По ту сторону смерти

Тэль покорно кивнула и убрала сюрикены. Улыбка сошла с её лица так же быстро, как и появилась. К переменчивому настроению Ламии ещё надо было привыкнуть. Демоница вводила её в ступор.

Неуверенный шаг — и она рухнула на песок. Песок обжёг лицо.

Повтор.

Ещё.

Ещё.

— Не подумала шагать со здоровой ноги? — Ламия рывком подняла её в очередной раз и прищурилась, увидев, что на лице Тэль не появилось и проблеска боли.

— Тогда мне нужно будет перенести вес на больную в следующий шаг, а она не гнется так, как нужно.

— Не гнется — разработай.

— Какая ты умная, Ламия. Думаешь, я не пыталась?

— Раз результата не видно — значит, нет.

Ламия резко замолчала, ухмыльнувшись. Она ждала, когда же в Тэль вспыхнет злость, та самая, что не даст ей сгинуть. Но подопечная лишь отвела взгляд, поджав губы.

— Поменьше жалости к себе и все получится, — буркнула демоница и залезла на бревно.

Пройдя его в четыре длинных, но грациозных шага, она даже не покачнулась.

И, встав с другой стороны помоста, подозвала Тэль к себе кивком.

Тэль упала тридцать четыре раза. На тридцать пятый — она закричала во все горло, пытаясь оторваться от земли. Не просто закричала. Она завыла, глухо, надрывисто из самой утробы. Это был не крик боли, а отчаяния, молитва без слов.

— Хватит... — прокричала она в песок, не зная, к кому обращается — к себе, к Ламии или к Богу, которого давно ненавидела.

Бедро невыносимо жгло, и она уже не могла сконцентрироваться ни на чем, кроме боли. Её тело дрожало, как у пойманного зверя, но внутри было тихо, как перед смертью.

Эта боль была неприятной, неосознанной, не такой, что обычно дарила ей спокойствие. Эта раздирала её изнутри, лишая сил.

«Ты ничего не стоишь. Никогда не стоила».

«Ты здесь и продолжаешь дышать. Тебе дали шанс начать всё сначала. Значит, ещё рано умирать».

В её голове боролись две Тэльеры — та, что сдалась и та, что хотела бороться.

Лицо покрывали синяки.

Кровь застилала глаза.

Руки не слушались, сил не осталось.

Она лежала лицом в песок и дрожала.

— «Вставай, — прозвучал в памяти голос кого-то, чье имя она не могла вспомнить. — Или с тебя хватит, хромая стерва?»

Тэль встала, сжав челюсти и села на нижние ступени. Молча закурила, не обращая внимания на капающую кровь с подбородка.

— «Тронешь меня ещё раз, и я убью тебя во сне, — прохрипела она. — Запомнил?».

— «Ты сама виновата в том, что с тобой происходит. Сама виновата. Я тебе говорил валить отсюда. Ты слабая и никчёмная, — мужчина засмеялся. — Ты портишь нашу репутацию, а я этого не позволю, — добавил он и ушёл.

Свет погас.

Всё тело горело огнем, ни одна мышца не слушалась.

Жара не давала крови остановиться.

«Ещё минутку. Дайте мне ещё минутку. Я докажу, я справлюсь».

Наконец, спустя, казалось бы, вечность — дрожь прекратилась.

Тэль взревела, собрав последние крупицы силы, и оттолкнулась от земли.

— ДАВАЙ ЖЕ, СУКА! ХВАТИТ СЕБЯ ЖАЛЕТЬ! — зарычала она и поднялась сначала на колени, а потом и на ноги, вызвав у Ламии смешок.

Каждое движение давалось с усилием, будто она поднимала с земли не тело, а обломки собственной воли.

Но она встала. Живая. Сломанная, но гордая.

Она прошла бревно, шагнув со здоровой ноги. Когда ей пришлось бежать, используя максимум из раненного бедра, от боли потемнело в глазах. И пусть она оступилась перед самым помостом, она не упала.

В глазах Ламии блеснуло что-то похожее на восхищение.

— С этим уже можно работать.

Глава 10. Молитва

«Когда придёт час раскаяния, ты возжаждешь его сильнее, чем жизни, но окажешься в пристанище, где твои мольбы станут забавой для тех, кто никогда не знал сомнений. И ты воззовёшь, отчаявшись, к Многоликому Богу, но Он лишь вспомнит, как всю жизнь ты отворачивался от Его взгляда».

Противопоставление «Черной мессе».

— Выпей, — Ламия протянула ей склянку с зеленой жижей, даже не дав времени очнуться ото сна.

Тэль не стала спрашивать, что там — не было сил.

Выпила за два глотка и побрела в душ.

— У Хансы дела, сегодня я снова с тобой, — бросила наставница перед тем, как уйти. — Жду тебя на поле.

«Потрясающе, блять».

— Возьми-ка секиру, — подогнала ее Ламия. — Сколько она, по-твоему, весит?

— Ну, фунтов пять, а что происходит?

— Сделай тридцать взмахов и рассеки мишень, вон ту, которая побольше. Давай-давай.

— Ну, ладно. Рубить, как топором?

— Делай, как чувствуешь.

Сначала она ощутила что-то вроде смущения, но потом подумала, что Ламия видела и не такое за свой век, поэтому просто вздохнула и отдалась внутреннему чутью. Разбежавшись, она перехватила секиру ближе к основанию, подпрыгнула и прокрутив над головой, вонзила острие в мишень, снеся ей «голову».

Техника не была безупречной, но всё-таки она подобным никогда не увлекалась и знать не знала, что делать, чтобы острие не застряло в мишени намертво.

Тяжести Тэль тоже не ощутила, лишь то, как приятно напряглись мышцы. Ей как будто подсказывали, как делать правильно, как ставить ноги и в какой момент менять положение. Она даже не осознавала, что перерубила мишень в труху, пока не почувствовала, как пот стекает по щеке.

— Достаточно, — скомандовала Ламия. — Как ощущения?

— Просто охуительно, — выдала Тэль первое, что пришло в голову, улыбаясь как умалишённая. Хотя почему «как»? — Чёрт, я бы делала это целую вечность!

— Что ж, Нана, я почти уверена, что в тебе есть дар к Металлу или хотя бы часть его, отвечающая за чувствительность. Поздравляю, ты один из немногих нефелимов, открывших в себе магию.

Тэль широко, безумно улыбнулась. Она повторила себе тысячу раз: «Ты не безнадежна».

— И-и-и?

— И это дает тебе шанс попасть в Арсенал, а не в бордель. Согласна?

— Бля, ну, разумеется! И что нам с этой информацией делать?

— Пока ничего. Дар тебя только направит, поможет, но пока еще рано делать какие-то прогнозы. В реальном бою тебе отрубят голову, ещё до того, как ты успеешь перехватить секиру поудобнее.

— А ты, наставница, вижу, оптимистка.

— Что есть, того не отнять. Сейчас есть два варианта: можем продолжить тренироваться или прогуляться по Земле. Хочешь понаблюдать за людьми с моей точки зрения?

— А у меня есть выбор? — хмыкнула девушка, уже распознав грани характера демоницы и оказалась права:

— Не думаю.

— Меня снова вырвет?

— Не исключено. Ты привыкнешь, — равнодушно ответила Ламия. — Но переход на Землю ощущается иначе.

— Хуже?

— Вот и выяснишь, — она ухмыльнулась и схватила Тэль за руку.

Тэль ожидала каких-то громких звуков, фанфар или пронзительного треска, сопровождающего портал. Но вместо этого их тела просто растаяли в воздухе, будто их никогда и не было в Аду. На мгновение её тело словно охватило огнём: кости заломило, мышцы свело судорогой, дыхание перехватило. Но ощущение быстро рассеялось, оставив после себя лишь лёгкое головокружение.

Когда её сознание снова обрело ясность, Тэль огляделась вокруг. Они оказались в грязной, захламлённой квартире, напоминавшей скорее наркопритон, чем человеческое жилище. Стены были неровными и кривыми, местами от них отставали трухлявые, пожелтевшие от времени обои. В воздухе стоял тяжёлый смог от дешёвых сигарет, смешанный с резким, едким запахом наркотиков и плесени. Свет мигал и мерцал, едва освещая мрачные углы комнаты.

Это место вызвало лишь одну ассоциацию — жуткое убежище человека, давно потерявшего связь с реальностью. Тэль поёжилась, почувствовав, как холодок ужаса пробежал по позвоночнику.

— Где мы? — тихонько спросила она. — Нас увидят?

— Нет, даже не ощутят присутствия, если я этого не захочу, — ответила Ламия и жестом позвала за собой. — Считай, что ты на экзамене.

Наставница вывела девушку на небольшую кухню, на которой явно занимались чем-то незаконным. Тэль сразу напряглась, увидев высокого, грузного мужчину с татуировками на бритой голове. В его руке дрожал окровавленный тесак.

— Наблюдай и сделай выводы, — шепотом проговорила Ламия и облокотилась на дверной косяк, скрестив руки на груди.

Тэль шагнула чуть вперёд, и холодный липкий пот мгновенно покрыл её кожу, пронзая до костей. В комнате перед ней развернулась сцена, от которой дыхание сбилось, а сердце словно остановилось.

В грязном углу, покрытая кровоподтёками и глубокими ранами, съёжившись, сидела женщина. Её широко раскрытые, полные ужаса глаза словно впитали в себя весь кошмар, который происходил здесь. В её объятьях прятались двое малышей, не старше трёх лет, дрожащие и тихо всхлипывающие. Они были испачканы кровью и грязью, их тонкие голоса едва слышно прорывались сквозь удушливый, зловонный воздух комнаты.

— Я умоляю, пощади хотя бы детей, они ни в чем не виноваты… — взмолилась женщина, прижав к себе малышей так сильно, что её пальцы побелели.

Мужчина, нависавший над ними, медленно ухмыльнулся. В его глазах засветилась безумная ярость, смешанная с садистским наслаждением от чужой боли.

— Замолкни, мразь! Ты не слышишь меня?! Ты никогда не слышала, ты никогда не слушала! Тупая, никчёмная дрянь! — рыкнул он, схватив её за волосы и грубо вырвав из рук дрожащих детей.

Вырвал со жгучей ненавистью, схватив за волосы. И тряхнул, что есть сил, заставив поднять на себя глаза. Упиваясь своей дрянной силой, своим превосходством, он провел лезвием по её шее, показывая, что её хрупкая, драгоценная жизнь в его руках. Она уже не плакала, лишь сжимала губы, пытаясь не выдать и звука. Она хотела сохранить хоть каплю гордости, хоть что-то, что он еще не сломал.

Тэль неосознанно схватила со стола старую, покрытую нагаром сковородку и уже было замахнулась, надеясь вырубить толстяка, но худые пальцы резко остановили её за запястье.

— Не вмешивайся, — прошипела Ламия и заставила Тэль отступить. — Не умрет она, так кто-нибудь другой, тот, у кого еще не подошло время. В Аду его ждет прекрасное путешествие, с нескончаемыми пытками. А она? Как думаешь, заслужила ли она наказания, пусть даже убив такого, как он?

Тэльера сощурилась, не понимая, о чём идет речь, но всё встало на свои места, когда она повернула голову. За те пару секунд, что они разговаривали, казалось, прошло гораздо больше времени, будто кто-то перемотал фильм на конец. И конец оказался плохим.

Мужчина был мертв, зарублен в грудь тем самым тесаком, но прежде, чем сгинуть самому, он утащил за собой и жену, сломав ее худую шею, словно веточку. Его эго не стерпело её случайной «победы».

— Какого чёрта? Я могла помочь ей! — взвизгнула Тэль, оттолкнув от себя Ламию.

Она в ужасе уставилась на двух худых детишек — мальчика и девочку, что отчаянно прижимались к теплому трупу, пытаясь его разбудить.

— Отвечай, Тэль!

— Зачем всё это? Ты думаешь, до этого момента я не знала, что люди — конченные твари?

— Отвечай, — повторила Ламия с нажимом в голосе уже громче.

— Она защищала свою жизнь и жизни своих детей. Она лишь сделала неправильный выбор, рожая от него, но не более того! — раздражённо рявкнула Тэль. — Нет, не заслужила.

— Вот именно этот выбор делают стражи. Не из прихоти, не искушая, не довольствуясь пытками, потому что они так захотели, а довольствуясь ими, потому что грешник заслужил. Единственное, что дается человеку по праву, это жизнь, остальное он нарабатывает сам. И никто, даже мы, не имеем право отбирать эту жизнь, но ты думаешь, не в этом случае?

— Да, блять! Скорее всего, он мучил её годами, устроив ей Ад на Земле! Она защитила своих детей, отняв жизнь скота, что не принесла бы ничего хорошего, а их ждет одно и то же?! Это не справедливо.

— Разве Ад может быть справедлив?

— Ты сама сказала, что стражи не делают это из-за удовольствия или прихоти, поэтому я думаю, что да, может. Иначе в этом нет смысла. Можно прожить всю жизнь в монастыре, а на старости лет пришибить кого-нибудь в попытке спастись, и всё? Канула в лету затворническая жизнь длиною в пять десятилетий? Какой тогда был в ней смысл?

— А теперь спроецируй эту ситуацию на своего друга.

— Да какого хрена, Ламия?!

— Ты так и будешь мне перечить? — недовольно прошипела наставница, встряхнув Тэльеру за локоть.

— Да, чёрт подери, если не буду понимать, в чём дело! — Тэль ни на секунду не замялась, будто запас её терпения и правда был на исходе.

— Для твоего же блага, Тэль, — уже мягче попросила Ламия. — Я не прошу у тебя ничего сверхъестественного.

Тэль помолчала с минуту, вглядываясь в жуткие зрачки, в которых невозможно было найти ответ, о чем по-настоящему думала их носительница. Они всегда выражали одно и тоже. Она сдалась, понимая остатками разума, что она не в том месте, не в том мире, чтобы настаивать на своем.

— Дэйрон жил как в последний день, даже не задумываясь над вопросом, а есть ли жизнь по ту сторону смерти? Он брал от жизни то, что она ему предлагала, пусть и не всегда ему положенное по праву. И да, я не понимаю, почему он проходит наказание, как законченный прелюбодей, если в браке состоял не он, а его пассия? С чревоугодием понятно – оно и привело его сюда. Но блуд? Нет.

— Не кажется ли, что ты мыслишь слишком узко? Из собирательного образа и тех тысяч религий, ходящих по Земле, разве грешник только тот, кто вышел за пределы брака? А если взять добрачный секс? Проституток и покупающих их услуги? Порноактеров? Свингеров? И так далее, как расценивать их жизненные пути? Это не блуд, не прелюбодеяние? Не страсть, пожирающая все «нормальные» желания?

— Кто-то молится Богу о покаянии, а кто-то Сатане о великом счастье, что познал, купаясь в грехах. И кто из них получит наказание? Разница в том, что одними грех порицается, то вторыми — возносится. Все ли получат по заслугам? Если все, так какой смысл проживать свою жизнь, стоя на коленях? Если есть возможность ставить на колени? Как по мне, прожить жизнь и не согрешить ни разу — невозможная задача в нашем гнилом обществе. Но есть два пути — воззвать к своей совести и пройти путь достойно или закопать её так глубоко, что она пробудится лишь в момент осознания, какой неистовый пиздец ждет за закрытой дверью.

Ламия кивнула, удовлетворенная ответом.

— Так по итогу? Могли ли существовать наши миры без Ада? И понимаешь ли ты его природу?

— Нет. Человек встал на греховный путь ещё задолго до того, как демоны стали спускаться на Землю — искушать. Кому-то вообще не нужно было истинно веровать в демонов, а лишь скидывать на них ответственность за свои грязные дела. Рано или поздно Ад бы всё равно образовался, как противопоставление, как равенство природы.

— Ты бы наказала эту женщину? А Дэйрона? Себя?

— За то, что я увидела — нет, этот сукин сын заслужил. Как минимум потому, что посмел поднять руку на свою семью. В моей вере муж — основа, достояние, тот, кто должен лечь грудью за своих детей и жену, а он стал тем, кто их погубил. Дэйрон? А разве я могу мыслить здраво, рассуждая о душе человека, что годами тянула и мою жизнь? Он трахнул чью-то жену? Мне плевать. Он долбил наркотики до кровавых соплей? Мне плевать. Он не душил щенят ради забавы и не приносил женщин в жертву. Он любил меня и свою чертову жизнь, мне этого достаточно, — не выдержав ещё одного упоминания друга детства, Тэль пошарила по карманам и выхватила сигареты.

— Себя? Ну да, наверное. Ну уж если быть до конца честной, я воззвала к демону не потому, что жаждала с ним встречи, а потому что не видела смысла в жизни. Мне было плевать, что произойдет, главное — не оставаться там. Читая энн, я приняла свою возможную смерть, и я знала, что меня ждет. Но по «счастливой» случайности я вызвала того Дьявола, что был способен пусть и своеобразно, но все же дать моей жалкой душонке второй шанс. Отняла ли я у себя жизнь? Нет — я не чувствую ни вины, ни укола совести. Я её себе даровала. Но брать с меня пример? Увольте — нет. Я напивалась, чтобы поспать, и пила все больше и больше, потому что кошмары мучали меня. Судили бы меня, как чревоугодницу? Да похуй. Только так я могла выжить. Я дралась, я ругалась и периодами была так далеко от Бога, что становилось страшно. К сожалению, в эти моменты я находила дороги к «нормальной» жизни только благодаря Дэйрону. А может, вообще я уже в Аду и не осознаю этого и скоро меня ждут заслуженные вечные мучения? Но раз мы говорим на чистоту или я сдаю «экзамен» — неважно, срать я хотела на общественные нормы, если дело касается моих близких. Я лицемерка, если вдруг стану доказывать обратное. Но не мне решать, поэтому и рассуждать я больше не хочу. И я не говорю, что я поступила хорошо, да, дерьмовый путь, но он — мой. Достаточно?!

Ламия широко, жутко улыбнулась, явно довольная рассуждениями подопечной, и хлопнула в ладоши. Они оказались у кованых врат, снова вернувшись «домой».

— Знаешь, Тэль, когда Ханса рассказал мне о твоем друге, твоей нелепой просьбе, я рассмеялась. Мне чужда подобная связь. И всё-таки я искренне захотела понять твои мотивы, да и посмотреть на него, почувствовать вкус его греха на языке. И это стало открытием. В лапы Флеврети16 его привела вина. Вина за то, что оставил тебя. Он раскаивается только в этом и чревоугодником себя не считает. Он провел там — на пепелище, пожираемый червями, три сотни лет и всё еще считает себя виновным только в этом. И я подумала: насколько сильной должна быть знаменитая любовь к этой девчонке, чтобы его волю не сломало даже подобное дерьмо?

Тэль перестала дышать, она вцепилась в костлявые плечи Ламии, вонзив в них ногти. Наставница говорила о таких страшных вещах, показалось, с улыбкой, словно всё это — комедийная пьеса, способная её ненадолго развлечь. А у Тэльеры тем временем земля ушла из-под ног. Она ощутила себя пустым местом, без воли и силы. То кратковременное счастье, что она испытала в Арсенале и на тренировке, испарилось, будто никогда и не приходило, оставив после себя только ускоренный пульс и чувство, будто поставила на кон всё — и проиграла. Теперь до нее в полной мере дошло, наконец, осознание. Картинка стала в голове такой четкой, что пробрала ужасом до костей. Она рухнула на колени. По её вискам словно забили молотками, желая свести с ума.

— Из тебя получился бы шикарный демон. Справедливый, жестокий, истинный. Но ты не понимаешь всей глубины того порока, что окутал человечество. Все свои грехи люди перекладывают на демонов, на бесов. Живут так, словно не они принимали решение насиловать ли женщину, не убить ли доброго друга из-за пары сотен монет. Но Дэйрон? Дэйрон дру-у-у-гой. Душа его не показалась мне черной, липкой, мелкой, как у тех проповедников, прячущих окровавленный нож за поясом рясы, коих полным-полно в обетованной Шакса17. И я задумалась: какова природа его терзаний? И, заглянув в его голову одним глазом, увидела только тебя. Он не раз задумывался о своей жизни, но счастье, истинное счастье, связывал только с тобой. Так теперь я задам вопрос ещё раз. Дэйрон заслуживает такого наказания, учитывая, что там он из-за тебя?

— Трех сотен лет вполне достаточно, — ядовито ухмыльнулась Тэль, подняв голову на наставницу.

Выглядела она поистине жутко. Лицо озарил звериный оскал, красные волосы слиплись от испарины, оставив разводы на коже. Всего за каких-то пять минут Ламия заставила её кровь вскипеть от гнева.

Она пыталась не злиться на наставницу, пыталась понять природу этой злобы, но выходило плохо. Её трясло, в приступе, словно загнанную в угол собаку, готовую защищаться в любой момент.

— Успокойся, — зрачки Ламии полыхнули и дрожь в теле Тэль прекратилась.

— Не влияй на меня, я в состоянии…

— Помолчи, Тэль, — прошипела Ламия и заставила её подняться с колен. — И послушай. Если ты действительно хочешь, чтобы я помогла тебе выжить — пора завязывать с тобой нянчиться. Ты должна прозреть, начать жить, бороться за то, что у тебя есть, а не растрачивать драгоценное время на жалость к себе или к кому бы то ни было ещё. В Аду так не работает. Это понятно?

— Да что ты? И тот высер, что ты мне преподнесла, поможет в этом?

— Поможет. Как минимум не сойти с ума, когда ты увидишь истину. Это не сказка, со счастливым концом Тэль. Очнись.

— Не говори, что он там из-за меня, наставница. Мне было жаль, что он умер. Настолько, что мой мозг придумал идею-фикс. И как бы дрянно оно по итогу ни получилось, своего я добилась. Не я заставила его пойти в тот чёртов переулок за очередной дозой. Он знал, что стоит ему появиться там, и его пришибут, но он всё равно пошел, потому что жажда дозы была сильнее страха. Вероятно, я лицемерна и эгоистична, но я солгу, если в глубине души не упиваюсь тем, что он наказан. Он не сдержал обещания. Он выбрал не меня. И обида застилает мои спекшиеся мозги, лишая остатков разума. Но тебе, я конечно же, подобного не скажу. Может даже стану умолять вытащить его оттуда, так как это социально приемлемое желание для человека потерявшего единственного друга. Но внутри меня сидит мразь, которую я уже с трудом контролирую, так что, что именно я выкину — сказать не могу, да и, признаться честно, не хочу. Я устала. Может, в другом амплуа, я буду жить вопреки, а не потому, что надо?

— Так может пора спустить эту «мразь» с поводка? Чего ты хочешь, Тэль?

— Я хочу жить. Жить так, как всегда мечтала. Жить так, словно не была всю жизнь одинока, словно я могу завести друзей или хотя бы знакомых, которые не посчитают меня странной! Хочу быть эгоисткой, хочу влюбиться, хочу хоть раз поплакать, хочу, чтобы меня признали, хочу видеть в зеркале тот идеал, к которому я никогда не стремилась, потому что было слишком страшно что-то менять! Я не хочу признавать, что я не понимаю, что дальше делать. Я не хочу признавать, что моя личность была слеплена из желаний демонов, а не моих собственных. Мне трудно, сука, признать, что без Хансы, Кайма и Сееры я чувствую себя неуверенно. Я не хочу признавать, что я оказалась слабой, не способной жить без Дэйрона. А сейчас я жажду, чтобы он понял, каково это жить без меня, даже путем сранных пыток! Я не знаю, кто я, блять! Мои действия не контролируют и теперь я словно ослепла, не зная, что передо мной! Я устала быть кем-то, кем я не являюсь. Я устала от того, что меня мотает из стороны в сторону и я не могу разобраться даже в своих гребаных желаниях.

Ламия отпустила её щеки и засмеялась так звонко, так пугающе, что Тэль невольно отшатнулась. До неё не сразу дошёл смысл сказанных слов. Она вывернула душу, словно на допросе, заглянув так глубоко, о чём и предположить не могла.

— Видишь, как приятно и просто говорить правду, когда наставница, не желающая тебе плохого, мило просит?

— Что ты сделала?

— Убедительно попросила, Тэль. Я должна тебя понимать, чтобы помочь. И ты волнуешь моё крохотное сердце, даже не знаю почему. Так что будем учиться вместе.

Тэль лишь повела плечом, отвернувшись от Ламии, чем вызвала у неё очередную ухмылку.

«Строптивая», — пролетело в голове демоницы.

— Пойдем, — Ламия легко распахнула тяжёлые ворота, словно они были сделаны не из центнера стали, а из ваты.

Тэль даже не заметила, как они вновь оказались в Аду.

Атмосфера вокруг них моментально поменялась. Здесь — на Тропе Чревоугодников, словно выкрутили настройки на максимум. Тэль ощутила себя загнанной ланью, которую собрались подать на обед.

Здесь воздух был густой, словно сироп, тягучий и липкий, проникающий в лёгкие и вызывающий отвращение.

Песок под ногами был багровым, как запёкшаяся кровь, а каждая его песчинка прилипала к коже, оставляя зудящие следы. Запах был не просто тошнотворным. Он был живым. Он пополз по горлу, обволакивая язык вязкой плёнкой: тухлое мясо, гнилое вино, пряный аромат крови, смешанной с потом и разложением.

Гравитация тоже казалась иной: тяжёлой, враждебной, стремящейся прибить к песку, чтобы грешники не смогли сбежать.

Воздух дрожал от стона, который нельзя было разобрать: он был то ли рыданием, то ли смехом. Он изогнулся в нездоровую форму, в нём слышался жуткий шепот, собирающийся в слова в сознании, а в не в ушах: «Ешь. Ешь, бесславный путник. Поглощай. Тянись за тем, что тебя погубит, а нас порадует».

Тэль остановилась. Дышать становилось всё тяжелее.

Она перевела ошарашенный взгляд на Ламию.

Та стояла спокойно, словно всё это — привычный вечерний променад.

— Запрешь меня или съешь?

— Зачем мне портить такой трофей? Конец сказкам, помнишь? Забудь все, о чем ты читала. И встречай реальность, — она вытянула длинную руку и указала подопечной на ту самую новую реальность, разрывавшую понимание мира в клочья.

Тэльера прикрыла рот в надежде сдержать рвотный позыв. Она бы назвала это кладбищем для живых. Лес из столбов тянулся до самого горизонта, уходя в бурую дымку, где даже воздух казался гнилым. Их было сотни тысяч, может, миллионы — безликая армия страдальцев, прикованных к ржавым цепям, истончившимся от долгого служения жестокости. Всё, о чём говорил Ханса, предстало перед ней в омерзительной, почти гипнотической красоте. Грешники не просто мучились — они тлели заживо, их тела представляли собой картины нескончаемой агонии. Кто-то дёргался в предсмертных судорогах, но им не позволяли умереть. Кое-где уже не осталось даже криков, лишь болезненное бормотание тех, чьи голоса давно унесло ветром. Их лица, изъеденные язвами, сквозь которые пробивались копошащиеся личинки, исказились в гримасах бесконечной боли.