефимович. Вы очень помогли.

— Всегда пожалуйста, — улыбнулся архивариус, не сводя глаз с конверта, который Семён Аркадьевич небрежно положил на край стола.

Выйдя из архива, Семён Аркадьевич сел в машину и задумался. Итак, противник — не фантом. У него есть прошлое, семья, возможно, цели. Он приехал не случайно. Он готовился. Вопрос в том, насколько глубоко он копнул. Если он знает о том, что произошло тридцать лет назад, значит, у него есть какой-то источник. Или доказательства. Или просто подозрения и жажда мести. Нужно выяснить это. Нужно подобраться ближе. А для этого потребуется всё его искусство.

Он вернулся домой к пяти часам вечера. В холле было тихо. На вахте сидела его сменщица, Валентина Петровна, полная женщина с громким голосом, работавшая по выходным и иногда по будням, когда Семёну Аркадьевичу нужно было отлучиться. Она пила чай и смотрела сериал на маленьком экране. Заметив консьержа, она поспешно выключила телевизор.

— Ой, Семён Аркадьевич, а я уж думала, вы не придёте! — затараторила она. — Тут такое было! Этот новый, из тридцать восьмой, такой наглый! Пришёл, начал указывать, где ему что ставить! А ещё спрашивал, где вы. Я сказала, что вы по делам. Он так странно посмотрел...

— Валентина Петровна, успокойтесь. Не нужно ничего ему рассказывать.

— Да я ничего и не рассказывала! — всплеснула руками женщина. — Я вообще стараюсь с ним не разговаривать. У него глаза страшные. Как у волка.

Консьерж кивнул. Он знал эти глаза. Он уже видел их сегодня.

Поднявшись к себе, он первым делом проверил почту. На его личный ящик, который знали лишь избранные, пришло письмо от Анны Сергеевны. Она писала, что согласилась на поездку в Мариинский, но боится оставлять Гектора. Семён Аркадьевич сел за стол и сочинил ответ от имени «фонда». Он подробно описал, что пансион для животных оборудован по последнему слову, что за Гектором будет наблюдать личный ветеринар, что собаку будут выгуливать три раза в день в парке. Всё было ложью. Но ложью во спасение.

Вечером он снова вышел во двор. Ему нужно было проветрить голову. Гроза, собиравшаяся весь день, наконец-то разразилась. Первые тяжёлые капли упали на асфальт, оставляя тёмные кляксы. Потом небо раскололось, и хлынул ливень. Консьерж встал под козырьком подъезда и смотрел, как вода потоками стекает по водосточным трубам. В этом был свой ритм, своя музыка.

— Любите грозу? — раздался голос за спиной.

Он обернулся. Платон Верховцев стоял в дверях, придерживая рукой большой чёрный зонт.

— Люблю, — ответил Семён Аркадьевич. — Она очищает воздух.

— Очищает, — согласился Платон. — Но после неё всегда всплывает то, что было скрыто. Размывает могилы, знаете ли. Вымывает из земли старые секреты.

Он усмехнулся, раскрыл зонт и шагнул под дождь. Сделав несколько шагов, он обернулся.

— Кстати, у вас отличный подвал. Я слышал, там есть старинная печь. И очень толстые стены. В таких подвалах хорошо прятать то, что не должны найти.

Семён Аркадьевич промолчал. Он смотрел, как Платон уходит по переулку, и капли дождя, ударяясь о зонт, разлетались в стороны, словно не хотели к нему прикасаться. Странная мысль. Но в тот момент она показалась очень точной.

Он вернулся в свой кабинет, сел за стол и зажёг старую лампу с зелёным абажуром. Свет лёг на шахматную доску, на позицию Алехина — Капабланки. Он долго смотрел на фигуры. Затем, очень медленно, взял белого слона и передвинул его через всё поле.

Это был ход, которого противник не ожидал. Ход, который выглядел как ошибка, но на самом деле открывал дорогу к победе.

Он встал, подошёл к шкафу, открыл тайник. Стальная коробка была на месте. Он достал её, открыл. Внутри, на бархате, лежал предмет, который он не доставал уже много лет. Маленький, плоский, остро заточенный. Хирургический скальпель.

Он не собирался его использовать. Пока. Но сам факт того, что он был рядом, придавал сил. Он напоминал о том, что Семён Аркадьевич Гольдин — не просто старик в ливрее. Он — человек, который однажды уже смог переступить черту. И если понадобится, сможет снова.

Хотя... Нет. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Всё должно быть иначе. Тоньше. Умнее. Война должна закончиться не смертью, а бегством. Или крахом противника. Его нужно сломать, но не уничтожить. Показать, что связываться с этим домом — ошибка.

Он убрал коробку, сел в кресло и закрыл глаза. За окном гремел гром. Дождь хлестал по стёклам. А где-то наверху, на четвёртом этаже, в квартире номер тридцать восемь, горел свет. И в этом свете, как ему казалось, сидел человек, который ненавидел его всей душой. Человек, приехавший разрушить его мир. Но Семён Аркадьевич знал, что разрушить этот мир не так просто. Дом — это не просто стены. Дом — это люди. А люди, которых он защищал, были частью его. И он был частью их. Даже если они этого не осознавали.

Он подошёл к мониторам. На экране, передававшем картинку с камеры на четвёртом этаже, было видно, как из тридцать восьмой квартиры выходит Платон. Он снова говорил по телефону. Потом он подошёл к лестничному окну и посмотрел вниз, прямо в объектив камеры. И улыбнулся. Семён Аркадьевич почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от страха. От азарта.

Игра началась. Фигуры расставлены. Впереди — долгая партия.

Он выключил свет и остался сидеть в темноте, слушая, как дождь стирает с улиц следы уходящего дня. Завтра будет новый день. И в нём нужно будет сделать следующий ход. Очень осторожный, очень точный.

На этой странице вы можете читать онлайн книгу - "Консьерж" - это вторая глава большого романа. Полную версию книги вы можете прочитать онлайн, перейдя по ссылке в описании. Приятного чтения.Он вздохнул и закрыл глаза. В ушах звучал шум дождя. Впереди был новый день. И новые ходы в этой бесконечной партии, где цена — не победа, а выживание. Выживание его мира, его дома, его правды. Он сжал пальцы в кулак, чувствуя прохладный нефрит набалдашника. Его время ещё не пришло. Но оно обязательно придёт.

Дождь прекратился к семи утра, оставив на асфальте зеркальные лужи, в которых отражалось бледное, выцветшее небо. Семён Аркадьевич вышел из подвала в своём обычном облачении — тёмно-серая ливрея, белоснежная рубашка, галстук, перчатки, трость. Он был собран, подтянут, но внутри него, как натянутая струна, вибрировала тревога. Ночной инцидент с замком гаража не шёл из головы. Платон не просто проявлял агрессию — он перешёл к активным действиям. Попытка вскрыть гараж, где стоял автомобиль консьержа, говорила о многом. Возможно, он искал улики. Или хотел подбросить что-то. Или просто проверял реакцию. В любом случае, это было объявлением войны без правил.

Первым делом Семён Аркадьевич направился к гаражу. Он обошёл здание с тыльной стороны, стараясь ступать по сухому, чтобы не оставлять следов. У массивной металлической двери, выкрашенной в тёмно-зелёный цвет, он остановился. Замок выглядел нетронутым, но опытный глаз заметил бы лёгкие царапины вокруг замочной скважины — следы отмычки или другого инструмента. Консьерж наклонился, провёл пальцем по металлу. Царапины были свежими. Значит, Платон действительно пытался проникнуть внутрь. Но не сумел. Это давало время, но не гарантировало безопасности.

Он открыл дверь своим ключом, вошёл внутрь. В гараже пахло машинным маслом, бензином и сыростью. Его «Москвич» стоял на месте, укрытый чехлом из плотной ткани. Семён Аркадьевич подошёл к машине, проверил капот, багажник, заглянул под днище. Всё было на месте. Он выдохнул. Платон, вероятно, просто проверял, что хранится в гараже. Или искал какой-то компромат. Что ж, он ничего не нашёл.

Семён Аркадьевич решил, что гараж нужно укрепить. Он достал из ящика с инструментами новый, более сложный навесной замок с секретным механизмом, который держал на всякий случай, и заменил старый. Затем он внимательно осмотрел стены и потолок на предмет возможных точек проникновения. Вентиляционная решётка под потолком была надёжно закреплена. Окно, выходящее в переулок, забрано решёткой. Всё было в порядке. Но он знал, что покой обманчив.

Вернувшись в дом, он столкнулся в холле с Валентиной Петровной. Она как раз заступала на смену — сегодня был её день, потому что Семён Аркадьевич планировал отъехать по делам. Женщина выглядела встревоженной, теребила платок в руках.

— Семён Аркадьевич, вы слышали? — зашептала она, подойдя ближе. — Ночью кто-то лазил по двору. Я сама видела из окна! Тень какая-то мелькала у гаражей. Я чуть со страху не померла.

— Не переживайте, Валентина Петровна, — спокойно ответил консьерж. — Я всё проверил. Ничего страшного. Наверное, кошка или собака. Но на всякий случай, будьте внимательны. Если увидите что-то подозрительное, сразу звоните мне. И не выходите ночью из подъезда.

— Да я и не выхожу! — она перекрестилась. — А этот новенький... он сегодня ночью уезжал. Я слышала, как машина заводилась. И вернулся только под утро. Что ему не спится?

Семён Аркадьевич ничего не ответил. Он знал, что Платон уезжал, но то, что Валентина Петровна это заметила, было полезно. Значит, он не так осторожен, как хочет казаться. Или ему всё равно. Возможно, он хочет, чтобы за ним наблюдали. Игра на нервах.

— Вот что, Валентина Петровна, — произнёс консьерж, понизив голос. — Если этот гражданин будет пытаться с вами разговаривать, расспрашивать о жильцах или обо мне, не вступайте в беседу. Ссылайтесь на занятость. Но запоминайте каждое слово. Поняли?

— Поняла, Семён Аркадьевич, как не понять! — закивала она. — Уж я-то не промах. Я этого хлыща насквозь вижу. Глаз у него недобрый.

— Вот и хорошо. Идите, занимайтесь своими делами.

Валентина Петровна ушла, а консьерж поднялся к себе. Ему нужно было позвонить детективу. Время шло, а информация о сестре Верховцева ещё не поступила. Он достал мобильный телефон, набрал номер. На этот раз гудки были короче.

— Викентий Брониславович, это Гольдин. Есть новости?

— Есть кое-что, — раздался глуховатый голос. — Но немного. Вера Викторовна Исакова, сорок шесть лет. Живёт в Выборге, на окраине. Работает библиотекарем в районной библиотеке. Замужем, детей нет. Муж — инженер на заводе. Скромный достаток. Характер, по отзывам, замкнутый, нелюдимый. С братом почти не общается. Последний раз виделись несколько лет назад, когда она приезжала в Москву.

— Почему приезжала?

— Точно неизвестно. Похоже, на лечение. У неё проблемы с сердцем.

— Какие именно?

— Диагноз не установлен, но, по косвенным данным, — ишемия. Она стоит на учёте в кардиологическом центре. Брат ей помогает деньгами, но нерегулярно. В общем, женщина тихая, болезненная.

Семён Аркадьевич задумался. Тихая, болезненная, нелюдимая. Вряд ли она представляет угрозу. Но она может быть источником информации. Если Платон поддерживает с ней связь, то через неё можно выйти на его планы. Или наоборот — использовать её как слабое место. Не для шантажа, нет. Для понимания.

— Мне нужны подробности. Адрес, место работы, распорядок дня. И любые сведения о её контактах с Верховцевым Платоном за последние полгода. Сможете?

— Смогу. Но это займёт время. Дня четыре.

— Пусть будет четыре. Но не больше. И ещё: проверьте, не брал ли Верховцев в последнее время крупные суммы в долг, не оформлял ли кредиты. Меня интересует его финансовое положение.

— Принято. Аванс?

— Курьер привезёт завтра.

Он отключился. Деньги он снова передаст через Зою Павловну. Или через другого посредника. У него были проверенные каналы.

Остаток дня прошёл в рутине. Семён Аркадьевич принял отчёт у сантехника, который чинил трубу в подвале, переговорил с электриком, проверил счётчики. Всё это помогало ему сохранять ясность мысли. Он любил порядок, а работа руками, пусть даже мелкими делами, упорядочивала хаос внутри.

Около шести вечера, когда он сидел за столом и переписывал показания, в дверь постучали. Стук был негромкий, но настойчивый. Семён Аркадьевич поднял голову. Он не ждал гостей.

— Войдите, — произнёс он.

Дверь открылась, и в кабинет вошла Наталья Андреевна. Вид у неё был смущённый, но решительный. В руках она держала небольшой свёрток.

— Простите за вторжение, Семён Аркадьевич, — сказала она, прикрывая за собой дверь. — Я на минутку.

— Прошу, — консьерж встал, указал на стул. — Присаживайтесь.

Она села на краешек, положив свёрток на колени. Некоторое время молчала, словно собираясь с мыслями.

— Я хотела вас поблагодарить, — наконец произнесла она, подняв глаза. — За тот чай. И за... — она запнулась. — Вы всегда так внимательны ко всем. Это редкость в наше время.

Семён Аркадьевич смотрел на неё спокойно, без удивления. Он знал, что однажды она придёт. Знал, что тот анонимный подарок — билеты в театр — не останется незамеченным. Женщина не глупа, она могла догадаться.

— Внимательность — часть моей работы, — ответил он нейтрально.

— Нет, — она покачала головой. — Это больше, чем работа. Вы... вы как будто видите то, чего не видят другие. Знаете, о чём люди молчат. И не осуждаете. Вы помогаете. Даже когда вас не просят.

Она протянула ему свёрток.

— Это вам. От нашей семьи. Просто знак благодарности. Откройте.

Семён Аркадьевич взял свёрток. Бумага была плотной, дорогой. Внутри оказалась бутылка хорошего коньяка и маленькая картонная коробочка. В ней — изящная перьевая ручка с золотым пером.

— Это от Константина? — спросил он.

— Нет, — она улыбнулась грустно. — Это от меня и Милочки. Константин... он занят. Вы же знаете.

Консьерж кивнул. Он знал. Знал, что Мягков почти не бывает дома, что Наталья Андреевна одинока, что девочка тянется к отцу, но получает лишь редкие, скупые знаки внимания. Он поставил подарки на стол.

— Благодарю. Это очень щедро. Но не стоило.

— Стоило, — она поднялась. — И ещё... Семён Аркадьевич, я хочу спросить. Вы ведь знаете о моём муже? О том, что он... что у него кто-то есть.

Вопрос повис в воздухе. В комнате стало тихо, слышно было лишь далёкий шум лифта.

— Я знаю, что у каждого человека есть свои тайны, — ответил консьерж, не отводя взгляда. — И я не вправе вмешиваться в вашу семейную жизнь. Но я всегда на стороне тех, кому больно.

Наталья Андреевна опустила глаза. В её лице промелькнула тень.

— Я не знаю, что делать, — прошептала она. — У нас дочь. И я всё ещё... я всё ещё его люблю. Или думаю, что люблю. Но он так далеко. Он даже не замечает, как я стараюсь.

Семён Аркадьевич молчал. Он не был психологом, но он был наблюдателем. И он знал, что сейчас ей не нужны советы. Ей нужно было выговориться.

— Позвольте дать вам один совет, — произнёс он наконец. — Не пытайтесь удержать того, кто уходит. Вместо этого вспомните, кто вы есть без него. Сходите в театр. Подышите воздухом. Позвольте себе почувствовать себя женщиной, а не только женой и матерью. И тогда вы поймёте, чего хотите на самом деле.

Она подняла на него удивлённый взгляд. В её глазах блеснули слёзы.

— Вы правы, — тихо сказала она. — Вы всегда правы. Спасибо вам.

Она вышла, а Семён Аркадьевич ещё долго сидел в кресле, глядя на подарки. Коньяк он уберёт в шкаф, а ручку, возможно, использует. Она была красивой. И напоминала ему о том, что даже в самые тёмные времена люди способны на благодарность.

Наступил вечер. Стемнело рано — тучи снова затянули небо. Консьерж стоял у окна в кабинете и смотрел на улицу. Платон не появлялся. Его серая «Ауди» стояла у ворот, но самого хозяина не было видно. Семён Аркадьевич знал, что тот, вероятно, дома, наблюдает, ждёт. Или готовится к новому шагу.

Он решил, что пора действовать. Сегодня ночью, когда дом уснёт, он попробует установить прослушку в вентиляционную шахту, ведущую в квартиру тридцать восемь. Это был риск, но риск оправданный. У него был план. Он знал, что в квартире есть вентиляционное отверстие в кухне, соединённое с общим каналом, выходящим на технический этаж. Доступ к этому каналу был через люк на чердаке. Нужно было лишь подняться туда незаметно.

Он дождался полуночи. Дом затих, лишь где-то наверху капала вода из крана — старые трубы всегда давали о себе знать. Семён Аркадьевич надел тёмную куртку, взял фонарик с красным светом, чтобы не демаскировать себя, и маленькую сумку с инструментами. В сумке лежал диктофон с выносным микрофоном, моток тонкой проволоки и изолента.

Он вышел из подвала, поднялся по чёрной лестнице на пятый этаж, оттуда — на техническую площадку. Люк на чердак был закрыт, но у него был ключ. Открыв его, он проскользнул внутрь. Чердак встретил его запахом пыли, голубиного помёта и старого дерева. Он двигался медленно, ступая по балкам, стараясь не шуметь. Вентиляционные короба тянулись вдоль стен, как металлические змеи. Он знал их расположение наизусть.

Через двадцать минут он добрался до шахты, ведущей в квартиру тридцать восемь. Присел, прислушался. Снизу не доносилось ни звука. Он вытащил из сумки диктофон, закрепил микрофон на конце гибкого прута и осторожно опустил его в шахту. Прут медленно скользнул вниз, пока не упёрся в решётку. Семён Аркадьевич зафиксировал его, закрепил изолентой к стенке короба. Теперь микрофон был в нескольких сантиметрах от вентиляционного отверстия на кухне Платона. Диктофон он прикрепил тут же, на чердаке, спрятав за старым коробом. Проверил уровень сигнала — всё работало.