Майор. Назад в СССР. Часть 2. Книга 17

Майор. Назад в СССР. Часть 2. Книга 17

Глава 1. Пункт назначения

Первый том тут.

Риск был очевиден. Последствия — тоже. Доверять Володе весьма сомнительно, но разве у меня был выбор?

— Согласен, — уверенно сказал я. — Ты поможешь мне с перелетом, доставишь в Берген. А я помогу тебе с оформлением нужных документов. Через моего начальника в Москве. У него есть такие возможности, но как ты понимаешь, это не так просто и не сразу. Сначала мне нужно вернуться обратно.

Володя усмехнулся, сплюнул в сторону. Скривился в ухмылке, затем медленно протянул мне ладонь.

— Смотри, капитан. Если обманешь — я тебя и в Норвегии найду.

— Ты не о том думаешь. Сосредоточься на том, чтобы долго не копаться и вылететь вовремя. Посмотрим, какой ты специалист.

— А ты, я смотрю, за словом в карман не лезешь, да? Это хорошо! Тогда по рукам!

Мы пожали руки. Ладонь у него была жесткая, сухая. Сильная. Он сжал мою ладонь так, что у другого хрустнули бы суставы, но не у меня. Знал я, как нужно держать руку в таких ситуациях. А силы у меня было предостаточно.

— Готовь самолет, — сказал я. — Мне нужно позвонить в Москву. Телефон есть?

— Телефон в главном здании, — он кивнул в сторону открытой двери в ангар. — Вроде бы межгород тоже работает, но это старая информация. На месте разберешься. Время у тебя есть. Да, кстати…

Он заглянул в салон самолета, вытащил оттуда шоколадку в красной обёртке. Повертел в руках и протянул мне.

— Это тебе валюта. Сладкая. Для того чтобы телефон работал.

Намек был предельно понятен. Шоколад предназначался для лиц женского пола, отвечающих за работоспособность средства связи.

Я двинулся в указанном направлении. Пересек разгрузочную площадку, затем вторую. Вошел в здание, с помощью удостоверения прошел без проблем. Отыскал телефон на втором этаже, как я и предполагал, у женщин. Задобрить их шоколадкой было несложно. Мне даже выделили отдельное крошечное помещение.

Оставшись в тишине, я снял трубку и быстро набрал номер генерал-майора Хорева. Соединяли неестественно долго, минуту точно. Я слушал гудки и смотрел на свои ботинки, запачканные маслом. По-хорошему, одежду нужно было бы сменить — мой потрепанный полярный комбинезон, местами даже в порезах и пятнах грязи — не самая лучшая одежда, особенно для того, чтобы лететь в ней в другую страну. Думаю, у Володи на этот счет что-нибудь найдется.

— Громов? — голос Хорева был взволнованным. — Докладывай.

— Товарищ генерал, я нашел способ добраться до Норвегии. Это вроде как… частный самолет. Отлет через час.

— Это как? — Хорев помолчал пару секунд. — Контрабандисты, что ли?

Как все это выглядело для него — понятно. Чем дальше, тем больше нарушений. Наверняка он уже начал жалеть о том, что дал мне добро. Так-то этим делом могло заняться КГБ, а не я. Но тут уже было личное — мне нужно было понять, на кой черт я сдался Беркутову? Почему я? Зачем? Какова причина?

— Вроде того… пилот бывший военный, ветеран Афганистана. Ему нужна помощь с документами. Я обещал содействие через вас.

— Не нравится мне все это, Максим! Это рискованно! Очень рискованно, и к тому же необоснованно! Да и хрен с этим Беркутовым, пусть бежит! Свидетели есть, материалы тоже. Если Беркутова возьмут норвежцы — ты тоже под ударом. Понимаешь? Дипломатического прикрытия у тебя нет и я ничем не смогу тебе помочь. Меня просто не поймут, если я подниму этот вопрос на верхушке.

— Я понимаю, товарищ генерал. Но прошу заметить, все мои операции всегда рискованные. Вы же знаете. Афганистан, Пакистан, Сирия. Вспомните, куда только не заносила меня судьба!

— Знаю. Ты мой лучший человек, без сомнений. Потому и даю добро. Будь это кто другой, я бы не согласился на такую авантюру. Но, Громов… — тут он выдержал паузу. — Если что-то пойдет не так — ты там сам по себе. Нелегал. Тебя никто не знает. Ты понял, что я хочу до тебя донести?

— Понял, товарищ генерал.

— Хорошо. И еще…

— Слушаю.

— Береги себя. Я прекрасно понимаю — то, что произошло в Арктике, заставило тебя идти дальше. Раз так, значит, на то есть веская причина. А ты мне нужен живым и здоровым. Не геройствуй без нужды.

— Принято к исполнению.

Я повесил трубку. Рука дрожала — от напряжения, от усталости и, наверное, еще потому, что мне не терпелось поскорее взяться за дело и довести его до конца. Я торопливо вернулся в ангар. Володя уже заканчивал загрузку и предполетную подготовку.

— Через пятнадцать минут вылетаем. Добро?

Я кивнул.

— Принеси-ка вон ту канистру. Ага, эту. Блестящую.

Я подал ему канистру с маслом. Он залил, вытер руки ветошью. Запустил двигатель — тот взревел, ангар наполнился грохотом. Я сел в правое кресло, пристегнулся. Володя занял место пилота, надел наушники и знаками показал, чтобы я сделал то же самое. Затем связался с диспетчером — последовал малопонятный для меня диалог.

Получив разрешение, он начал выруливать. Самолет уверенно выкатился из ангара, покатился по расчищенной от снега полосе. В свете фар мелькнул какой-то забор, потом деревья. Какие-то небольшие постройки.

— Взлетаем. Держись.

Моторы взревели, самолет рванулся вперед, оторвался от земли. Меня вжало в кресло. Я глядел, как оставшиеся справа огни Архангельска постепенно тают внизу, постепенно пропадая из вида.

Мы летели на запад. Первый час сидели молча. Мерно гудел двигатель, стрелки приборов дрожали. Я смотрел на разложенную карту — скоро должна была начаться граница с Финляндией.

— Слушай, а как ты там сказал твоя фамилия? Громов? — вдруг спросил Володя. Голос его звучал в наушниках.

— Да. А что?

— Тот самый? Который Калугина? Ну, того!

— Слышал о таком?

Он усмехнулся — резко, с вызовом.

— А я-то думал, ты постарше будешь. И выше ростом. Раздули легенду, только каждый раз кто-то все больше приукрашивает эту историю.

— Не в росте дело, — сказал я, чувствуя, как внутри появляются первые признаки раздражения. Тот факт, что он решил меня задеть, я почувствовал сразу. — И не в возрасте.

— А в чем?

— В поступках. В ответственности. В том, как ты выполняешь свою работу.

Он помолчал, потом спросил с издевкой:

— А много ты ли заданий выполнил, капитан? На опытного воина ты не сильно похож. Пиджак, с удачей, а? Или тебя просто везде носит, как щепку по течению?

Я медленно повернул к нему голову, посмотрел прямо в глаза. На лице у него застыла легкая ухмылка.

— Достаточно. Достаточно для того, чтобы ты сейчас вез меня в Норвегию, а не сидел в каком-нибудь КПЗ. Контрабанда, она ведь такая. Сообщить куда нужно – несложно. Ну, думаю, ты понимаешь. А вообще, смотри на приборы, и не рассуждай о том, что тебя никак не касается. Ясно?

Он стиснул зубы, перестал ухмыляться. Отвернулся.

Я видел, как напряглись его плечи, как побелели костяшки на штурвале. На несколько минут в кабине повисла тяжелая, мрачная тишина.

Мы пролетели границу через час. Внизу проплыл поселок, потом снова лес. Огни — редкие, тусклые.

— Финляндия, — сказал Володя, уже спокойнее. — Через два часа будем в Рованиеми.

Я молча кивнул.

Он снова заговорил, наверное, скучно стало. На этот раз без издевки, скорее, задумчиво.

— Знаешь, капитан, я ведь не всегда был контрабандистом. Летал на Ми-24 в Афгане. Три года. Вывозил раненых, прикрывал колонны, ходил на штурмовки. Под Мазари-Шарифом в восемьдесят втором меня сбили — еле дополз до своих. В госпитале три месяца провалялся.

— Многие летали. Многие воевали.

— Не многие видели то, что видел я, — голос его стал тише. — У летчиков – отдельная песня. Однажды мы везли груз. Закрытые ящики, охрана, сопровождение — целая спецгруппа. Мне сказали — не смотреть, не спрашивать. Но один ящик вскрылся при посадке. Тряхнуло сильно. И я увидел…

Он замолчал. Пауза затянулась.

— Что увидел?

— Да-а, так… неважно. Важно, что после этого меня хотели убрать со службы. Ну и убрали. С военной карьерой было покончено, не прошло и двух месяцев. Гражданская авиация — тоже недолго. Слишком много вопросов задавал, слишком много спорил с начальством. Вот и стал тем, кем стал.

— И теперь хочешь в Норвегию?

— Хочу покоя. И чтобы жена была рядом. Там у нее родня. Примут без проблем.

Я не ответил. Чужую боль трогать не стоит. Тем более, когда у самого внутри все кипит. Да и меня это никак не касалось.

В Рованиеми мы сели через два часа. Посадка была мягкой — Володя умел сажать свою машину так, чтобы вопросов не возникало. Полевой аэродром, подсветка — пара прожекторов, вышка.

— Заправка, — сказал он. — И дальше.

К самолету подъехала машина с цистерной — старый «Форд», скрипучий, с проржавевшими боками. Двое финнов в комбинезонах начали заправку. Я сидел в кабине, смотрел на них.

Вдруг к машине подошел третий — в штатском, с кожаным планшетом в руках, в длинном пальто. Он что-то сказал заправщикам, те отошли. Финн направился к самолету.

— Проверка, — тихо сказал Володя, заметив его появление. — Ничего, бывает. Сиди молча. Все решим.

Человек поднялся по трапу, постучал в дверь кабины. Володя открыл.

— Документы, — сказал финн по-английски. — Проверка!

Поднявшись с места пилота, Володя вышел к нему. Прикрыл дверь. Минуты три они беседовали. Спокойно, без криков.

Затем он вернулся один. Финн покинул самолет.

— Пронесло. Бывало и хуже.

— Что бывает?

— А сам-то как думаешь? Арестовывают. Штрафуют. Самолет отбирают. Поэтому я и хочу уйти. Надоело бегать.

***

Мы взлетели через полчаса.

До Бергена летели еще три часа. Погода была хорошая, без турбулентности. Луна светила сквозь облака, реки внизу блестели.

— Ты это, извини меня за резкость. Я когда тебя цеплять начал… ну, в общем, у меня это как-то само по себе получается. В качестве компенсации, возьми! — сказал Володя, протягивая мне тонкую пачку норвежских крон. — Пятьсот. На такси. Ну и перекусить.

Это было неожиданно. Но крайне полезно. Ведь о деньгах я не позаботился.

— Спасибо.

— Не за что. Вижу, что дело у тебя серьезное.

При подлете к Бергену Володя постепенно начал снижаться.

— Это запасной аэродром, — сказал он. — Частный. У норвежцев тут свои правила.

Как же мне это было знакомо. Из моей прошлой жизни.

Далее последовала двусторонняя связь на норвежском. Володя знал его достаточно хорошо.

Самолет пошел на посадку. Я уже видел огни полосы, но когда до земли оставалось метров двадцать, что-то щелкнуло в двигателе. Тяга резко упала. Самолет вздрогнул, зарыскал в воздухе.

— Черт! — резко крикнул Володя, хватаясь за штурвал.

Он пытался удержать машину, дал газ, но двигатель почему-то не справлялся. Стрелка тахометра падала, вибрация нарастала.

— Не дотянем до полосы! — прорычал тот. На лбу выступили капельки пота.

— Что нужно делать?

— Держись!

Он направил самолет в поле — туда, где за огнями аэропорта чернела пустота. Перед нами мелькнула сухая трава, потом сильный удар, затем целая серия толчков. Сильный скрип и треск. Почти сразу последовал сильный удар, от которого я ударился головой о боковое стекло и, кажется, лишился сознания.

Очнулся я от боли в плече. В кабине было темно, пахло бензином и гарью. Ремни врезались в грудь. Я отстегнулся, толкнул дверь локтем — она поддалась с трудом.

— Живой? — громко спросил Володя откуда-то из салона. Голос его дрожал.

— Живой. Ты как?

— Цел. Вылезай.

Мы выбрались из пострадавшего самолета. Поле было пустынным, вдалеке горели огни аэропорта. Сзади, из леса, тянуло сыростью. Самолет лежал, накренившись на бок, шасси повреждено.

— Все, дальше я сам. Раз так получилось, то лучше лишний раз не светиться. Иди к шоссе, сразу за аэропортом! — сказал Володя. — Там поймаешь машину. Ну, разберешься, как-нибудь. Только удостоверением лишний раз не свети! А то будут проблемы! Я останусь тут. Встречу норвежцев. Скажу, что был отказ двигателя. Меня не тронут.

Я кивнул, пожал ему руку.

— Спасибо, Володя.

— Не за что. Иди, капитан. Удачи тебе. Еще увидимся!

Я торопливо пошел к шоссе, пригибаясь, стараясь не шуметь. Переодеться мне не удалось, на мне по-прежнему был все тот же полярный комбинезон. Пока темно — нормально, сойдет.

Трава была сухой, колючей, хрустела под ногами. Снега было мало, да и тот старый. Через десять минут я вышел на дорогу. Аэропорт оказался справа от меня. Двинулся к нему.

Машины проезжали редко. Я стоял на обочине, подняв руку. Ветер дул в лицо, ледяной, с моря. Наконец остановился старенький «Мерседес» серого цвета. Это не таксист, скорее, попутка. Нормально, сойдет.

— Берген? — спросил я водителя, показывая пальцем на развернутую карту.

— Яа, — с акцентом ответил он. — Русский? Садись.

Я сел. Хорошо, что вообще остановился. Мы тронулись с места.

Норвегия в декабре встретила меня серым небом и мокрым снегом. Дорога петляла между скалами и фьордами. Внизу, в долинах, горели огни домов. Чайки кричали над обрывами — дико, надрывно. Фьорды частично стояли в тумане, скалы обрывались в темную, почти черную воду. Казалось, если водитель на резком повороте не справится с управлением, то мы упадем в бездну.

Водитель почти все время молчал. То ли ему было все равно, то ли ждал, пока я первым начну беседу. А может, у них тут так принято. Я как-то в Норвегии раньше не бывал, обычаев не знаю. Молча смотрел в окно и думал о том, где искать Беркутова, если его не окажется на явочной квартире. И о том, что я с ним сделаю, когда найду. С предателями разговор короткий. Но он непременно нужен.

Через часа два мы въехали в Фёрде.

Я попросил остановить машину. Кое-как расплатился с водителем, вышел. Нашел другое такси — желтое, с шашкой как у нас, с сигаретной вонью в салоне.

— Хафстадвеген сто четырнадцать, — сказал я по-английски.

Таксист кивнул.

Выехали. Дома стояли скученно, улицы в ночное время были пустынны. Хафстадвеген оказался окраинной улицей с частными домами — деревянными, аккуратными, с палисадниками и покосившимися заборами.

— Останови здесь, — сказал я таксисту, когда мы подъехали к дому 114.

Расплатился, вышел.

Дом был двухэтажным, с темной черепицей и палисадником. Окна не горели. Но дверь была приоткрыта сантиметров на пять.

Я достал пистолет — тот самый «Макаров», который еще в бункере на острове Рудольфа отобрал у Саблина. Патронов — восемь. Проверил предохранитель. Сердце колотилось, но руки не дрожали.

Толкнул дверь.

Внутри пахло пылью, холодом и кофе. На вешалке висело пальто — дорогое, темно-синее.

Я прошел в гостиную. Пусто. На столе — пустая пепельница, чашка с остатками кофе. На кухне — бутылка коньяка, наполовину пустая, и один бокал.

На лестнице что-то скрипнуло.

Я замер, прижался к стене. Пистолет — на изготовку. Сердце билось так, что, казалось, его слышно во всем доме.

Шаг. Второй.

Я поднялся на второй этаж. В конце коридора горел свет — тусклый, желтый, из-под двери.

Толкнул дверь ногой.

Беркутов сидел в кресле, спиной ко мне. Перед ним стоял столик, на столике — бутылка коньяка, два бокала. Один — пустой, другой — наполовину полный.

— Входи, Громов, — сказал он, чуть повернув голову. Голос его был спокойным, усталым. — Я знал, что ты появишься! Чувствовал!

Я поднял пистолет, нацелился ему в затылок. Медленно вошел в комнату.

— Почему не ушел? — спросил я. — У тебя было много времени. В возможностях ты не ограничен. Почему?

— А! Не было смысла, — он повернулся, и я увидел его лицо — усталое, с мешками под глазами, с сединой в волосах, которой раньше не замечал. — Прототипа нет. Свинцов, раз уж ты здесь, попросту сдал меня. Да? КГБ скоро будет наступать на пятки. Американцыбросили. Мне некуда бежать, несмотря на все, что у меня есть. Я хотя и влиятельный человек, но далеко не Калугин. Своей виллы в Португалии у меня нет.

— И что, ты решил сдаться?

— Нет. Не решил. А вот сначала поговорить с тобой стоит. Садись.

Я не сел. Пистолет держал наготове, палец на спусковом крючке.

— Говори!

— Твой отец… — Беркутов взял бокал, отпил коньяк. Я видел, как дрогнула его рука. — Сейчас он был единственным, кто не боялся ситуации, в которой оказался. Не боялся меня. Я уважал его.

— Это я уже знаю. Ты мне другое расскажи.

— Слушай... ты ведь не знаешь главного, — он поставил бокал, посмотрел мне в глаза. — Я хотел не просто уничтожить тебя. Я хотел заставить его выйти из тени. Чтобы он увидел, как его сын умирает.

— Зачем? Что я тебе сделал?

— Ты? — яростно взвился он, посмотрев на меня злым взглядом. — Ты убил моего сына!

Глава 2. Не отступать и не сдаваться!

Слова Беркутова меня ошеломили. Что тут добавишь?

Более того, такого обвинения я совершенно не ожидал. Конечно, я допускал мысль, что за все время службы в разведке я где-то затронул его интересы. Хорошо затронул. Но чтобы так…

Тем не менее, я не дрогнул и вообще никак не показал, что его слова меня как-то зацепили. Пистолет по-прежнему смотрел ему в голову, палец был на спусковом крючке.

Я смотрел на этого человека и не понимал его.

— Твоего сына? — переспросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри шла борьба с самим собой. — У тебя есть сын?

— Был, — горько усмехнулся он. Отпил ещё коньяка из стакана, скривился. Снова посмотрел на меня хмурым взглядом. Глаза его блестели, что плохо вязалось с реальностью. — Был, пока ты его не прикончил. В Пакистане. В том самом лагере смерти, где готовили душманов. Ты его убил. Его и американского военного советника, Вильямса!

Мне даже память напрягать не пришлось, все мгновенно встало на свои места.

Пакистан. Лагерь смерти. Больше года назад. Тогда я случайно оказался в горах Пакистана, где советских военнопленных, вопреки всем правилам, использовали как кукол. На них испытывали оружие, средства защиты, вели охоту стрелки. Но чаще всего кукол использовали для поединков, либо друг с другом, либо против прибывших наемников. Там же я случайно встретил пропавшего без вести больше полугода назад где-то в горах Афганистана майора КГБ по фамилии Кикоть.

Это была серьезная тренировочная база, естественно под патронажем ЦРУ, где усердно готовили диверсантов и бойцов для самых разных задач. Там же был и мой злейший враг – Джон Вильямс. Судьба не раз сводила нас вместе, но в тот раз мне пришлось поставить точку. Я ликвидировал и его, и бывшего бойца группы «Зет» прапорщика Иванова с позывным Урду. Это что же, выходит, он и есть сын Беркутова? Или я не туда подумал?

— Иванов? — напрямую спросил я у Беркутова. — Урду?! Да ну, как это так? У тебя же другая фамилия. Не может быть… ты что, запихнул своего сына туда, где мы чуть ли не каждую неделю лезли под пули моджахедов? Группа «Зет» всегда получала самые сложные боевые задачи. Что-то не верится, что ты мог позволить своему сыну в таком подразделении.

— Ты забрал у меня единственного сына! Разве я должен тебе что-то доказывать? — он кивнул на стол. — Возьми фото, если ты так ничего и не понял.

Я не стал опускать пистолет — Беркутов хотя и не выглядел опасным в данный момент, кто знает, что в его голове?!

Быстро приняв решение, сделав шаг к столу, я взял оттуда сложенную пополам фотографию. Развернув ее в вытянутой руке, я тут же убедился в своей же догадке.

Да, это прапорщик Иванов. Тот самый Урду. Боец, что проливал с нами пот и кровь, а потом неожиданно переметнулся на сторону врага. Сначала к продажному генералу КГБ Калугину под крыло, а затем и к американцу Вильямсу. Ну, с таким папашей как Беркутов, это неудивительно. Не удивлюсь, если он и руководил такими перемещениями. Какой отец, такой и сын. Однако здесь он был моложе, гладко выбритый и с другой стрижкой.

Одного я не понимал: как Урду вообще попал в «Зет», учитывая столь высокий риск? Что это за странная инициатива?

Я снова взглянул на фото.

Точно, Урду. С короткой стрижкой, с автоматом Калашникова, в советской «Афганке», жилете-разгрузке. Фотография тех лет, когда Иванов ещё был своим, возможно, до того, как нас собрал воедино майор Игнатьев. Если, конечно, он вообще когда-либо был своим.

Снимок явно был сделан где-то в горах — на заднем плане большие армейские палатки, пыльная бронетехника, бараки. И все же я узнал эти глаза — холодные, дерзкие. У него всегда было такое выражение лица, будто ему в нос постоянно лезет тонкий, но вместе с тем мерзкий неприятный запах. Если бы кто-то увидел его в первый раз, он был бы того же мнения.

— Моя фамилия по матери, — глава НИИ «Гроза» чуть усмехнулся, но в этой горькой усмешке не было веселья. Только боль и сдерживаемая ненависть. — Беркутов – это рабочая фамилия. Псевдоним. Для прикрытия. КГБ это знает и не возражало. А по отцу Урду — Иванов. Я походатайствовал, чтобы он пошел в армию, в штаб САВО, но ему там было тесно. Затем он втайне от меня перешёл в разведку, почти сразу попав в группу «Зет». К НИИ, которым я руководил, он не имел никакого отношения, хотя я уговаривал. Но у него были свои планы… и все у него было хорошо, пока не появился ты!

— Да, я его хорошо помню, — сказал я, чувствуя, как внутри медленно закипает злость. — Он пробыл в группе недолго. После очередного задания он куда-то пропал, а потом выяснилось, что он ушел к Калугину. Я уже тогда знал, что ничем хорошим эта история не закончится. Урду стал предателем, ничем не лучше тех, против кого же сам и боролся. Впрочем, его служба с нами — это все сплошная показуха. Но дальше ещё интереснее, он продался американцам. Полагаю, по твоей наводке?

— Он стал тем, кем хотел стать, — голос Беркутова сорвался на хрип, потом снова окреп. — Он так же, как и я, считал, что нынешний СССР скоро развалится. Что дальше нужно что-то менять в самом руководстве, ориентироваться на развитую Америку. Союз застрял в шестидесятых годах, в то время как остальной мир развивался. Сын разделял мою точку зрения, тоже хотел быть на правильной стороне истории. А потом ты его застрелил. Вместе с Джоном Вильямсом. В том проклятом лагере, в пакистанских горах…

В голове вставала картина той операции. Ночь, шумиха, бегство на пикапах, автоматные очереди. Я его пристрелил прямо там, в штабе. Он был опасен, непредсказуем. Общеизвестный факт — предатели долго не живут. И я нисколько не жалею о содеянном.

— Он был вооружен, — сказал я. — Я — нет. Он выбрал свою судьбу.

— Какая разница? — Беркутов дернулся, едва не опрокинув столик ногой. Коньяк разлился по полу, бокал звякнул о бутылку. — Он был моим сыном! Единственным! И ты его забрал!

Я не двинулся. Мой пистолет по-прежнему смотрел ему в грудь. Палец на спуске.

— Теперь понимаешь? — он тяжело дышал, взгляд его стал другим. Глаза теперь горели бешенством. — Ты, Громов, наверное, задаешься вопросом, зачем я притащил тебя в Арктику? Нет, просто убить тебя было бы слишком просто. Я хотел уничтожить твою репутацию, показать, что даже такой герой, как ты, с наградами и благодарностями может сломаться. Я хотел сделать так, чтобы твои же коллеги отвернулись от тебя. Чтобы на службе тебя списали как отработанный материал. Чтобы стыдились. Для всех ты стал бы сумасшедшим, который своими руками расстрелял не только спасательную экспедицию, но и тех ученых и инженеров, что были на острове Рудольфа. Я хотел, чтобы ты мучился каждый день. И расчет был верным, если бы не эти дураки – Осипов и Бауманов… Они не смогли довести дело до конца, сломались раньше!

— Ясно. Дерьмовый план. А что касается твоего сына, то ничего удивительного, что он закончил как собака. Черт, даже собаку оскорблять не хочется, поскольку это преданное животное. Он сам выбрал свою судьбу, — заявил я. — Как и ты. Думаешь, ты сможешь сбежать в Америку?

— Молчи! — он замахал руками, словно отгонял мух, которых тут не было и быть не могло, учитывая время года.

— Я знаю, что такое война, — ответил я. — И знаю, что предателей не жалеют. Никогда.

Беркутов вдруг успокоился. Причем как-то слишком быстро. Сел обратно в кресло, положил руки на подлокотники. Дыхание его выровнялось. Он смотрел на меня спокойно, почти равнодушно.

— Да, в этом ты прав, — сказал он тихо, глядя перед собой в пустоту. — Предателей не жалеют. Поэтому я и решил действовать иначе. Я не стал тебя убивать сразу. Помнишь ту историю с упавшим спутником? Скандал в штабе, когда якобы данные попали к американцам? Это я организовал. Через подставных лиц. И то время, после ликвидации Калугина в Португалии — по моей наводке тебя начали проверять. ТЫ ведь так и не понял, почему тебя сняли с должности начальника Спектра, да? А Сирия? Думаешь, откуда ЦРУ получало информацию о тебе?

— Вот, значит, кто дергал за ниточки, да? А что же сам Калугин? — спросил я. — Ты был в его окружении?