Как спасти мир в похмельном угаре/Будни разведенного паладина

С верхней полки в ход пошла пятилитровая бутыль со спиртованными болотными пиявками. Банка описала свистящую дугу и сокрушительно впечаталась прямо в нагрудный крест орденской кирасы. Осколки брызнули во все стороны, а две сотни жирных, осклизлых кольчатых гадов веером облепили железный торс паладина.

— Твою же дивизию на марше! — взревел Брандон, бешено колотя себя латными перчатками по пузу и пытаясь передавить присосавшихся паразитов сквозь металл. — Ёжкин крот, они ж ледяные, заразы! Мотя, ты совсем берега попутала?! Это ж стратегический запас медицины!

— Я тебе покажу медицину, кобель облезлый! — взвизгнула колдунья, выхватывая из сушилки связку окаменевшей тарани двадцатилетней давности.

Сушеная рыба огрела рыцаря по наплечнику: хвост разлетелся в труху, подняв облако едкой соленой пыли, но деревянная башка тарани гулко приложилась Брандону аккурат под подбородок.

Терпение последнего защитника веры лопнуло с тем же звуком, с каким трещали швы на его парадных подштанниках.

— Растудыть твою дивизию! — рявкнул рыцарь так, что с балок посыпались сушеные мыши.

Он со всей дури обрушил пудовый кулак в латной перчатке на многострадальный дубовый стол. Столешница с жалобным стоном раскололась ровно пополам, глиняные черепки и мусор взметнулись в воздух.

БА-А-БАХ!!!

И в эту же секунду от сотрясения избы с верхней балки сорвался тяжелый цинковый чан с кипящим ядовитым щелоком, накренившись прямо над раскрытым затылком ведьмы.

Брандон даже не успел подумать. Двадцать лет гарнизонной службы и сотни общих верст сработали быстрее похмельного рассудка: рыцарь, не разжимая перекошенного в ругани рта, машинально рванул вперед и намертво перекрыл Матильду широким наплечником.

Брызги едкой зеленой дряни с шипением ударили в его орденскую сталь, проедая старый деготь и оставляя на железе дымящиеся белесые оспины. Ни один мускул на лице паладина не дрогнул - он лишь злобно сплюнул сквозь зубы в сторону кошачьей плошки, словно отгонял назойливую муху.

Матильда, застывшая в пол сантиметре от его кирасы с занесенной чугунной сковородой, на мгновение осеклась. Ее черные зрачки скользнули по дымящемуся железу на плече мужа, затем - по его правой руке. На среднем пальце рыцарской перчатки зияла сорванная заклепка, а сам сустав неестественно вывернулся наружу под углом - свежий вывих от удара о дубовую плаху стола.

Ведьма не произнесла ни слова благодарности. Ни единой нотки раскаяния не появилось на ее перекошенном лице. Вместо этого она с привычной яростной ловкостью перехватила сковороду под мышку, цепко ухватила поврежденный палец Брандона обеими худыми руками и с резким, коротким хрустом вправила сустав на место.

ХРУСЬ!

— А-а-а, щучий брат! — взвыл паладин, клацнув зубами.

— Не скули, не на плахе, — сквозь зубы прошипела Матильда, с силой вдавливая в распухший сустав ком липкого серого мха, содранного прямо со стены. Мох мгновенно прикипел к коже, стягивая отек ледяным ожогом. — Еще спасибо скажи, что без скипидара обошлось. А теперь стой смирно, чучело кавалерийское!

Она снова вскинула сковороду, словно ничего не произошло, целя аккурат по шлему Брандона.

ДЗЫ-Ы-ЫНГ-Г!

Звук вышел сочный, словно по соборному колоколу ударили осадным бревном. Шлем провернулся вокруг шеи на девяносто градусов, заклинив намертво.

Брандон вслепую оступился на скользких пиявках и с глухим ревом рухнул задом на остатки расщепленной лавки, превратив ее в труху.

Матильда мгновенно оказалась сверху. Не давая рыцарю подняться, она уперлась костлявым коленом прямо в его живот, выбив из легких паладина остатки воздуха. Черные когти ведьмы хищно зависли у горла, а горячая сковорода легла плошмя прямо на его переносицу:

— Ну что, «спаситель сущего»? — прошипела она прямо ему в лицо. — Навоевался, богатырь штопаный? Понял, кто в этой избе хозяин? Ты мне всю молодость сгубил, боров неотесанный! Я из-за тебя на этих болотах двадцать лет гнию!

Брандон лежал на спине среди обломков мебели, битого стекла и извивающихся пиявок. Но на этот раз он не стал огрызаться дежурным казарменным матом. Что-то лопнуло внутри старого паладина. В налитых кровью глазах рыцаря вместо злобы вдруг блеснула черная, бездонная, мертвая тоска.

— Да подавись ты своей молодостью, Мотя! — хрипло, со свистом выдавил он из-под раскаленного чугуна сковороды, и голос его сорвался на глухой рык. — Ты мне двадцать лет в морду тычешь этим проклятым пойлом! «Алкаш, боров, пропойца»! А ты хоть раз, хоть единый раз в жизни меня спросила: Бранди, почему ты пьешь эту дрянь ведрами?! Почему ты заливаешь глотку самым поганым суррогатом до потери пульса, лишь бы не протрезветь?!

Рыцарь дернулся, скидывая сковороду со своего разбитого носа, и вперил бешеный, воспаленный взор прямо в зрачки колдуньи:

— Я пью, потому что я каждую трезвую секунду слышу, как они кричат, Мотя! Каждую гребаную минуту! Триста парней! Триста мальчишек, которых мне доверил Орден на Западном рубеже! У половины из них пух на щеках еще не сошел, они на меня смотрели как на полубога! А когда королевские полки подожгли за нашими спинами мосты и сбежали в обозы со своим ячменем, нас оставили в жиже один на один с рогатыми тварями! Ты видела, как жвала полутораметровых демонов перекусывают шестнадцатилетних оруженосцев пополам вместе с кирасами?! Ты слышала, как они визжат: «Командир, помоги, мамочка, спаси»?! А я ничего не мог сделать! Ни-че-го!

Брандон задыхался, его тяжелая грудь вздымалась с надсадным свистом, а широкие ладони в помятых латных перчатках судорожно сжались в кулаки:

— Их кровь текла мне в сапоги, Мотя! Я выполз из той ямы один среди трехсот разорванных трупов, со сломанным крестцом и распоротыми кишками! И с тех пор они стоят у меня за спиной. Каждую ночь, стоит мне лечь трезвым на лавку, они облепляют меня и шепчут в уши: «Почему ты дышишь, Бранди, а мы гнием в овраге?» Я глушу эту можжевеловку, чтобы не сойти с ума! Чтобы заткнуть их голоса хоть на пару часов! Я домой приползал - искалеченный, разорванный изнутри, с душой, выжженной дотла, как кострище инквизиции! Я тепла искал, Мотя! Я думал, дома жена, свой угол, тишина… А ты мне что?!

Рыцарь оскалился, обнажая выбитые зубы, и из его горла вырвался горький, ядовитый смешок:

— Ты мне за двадцать лет хоть тарелку нормального, чистого человеческого борща сварила без попреков?! Хоть раз налила похлебки, чтоб в ней жабьи потроха не плавали и чтоб ты при этом не шипела, сколько медяков я задолжал за хлеб?! Ты хоть раз спросила меня: «Бранди, как ты сегодня? Ребра не ноют? Душа не горит?» Нет! Ты с утра до ночи встречала меня лаем, ядом и подсчетом серебряных ложек! Ты выжгла во мне всё, что еще оставалось живого после войны, быстрее, чем любой демон Бездны!

Матильда сидела на его кирасе, не двигаясь.

Ее костлявые пальцы с черными когтями медленно разжались, выпустив ручку сковороды. Чугун со звоном упал на битые черепки. Лицо ведьмы, секунду назад пылавшее базарной яростью, побелело до оттенка могильного известняка. Но она не отвела взгляда. В ее темных, глубоких глазах не появилось слез - ведьмы болотного клана разучились плакать много лет назад, - но в них поднялась такая ледяная, вековая горечь, что воздух в избе окончательно застыл.

— Борща тебе не сварила, защитничек?.. — очень тихо, обманчиво спокойным шепотом произнесла Матильда. В этом шепоте звенела застарелая, ржавая сталь. — Спросить тебя, как твои дела? А ты меня спросил?! Хоть один чертов раз за двадцать лет ты поинтересовался, каково это - быть мной?!

Она резко вцепилась тонкими пальцами в ворот своего изодранного корсета, натянув ткань так, что затрещали швы:

— Ты вернулся с войны героем, Брандон! Да, покалеченным, да, с разорванной душой, но с орденами, со знаменем и с родовым замком, в котором можно было спокойно заливать зенки до беспамятства! А где был мой клан, пока ты там подвиги совершал?! Где были мои Болотные сестры?! Твой обожаемый король Август и его цепные псы из Синода, пока ты на рубеже мечом махал, объявили всех нас ведьмами вне закона! Они ворвались в наши топи на рассвете!

Матильда наклонилась к самому лицу паладина, и ее губы искривились в страшной, вымученной усмешке:

— Они развесили моих теток и сестер на придорожных осинах вдоль всего тракта! Двадцать шесть женщин, Брандон! Всех, кто учил меня собирать травы, кто врачевал раненых солдат, кто держал древнюю защитную гать! Мою мать сожгли заживо прямо во дворе этой избы, засыпав колодец негашеной известью! Я одна осталась! Шестнадцатилетняя девчонка, прятавшаяся в трясине под корягой и двое суток дышавшая через камышовую соломинку, пока вокруг гарцевали королевские кавалеристы с факелами!

Ведьма с силой ткнула костяшкой пальца в нагрудный крест его кирасы:

— Никого не осталось от всего рода! Пустота! Пепел! Я двадцать лет сижу в этой гнилой избе среди ядовитых испарений не от хорошей жизни, идиот ты слепой! Я держу этот барьер в одиночку, зубами вцепившись в сырой торф! Мой яд, мои крики, мои жабьи склянки и эта сковорода - это всё, что у меня осталось, чтобы не сойти с ума от тишины и ужаса! Я лаю на тебя, чтобы не выть волчицей на луну в пустом лесу!

Она тяжело перевела дыхание, и прядь черных смоляных волос упала на ее впалую щеку:

— Ты думаешь, мне легко было смотреть, как мужчина, за которого я пошла вопреки всем законам, изо дня в день превращается в свинью?! Я ведь помнила тебя другим, Бранди! Я помнила тебя мальчишкой в сияющем мифриле, у которого глаза горели верой, а руки не тряслись от похмельной дрожи! Я выходила за льва, а получила запертое в консервную банку позорище, которое прячется от памяти в канавах! Я пилила тебя, потому что надеялась выбить из тебя эту дурь! Пыталась заставить тебя драться, злиться, жить, черт бы тебя побрал! А ты просто уползал в Карн-Гор и затыкал уши бочками с сивухой!

В избе воцарилась глухая, давящая тишина. Слышно было лишь, как за окном Чума шумно переступает копытами в грязи, да мерно гудит пламя под остывающим котлом.

Два изломанных, покалеченных жизнью существа сидели посреди разгромленной кухни, глядя друг на друга сквозь пепел, грязь и двадцать лет невыплаканной боли. Вся спесь, все дурацкие словесные маски слетели без остатка.

Брандон медленно, тяжело поднял руку в латной перчатке и с неожиданной, непривычной осторожностью коснулся края ее драного рукава:

— Мы оба сдохли на той войне, Мотя. Просто забыли лечь в могилу.

Матильда горько усмехнулась уголком губ, смахнула когтем копоть со щеки и рывком поднялась на ноги, возвращая привычную сухую броню:

— Значит, пора отработать долги перед живыми, защитничек. Кончай панихиду. Мир трещит, и кроме нас с тобой затыкать эту дыру некому.

Она достала из-за пояса засаленный передник и тщательно вытерла перепачканные в саже пальцы.

— Вставай давай, гора консервная, — процедила хозяйка болот, слегка пнув носком башмака его помятый набедренник. — Хватит полы полировать.

Брандон со стоном оторвал от пола свое тяжелое тело. Скрипнув сочленениями кирасы, он уселся на уцелевший край расколотой лавки, тяжело уперев локти в колени и шумно втягивая воздух сквозь сломанный нос.

— Доставай артефакт, Мотя, — глухо прохрипел рыцарь, стряхивая с подбородка дохлую пиявку. — Время не ждет.

— Сейчас я тебе всё достану, торопыга, — усмехнулась колдунья.

Она подошла к кованому сундуку в углу под портретом безымянного болотного упыря, повернула медный ключ и извлекла наружу ларец из черненого серебра, сплошь покрытый запирающими рунами.

В избе мгновенно похолодало. Воздух вокруг шкатулки задрожал фиолетовым мерцанием и запахом могильной стылости. Матильда водрузила ларец на обломок стола прямо перед носом Брандона.

— Око Бездны здесь, — сухо произнесла она. — Но даром я его тебе не отдам. Хочешь спасти мир? Плати по тарифу. У меня для тебя два пути.

Она загнула первый палец:

— Путь первый: разбой и восстановление семейной справедливости. Мой кузен Игнатий - тот самый родовой вурдалак, тонкая душа и поэт в изгнании - опять попал в переплет. Вложился в разработку философского навоза и задолжал банку гномов целое состояние. Ты берешь свой фамильный тесак, идешь в центральное отделение банка, выносишь к лешему охрану, сжигаешь их долговую книгу и приносишь мне расписки Игнатия.

Брандон втянул голову в плечи:

— Ты с дуба рухнула, женщина?! В банк гномов?! Да там в охране сидит судебный пристав Брунгильда с секирой толщиной в мою кирасу! Она из меня фарш сделает быстрее, чем я пискнуть успею! Это верная смерть и пожизненный позор Ордена! А второй путь какой?!

Матильда осклабилась и загнула второй палец:

— Путь второй: великая аскеза и очищение плоти. Подписываешь магический контракт на собственной крови: полная, абсолютная, непросыхающая трезвость. Ни капли можжевеловки, ни кружки эля, ни глотка браги, пока не запечатаешь всех тварей до единой. Сделаешь хоть один глоток - и родовое проклятие сработает в ту же секунду: твое мужское достоинство отсохнет на корню и со звоном отвалится прямо в подштанники.

В избе повисла гулкая тишина. Слышно было, как на улице Чума методично жует мох.

Брандон сидел ни жив ни мертв. Внутри рыцаря развернулась чудовищная трагедия. Пойти на гномов - верная гибель. А трезвость…

Рыцарь тяжело, надсадно застонал, словно из него живьем вытягивали сухожилия. Он обхватил голову перчатками.

— Ёжкин крот… — сдавленно выдавил паладин. — Мотя, побойся богов! Ну хоть квас-то перебродивший можно?!

— Ни капли, — отрезала ведьма. — Выбирай: либо крушишь гномов и позоришь Орден, либо идешь спасать мир трезвым как стеклышко. Время пошло.

Рыцарь с хрустом выпрямил затекшую спину. Позор Ордена пугал его сильнее.

— Давай контракт, гарпия… — прохрипел Брандон, вытягивая руку. — Будь ты проклята вместе со своим вурдалаком!

Матильда молниеносно выхватила тонкий пергамент с багровыми письменами. Брандон полоснул острием кинжала по подушечке большого пальца и с глухим рычанием прижал окровавленную лапу к нижней строке. Пергамент вспыхнул тусклым синим огнем, впитал кровь и с сухим шелестом растворился в воздухе, оставив на коже рыцаря несмываемую печать в виде крошечной черной капли.

Рыцарь с тоской посмотрел на свои пальцы, предчувствуя адские трезвые муки, и потянулся к ларцу.

В этот самый миг, пока паладин завороженно тянулся к черненому серебру, Матильда бесшумно сделала полшага назад. Ее глаза подернулись белесой колдовской пленкой. Сложив пальцы в тайный жест паучьего узла за спиной рыцаря, она одними губами прошептала связующую формулу: «Куда консервная банка покатится - туда и хозяйка явится, сквозь морок и пепел, по следам перегара и крови…» На широкой бронированной спине Брандона на долю секунды слабо блеснул невидимый паутинный след.

Матильда щелкнула когтем по кованому замку ларца. Крышка откинулась с глухим стоном, и в полумраке запульсировал тусклый сгусток. Око Бездны являло собой мутную студенистую сферу величиной с яблоко, внутри которой лениво плавали ошметки застывшего времени и первородного ужаса.

Следом за артефактом ведьма выудила из кармана корсета засаленный обрывок пергамента, залитый пятнами черники и жира.

— Держи свою погремушку, спаситель родины, — сухо бросила колдунья, всучив рыцарю холодный шар и драную бумажку прямо в латные рукавицы. — И не вздумай уронить.

Брандон осторожно принял реликвию, чувствуя, как сквозь сталь перчаток пробивается ледяной сквозняк. На обрывке красовалось кривое изображение Багрового утеса, жирный крест из сажи и надпись: «Кровь Первородного Пламени ищи под сенью пепла».

— Это что за филькина грамота, женщина?! — взревел рыцарь, и его небритую физиономию перекосило. — Тут же ни координат, ни толкового маршрута! Куда это Око вставлять?! А остальные артефакты где искать?! В трактате Хранителей говорилось про четыре узла! Где брать остальные ключи от этой собачьей будки мироздания?!

Матильда развела руками, уперев медный половник в бедро:

— А я тебе что, справочное бюро при канцелярии?! Написано русским по белому: первый шаг — Выжженные земли! Ищи логово потомка небесных ящеров, цеди из него первородную кровь! А куда дальше грести - у этой чешуйчатой скотины и спросишь, они в хрониках разбираются лучше тебя! По дороге сообразишь, не маленький!

— Да ты издеваешься! — загрохотал Брандон, вскакивая с лавки. — Я подписал контракт на трезвость ради одной строчки из поваренной книги?! Ты меня вслепую в самое пекло выставляешь, гадюка болотная!

— Разговор окончен, защитничек! — осклабилась Матильда, и в ее зрачках полыхнуло недоброе пламя. — Артефакт просил? Получил! Контракт подписан, кровь остыла! А теперь - пошел вон из моей избы, пока я тебе половник поперек хребта не загнула!

Ведьма ловко зашла рыцарю за спину, уперлась руками в его наплечники и с неожиданной силой вытолкала громоздкого паладина к порогу.

У самых дверей она от души приложила свой остроносый башмак аккурат под заклинивший задник кирасы.

ДЗЫНЬГ!

— И чтоб духу твоего трезвого здесь не было, пока мир обратно не заколотишь! — рявкнула она вдогонку, захлопывая дубовую створку. — А ежели сдохнешь по дороге - я твой замок со всеми долгами через суд отсужу и на дрова пущу, понял?!

Сэр Брандон кубарем скатился с высокого крыльца. Подбитые железом ботфорты описали дугу, и рыцарь со смачным чавканьем приземлился всем своим весом прямо в придорожную жижу, взметнув фонтан из черного торфа.

Око Бездны и драный пергамент он удержал мертвой хваткой у самой груди.

— Скрипучий стульчик… — глухо донеслось из грязи. — Семейная идиллия, чтоб ее святая инквизиция на кострах грела…

Паладин со скрипом поднялся на четвереньки, выплюнул тину сквозь дыру от выбитого зуба и заковылял к своей повозке.

На дне деревянной телеги Око Бездны повело себя абсолютно буднично: студенистая сфера коснулась прелой соломы, довольно