Как спасти мир в похмельном угаре/Будни разведенного паладина

— Хуже, Клим, — скривился Брандон, и его небритую физиономию перекосило от неподдельного отвращения. — В тронном зале бес появился. Древняя Печать приказала долго жить. Я в библиотеку спускался, старые архивы поднимал. Чтобы эту чертову дыру заделать, нужно Око Бездны. А где оно, только Мотя знает. Придется на болота пилить.

Клим замер. Точильный брусок выскользнул из его заскорузлых пальцев и с глухим стуком упал в прелую солому.

Ветеран истово, размашисто перекрестился кукишем в сторону востока, с благоговейным ужасом глядя на командира:

— К ведьме?.. К Матильде Самуиловне?! Ох, командил... Беда-то какая, матель босья! Демоны-то Хаоса — они сто? Ну плидут, ну киски на копье намотают, ну скулу снимут — дело пяти минут, отмуцился и в ладони Создателя! А эта з змея болотная... Она з из тебя всю душу по капле выцедит, на сковолодке подзалит и добавки поплосит! Ты з от нее еле зывой с одними попранными полтками десять лет назад утек!

На словах Клим едва ли не захлебывался от жалости, но в глубине его выцветших зрачков заплясали такие радостные бесовские искорки, что скрыть злорадную шепелявую ухмылку в густых прокуренных усах ветерану не удалось. Перспектива того, что напыщенного сэра Брандона снова возьмет в железный оборот его бывшая ядовитая баба, грела душу старого калеки сильнее доброго костра.

— Ты мне зубы не скаль, доброжелатель хренов, — огрызнулся рыцарь, потирая ноющее колено. — Лучше скажи, выпить есть что перед казнью?

— А как не быть для лодного командила! — Клим деловито полез под лавку и с торжественным кряхтением выволок на свет пузатый глиняный жбан, заткнутый кукурузным початком. — Пелвацок из топинамбула на мухомолах! Глымза лицьно вцела сцедила! Слезу вышибает, как удал копытом!

Ветеран выбил початок, плеснул мутной, слабо фосфоресцирующей жижи в две щербатые оловянные кружки и протянул одну Брандону.

— За упокой твоей мусьской голдости, командил!

Они молча грохнули кружками, выдохнули перегар и опрокинули пойло в глотки. Внутри у Брандона будто взорвалась зажигательная граната: пищевод обожгло каленым железом, в глазах брызнули искры, а похмельная боль в затылке на секунду онемела, уступив место блаженному одеревенению.

— Хороша пошла, — просипел паладин, утирая усы латной рукавицей. — Наливай стременную.

Вторая кружка пошла за то, «стоб у Моти отсох язык». Третья — «на ход ноки». Четвертую Клим налил со словами: «Для хляблости, а то у тебя киласа от длози звенид». Градус похмелья плавно, но неотвратимо растворился в свежем, крепком опьянении. Мир вокруг снова обрел четкие, хоть и слегка двоящиеся контуры.

— Ладно, — крякнул рыцарь, с трудом отлепляя задницу от бочки. — Выводи транспорт. Пора седлать зверя.

С «боевыми зверями» в Карн-Горе дело обстояло трагически. О былом величии орденской кавалерии напоминало лишь бывшее стойло небесного стража, где прямо на насесте из корабельного бруса сушились засаленные портянки Клима и вялилась прошлогодняя репа. От полульва-полуорла, чье чучело Брандон когда-то мечтал водрузить в тронном зале, осталась лишь пара гигантских маховых перьев: одним старый кастелян Варфоломей самозабвенно сметал золу с очага, а второе кухарка Грымза приспособила вместо ершика для чистки дымохода.

Единственной уцелевшей тягловой единицей в полуразвалившемся стойле оказалась кобыла по кличке Звездочка, которую весь гарнизон единогласно звал Чумой...

Это было ходячее анатомическое пособие для студентов-ветеринаров: торчащие ребра напоминали днище разбитой лодки, хвост состоял из трех волосин, а глаза выражали бесконечную, экзистенциальную депрессию. Главной же особенностью животного был чудовищный, непрекращающийся метеоризм — Чума издавала раскатистые звуки и пускала вонючие газы аккурат при каждом шаге задней левой ноги.

Клим с матюгами накинул на обвисшую спину клячи старое кавалерийское седло с обломанными стременами.

— Давай, командил, штулмуй высоту! — ветеран подставил плечо.

Брандон, пошатываясь от выпитого топинамбурового зелья и собственного монументального пуза, ухватился за луку седла, занес ногу в стремя и с натужным рыком попытался забросить тушу на хребет кобылы.

ХРЯСЬ!

Раздавшееся брюхо паладина намертво перевесило. Брандон со всем своим стокилограммовым латным весом перевалился через круп Чумы и с оглушительным звоном железа рухнул в кучу прошлогоднего навоза по ту сторону лошади.

Кобыла от неожиданности выдала залп кишечных газов такой силы, что с навеса осыпалась черепица.

— Твою мать, кавалерия... — глухо донеслось из навозной кучи.

Клим, держась за культю и корчась от беззвучного шепелявого хохота, помог командиру встать. Брандон, облепленный соломой и дерьмом, сплюнул, поправил съехавший на нос шлем и предпринял второй штурм.

На этот раз паладин почти зафиксировался на спине несчастного животного. Но тут Звездочка, не выдержав чудовищного давления доспехов, просто подкосила задние ноги и шумно осела на круп. Брандон с воплем соскользнул назад и задом аккуратно приземлился в корыто с помоями для свиней.

— Всё! Завязывай с верховой ездой! — взревел рыцарь, яростно выгребая тухлую капусту из-за шиворота. — В рот я чихал эти кавалерийские маневры! Тащи оглобли, запрягай эту клячу в телегу!

Спустя полчаса ругани, скрипа и пыли экипаж судного дня был готов. Чуму впрягли в рассохшуюся телегу на кривых деревянных колесах. На дно насыпали прелой соломы, куда Брандон с блаженным кряхтением и завалился на спину, свесив наружу кованые сапоги и положив рядом фамильный двуручник.

— С боком, командил! — напутствовал Клим, открывая скрипучие замковые ворота. — Моте пливет! Скази, сто мы ее помним и всей дусой зелаем ей сдохнуть в ее котле!

Брандон лениво щелкнул вожжами. Телега с душераздирающим воем несмазанных осей и ритмичными, оглушительными залпами лошадиных газов покатилась через подъемный мост.

Впереди лежали бескрайние, унылые просторы, багровеющий от приближающегося апокалипсиса горизонт и дорога в вонючую топь — навстречу бывшей жене. Спасение мира началось.

Глава 2

О пользе плесени и похмельной солидарности

Рассохшаяся телега сэра Брандона двигалась по заброшенному тракту с грацией контуженного моллюска и звуковым сопровождением плохо настроенного полкового оркестра.

Колеса, намертво лишенные дегтя со времен последнего королевского указа о налоге на смазочные материалы, неистово верещали на два дурных голоса. Левое выдавало протяжный, заупокойный визг, способный растрогать до слез даже каменную гаргулью, а правое глухо бухало на каждой кочке, безжалостно вколачивая позвоночник рыцаря прямо в латную кирасу. На дне повозки среди трухлявой прошлогодней соломы лежал сам паладин, сложив заскорузлые лапы на солидном брюхе и меланхолично наблюдая за тем, как фиолетовые тучи на горизонте медленно пожирают остатки блеклого неба.

Но главным испытанием для нервной системы оставался непрекращающийся акустический террор спереди.

Чума упрямо месила грязь кривыми копытами, выдерживая безупречный метрономический темп. Каждый шаг ее задней левой ноги неизменно сопровождался коротким, гулким хлопком, похожим на выстрел из детской хлопушки. Звук эхом отражался от придорожных оврагов, а встречный ветерок заботливо задувал густое амбре прямо под помятый козырек шлема Брандона.

— Растудыть твою дивизию… — глухо простонал паладин, натягивая край засаленного воротника на нос. — Вот же ж скрипучий стульчик... Ты там внутри что, осадную катапульту заряжаешь? Чтоб у тебя овес поперек горла встал, зараза пневматическая!

Чума на грубость даже ухом не повела. Она лишь лениво махнула облезлым хвостом и выдала сдвоенный раскатистый залп, от которого с верхушки сухой сосны с испуганным карканьем сорвалась стая ворон.

Топинамбуровый первач Клима окончательно прекратил свое спасительное действие, и похмелье вернулось с удвоенной яростью. Во рту у рыцаря будто разбил бивуак штрафной батальон нечистоплотных наемников, в висках молотил карлик с чугунным молотком, а перед глазами плыли мутные круги.

Брандон с кряхтением приподнялся на локте и судорожно пошарил вокруг себя. Увы, единственная глиняная фляжка раскололась еще при выезде из замковых ворот, а драгоценная влага без остатка впиталась в прелую солому.

— Ёжкин крот, — веско выдавил рыцарь, созерцая мокрое темное пятно на досках. — Щучий брат, чтоб вас черти на сковороде забыли! Последний страж веры, гроза порождений тьмы... Трясусь в навозном ящике под непрерывный залповый огонь собственной клячи навстречу бабе, которая десять лет назад обещала вырвать мне печень через задницу. Определенно, карьера удалась. Орден может мной гордиться.

В этот момент колесо со всего маху угодило в глубокую рытвину.

Брандон подлетел в воздух, лязгнул зубами и со звоном приземлился копчиком прямо на поперечный брус. Шлем от удара съехал набекрень, наглухо перекрыв обзор. Из темных глубин железа вырвалось глухое, витиеватое ворчание, сулящее всему королевскому дорожному ведомству вечные муки на самом дне преисподней.

Пока рыцарь с пыхтением пытался вернуть забрало на исходную позицию, мир за пределами повозки стремительно терял последние признаки гостеприимства.

Заброшенный тракт, по которому они ползли, давно перестал быть дорогой в цивилизованном понимании этого слова. Лет тридцать назад здесь еще сновали купеческие караваны, звенело золото и гремели тяжелые повозки с рудой. Теперь же обочины густо заросли ядовитой беленой, волчьим лыком и колючими кустами дикой ежевики, цеплявшимися за колеса когтистыми лапами. То и дело попадались истлевшие остовы телег, растасканные зверьем костяки вьючных мулов и покосившиеся дорожные столбы с полустертыми указателями, обещавшими путникам исключительно скорую погибель и повышенные штрафы за нарушение границ.

Телега тем временем вкатилась под угрюмые своды Чернолесья. Вековые дубы с узловатыми ветвями сплетались над головой в сплошной замшелый шатер, сквозь который едва пробивался мертвенный сиреневый свет расколотых небес. В воздухе густо пахло сырым торфом, гнилой корой и той самой липкой, кладбищенской тишиной, за которой обычно следует либо принудительное изъятие имущества, либо удар дубиной по затылку.

Даже птицы здесь не пели. Лишь пара тощих дятлов лениво долбила трухлявый вяз с таким звуком, будто в соседней канаве заколачивали крышку гроба.

Чума сделала очередной шаг. Глухой хлопок разорвал лесной покой, заставив эхо метаться среди сосен.

Буквально через миг за поворотом дороги с сухим, оглушительным треском надломилась вековая трухлявая осина. Дерево рухнуло поперек колеи, подняв фонтан из пыли, сосновых иголок и мелкого щебня, наглухо перекрывая проезд.

Чума лениво остановилась, ткнулась носом в замшелый ствол и смачно зевнула, обдав лесную чащу свежей порцией тяжелого сероводородного запаха.

Брандон с натугой сдвинул помятый шлем на затылок, обнажив налитые кровью зенки и серую щетину.

— Приехали, — просипел паладин, уставившись на завал. — Растудыть твою дивизию, только этого бревна мне для полного душевного равновесия и не хватало.

Из придорожных кустов бузины донеслось подозрительное кряхтение, возня и чей-то хриплый шепот:

— Тихо ты, лешакова бабушка, он же весь в железе, не спугни раньше времени!

Экипаж судного дня прибыл к первому перекрестку судьбы.

Сначала из зарослей раздался надсадный поросячий визг, затем смачный шлепок о сырую землю и приглушенное сипение: «Ногу, косой, ногу сними с моей спины!» Спустя секунду кусты с треском расступились, и перед телегой во всем великолепии предстала ударная группировка местного криминального промысла — три с половиной оборванца, чья внешность могла служить лучшей агитацией за немедленное введение смертной казни через повешение.

Во главе шайки стоял атаман. Природа наградила его выдающейся сухопаростью, из-за которой побитый молью заячий треух с одним оторванным ухом казался массивнее всей его головы. Из-под обвисшего меха торчал багровый нос картошкой и два мутных бегающих глаза цвета вчерашнего киселя. Одет предводитель был в безразмерный тулуп из овчины, перевязанный лыковой веревкой в три оборота, чтобы не волочился по лужам. В костлявой руке он сжимал деревянную дубину, из верхушки которой сиротливо торчал единственный, позеленевший от сырости кованый гвоздь.

По правую руку от атамана топтался здоровяк неопределенного возраста с лицом, начисто лишенным признаков высшей нервной деятельности. Его боевой арсенал состоял из обломка ржавой косы без черенка, замотанного в грязную портянку. По левую руку переминался прыщавый замухрышка, целящийся в рыцаря из самодельного лука, грубо выструганного из кривой ветки орешника; тетива из крученой бечевки угрожающе провисала, а кривая стрела без оперения мелко дрожала вместе с коленями стрелка.

Замыкал строй «половинный» боец — карлик в драном зипуне, не достававший Брандону даже до середины голенища, зато сжимавший в кулаке увесистый булыжник и свирепо сопевший за двоих.

— Стоять, бояться, не шевелиться! — сорванным на ярмарочных базарах фальцетом возвестил атаман, картинно вскидывая дубину с гвоздем. — Лесной закон — тайга закон! Кошелек, латы или жизнь, благородный господин! Снимай железо, выворачивай карманы, гони злато-серебро, а не то мы из твоей туши ремней нарежем и на корм волкам пустим! Лешакова бабушка мне свидетель, живым не уйдешь!

В воздухе повисла тяжелая, неловкая пауза.

Брандон даже не пошевелился. Он продолжал сидеть на дощатом борту телеги, свесив наружу кованые сапоги и подперев щеку латной рукавицей. Единственное движение, которое позволил себе паладин, — это ленивый, полный вселенского разочарования вздох, выбивший струю густого перегара прямо в сторону нападавших.

Чума, почувствовав заминку, шумно выдохнула через ноздри, сделала крошечный шаг левой ногой и выдала короткий предупредительный выхлоп.

Прыщавый лучник от неожиданности дернулся, выронил стрелу себе под ноги и испуганно спрятался за широкую спину амбала:

— Святые кочерыжки!.. — тонко пискнул Лука, дрожа коленями. — Язви тя в корень, атаман, глянь на него…

Карлик рядом лишь сплюнул сквозь щербатые зубы в мох:

— Тьфу на тя, сопляк безглазый... Черт безрогий, а не стрелок.

— Щучий брат... — хриплым, пропитым басом нарушил тишину рыцарь, потирая ноющий от вчерашнего топинамбура затылок. — Гроза тракта. Владыки темных чащоб. Вы меня грабить пришли или на паперти милостыню просить?

— Ты зубы-то не заговаривай, консервная банка! — взвизгнул заячий треух, нервно перехватывая дубину. — Нас четверо, ты один! Видишь оружие? Смертоносная сталь! Быстро слезай с повозки, пока Лука тебе глаз из лука не выбил!

Лука за его спиной в этот момент пытался нащупать стрелу в грязи и едва не завалился в крапиву.

Брандон со стоном разогнул затекшую поясницу, звякнул пластинами помятой кирасы и опустил тяжелые ладони на колени. В налитых кровью белках его глаз не было ни капли страха - только бездонная, экзистенциальная скука человека, который пятнадцать минут назад мечтал сдохнуть от похмелья, но мироздание отказало ему даже в этой скромной любезности.

— Сталь, говоришь? — паладин криво усмехнулся одним углом рта, обнажая выбитый клык. — Слушай сюда, лесное недоразумение. Ты хочешь снять с меня латы? Давай, рискни здоровьем. Они весят три пуда, заржавели намертво еще при прошлом короле, а заклепки на поясе заклинило. Чтобы их с меня содрать, вам троим придется неделю работать зубилом и молотом. А под ними - сто килограммов немытого тела, от которого разит так, что твоя моль в шапке сдохнет прямо на лету.

Атаман растерянно моргнул, опустив дубину на пару дюймов.

— А золото? — неуверенно брякнул он. — У каждого рыцаря есть мешок с золотом! Вы ж, дворяне, его на девок и кабаки мешками спускаете!

— Золото? — Брандон хрипло хохотнул, запуская руку в глубокий карман под кирасой. — Сей момент, господа налетчики. Оформлю по высшему разряду.

Вместо звенящего кошеля рыцарь вывалил на край телеги увесистую, разбухшую от сырости пачку бумаг с сургучными печатями и гербовыми штампами гномьего банка.

— Вот, держи, — рыцарь швырнул листы под ноги атаману. — Первое - судебная повестка за три бочки можжевеловки. Второе - исполнительный лист на снос замка за долги. Третье - штраф за выбитые зубы трактирщика в столице. Забирай все! Там сорок тысяч золотых долга под триста процентов годовых. Распишись в получении и считай себя богачом. Завтра к тебе придет орчиха Брунгильда с топором и лично объяснит, как правильно отдавать проценты!

Разбойники замерли. Атаман подозрительно уставился на гербовую вязь, на которой четко читались зловещие цифры с десятком нулей, и его лицо начало стремительно бледнеть. Похоже, лесной промысел сегодня сулил не легкую добычу, а пожизненное рабство в гномьих каменоломнях.

Атаман в заячьем треухе осторожно, двумя пальцами подцепил верхний лист из стопки и поднес к своему багровому носу.

В воздухе пахнуло сургучом, дешевым банковским табаком и той особой, юридически безупречной безысходностью, от которой у любого честного душегуба начинали непроизвольно поджиматься пальцы на ногах.

— «...пеня за просрочку в размере тридцати золотых за каждый лунный цикл...» — с трудом, по слогам просипел главарь, шевеля беззубым ртом и судорожно моргая выцветшими зенками. — «...с правом изъятия недвижимого имущества, внутренних органов и посмертного залога души...»

Атаман поперхнулся воздухом, выронил лист обратно в грязь и медленно, с неподдельным ужасом посмотрел на рыцаря. Дубина с зеленым гвоздем в его лапе предательски опустилась до самой земли.

Брандон даже не шелохнулся. Ему было откровенно, физиологически лень совершать любые телодвижения, не связанные с приемом алкоголя внутрь. Он лишь поудобнее умостил свое брюхо между дощатыми бортами, свесил кованые сапоги в колею и с хрустом потянул затекшие пальцы в латной рукавице.

— А ты как думал, болезный? — цинично осклабился паладин, демонстрируя прореху от выбитого зуба. — Думал, в сказку попал? Снимешь с меня броню, продашь на ярмарке и заживешь припеваючи? Да эта кираса на мне намертво заклинила еще при осаде Белого пика! На пузе заклепки с корнем вырваны, подмышки приржавели к кольчуге, а поясной ремень врос в шкуру. Ее только вместе с мясом срезать. Хочешь попробовать? Скрипучий стульчик, давай, тащи зубило!

— Слышь, атаман... — жалобно засипел из-за спины главаря Лука, нервно комкая бечевку лука. — Святые кочерыжки, может, ну его к лешему?! Язви его в корень, он какой-то чумной! Гляди, у него глаза как у бешеного вепря, а изо рта пахнет, будто он в могиле ночевал!

Карлик снова осклабился, подбрасывая булыжник на ладони:

— Черт безрогий... Говорил я, купцов надо было ждать. Тьфу на вас.

— Заткнитесь оба, сопли лесные! — огрызнулся заячий треух, но в его собственном голосе уже не осталось и капли былой разбойничьей спеси. Он с тоской перевел взгляд с гербовых бумаг на транспортное средство рыцаря. — Ну ладно, железо твое кривое нам без надобности. А скотина? Кобыла-то в хозяйстве завсегда сгодится! Слышь, Чухан, иди глянь кобылу! Зубы проверь, копыта...

Здоровяк Чухан, чье лицо выражало полное отсутствие мыслительного процесса, тяжело шаркнул лаптями по лужам. Перехватив поудобнее обломок ржавой косы, замотанный в вонючую тряпку, он на негнущихся ногах двинулся в обход повозки, намереваясь оценить тягловую силу со спины.

— Погляжу, чо не поглядеть... — глухо прогудел верзила. — Мясо есть, кости целы...

Брандон лишь прикрыл веки и тихонько, сквозь зубы досчитал до трех.

Чума среагировала с точностью настроенного часового механизма. Почувствовав постороннее присутствие у своего филейного фланга, кобыла не стала лягаться — это потребовало бы слишком много лишней энергии. Она просто глубоко, со свистом втянула тощими ребрами сырой лесной воздух, зафиксировала заднюю левую ногу в колее и выдала залп чудовищной разрушительной силы.

БУ-У-УМ! ХРЯСЬ!

Грохот разорвал тишину, словно в погребе рванула пороховая мортира. Плотная струя концентрированного метана и полуперепревшего силоса ударила Чухану аккурат в небритое переносье.

Здоровяк не успел даже ойкнуть. Глаза амбала мгновенно закатились под лоб, лицо приобрело благородный оттенок перезрелого баклажана, а обломок косы со звоном вывалился из ослабевших пальцев в жижу. Великан с глухим, коровьим мычанием рухнул на колени прямо перед крупом лошади, судорожно зажимая обеими руками нос и рот. Из его глаз брызнули слезы величиной с лесной орех, а плечи затряслись в приступе надсадного кашля.

— Матушки мои светлые… сатана забодай эту скотину… — просипел Чухан, царапая ногтями землю и пытаясь уползти обратно в кусты бузины. — Она ж... она ж живьем травит... У нее там внутри сатана горох молотит...

Чума лениво повернула облезлую морду, посмотрела на поверженного бандита взглядом мудрого философа и смачно фыркнула, добавив к общей картине легкое облачко пара.

Карлик с булыжником, до этого момента свирепо сопевший возле колеса, молча разжал пальцы. Камень с чавканьем утонул в грязи. Карлик аккуратно перекрестился двумя руками и сделал три шага назад, прячась за ствол березы.

— Ну что, коммерсанты? — с глубоким сарказмом поинтересовался Брандон, не меняя позы. — Будем оформлять договор купли-продажи кобылы или сразу дарственную на мои долги подписать? Могу еще в нагрузку щит отдать - там трещина во всю длину и птичий помет пятилетней выдержки, зато в хозяйстве корыто заменит.

Атаман в заячьем треухе медленно снял шапку, обнажив сальную плешь, и сгорбился так, будто на его тощие плечи опустилась вся тяжесть полуденного мира. Всякая воля к разбою, насилию и незаконному обогащению испарилась из лесной шайки окончательно и бесповоротно.

В этот миг вражда исчезла - на размытом тракте остались лишь сломленные нуждой бродяги и такой же нищий, искалеченный войной рыцарь, которых одинаково безжалостно перемололи королевские подати и долговые книги ростовщиков.

— Да какой там договор, ваша милость... — жалобно, с надрывом протянул главарь, шмыгая сопливым носом и прижимая драный треух к груди. — Сами с голоду пухнем, третью неделю на одной сырой коре да лебеде сидим... По лесам мыкаемся, как волки шелудивые. Покуда король на балах жирует, нас гномы из родных изб выставили! До копейки выгребли, ироды подземельные! Лешакова бабушка их задери совсем!

Брандон тяжело вздохнул, стянул неподатливую перчатку и потер виски. Солидарность нищих оборванцев брала свое. Спасение мира уверенно сворачивало в русло коллективного оплакивания горькой крестьянской доли.

Атаман аккуратно, грязным ободранным сапогом, подтолкнул стопку мокрых бумаг обратно к телеге.

— Вы это… ваша милость, уберите от греха свою макулатуру, — сипло, с неподдельным ужасом в голосе попросил он, нервно озираясь по сторонам. — Не ровен час, порыв ветра унесет листок в чащу, так эти подгорные душегубы потом и с нашего мха недоимки потребуют. Знаем мы их порядки. Сами из-за них в болото подались.

Брандон хмыкнул, лениво сгреб своей лапищей судебные предписания и утрамбовал их обратно за пазуху, прямо под заклинившую кирасу.

— А вас-то за что прижали, воины осинового кола и штопаного кармана? — поинтересовался рыцарь, морщась от новой вспышки пульсирующей боли в затылке. — Тоже родовое гнездо под залог ячменной бормотухи спустили?

— Если б гнездо, — атаман тяжело шмыгнул носом и махнул костлявой рукой. — Мельницу мы держали у излучины Быстрянки. Батя покойный, чтоб ему на том свете легко икалось, взял у ростовщиков полсотни золотых на новый гранитный жернов. Жернов привезли — из прессованного собачьего помета и песка, на второй же неделе в пыль разлетелся! А счетчик-то тикает! Шнобель, начальник ихнего отдела по выколачиванию потрохов, в жилетке из василиска заявился с гроссбухом толщиной в гробовую доску! Посчитал по своим параграфам: жернов развалился — штраф, вода в реке мимо колеса текла — плати за незаконное использование королевского течения, мучная пыль в воздухе стояла — налог на порчу атмосферы!

Брандон на этих словах поперхнулся воздухом, прищурил воспаленный глаз и смерил сухопарого главаря долгим, недоверчивым взглядом:

— Постой-ка, лесное недоразумение... Мельница у излучины Быстрянки? С крупорушкой на три постава и кривой запрудой из речного сланца? Батю твоего, случайно, не Панкратом звали? Старый хрен с вечно намыленной холщовой харей, у которого кулак был размером с мою кавалерийскую кастрюлю, а голос - словно в пустой бочке медведь ревет?

Атаман аж подпрыгнул на месте, едва не выронив заячий треух в лужу:

— Он самый, ваша милость! Панкрат-Косорот! Батя мой родимый! Да чтоб он восемнадцать раз икнул на том свете тухлой репой! Вы его знали?!

— Знал ли я его?! — загрохотал Брандон, ударив кулаком по борту телеги так, что доски жалобно взвизгнули. — Растудыть твою дивизию, да этот чертов мельник лет десять назад чуть мне челюсть на бок не свернул за мешок прошлогоднего овса! Мы тогда с гарнизоном через излучину отступали, жрать было нечего - сапоги вареные жевали! Я к нему по-людски, с орденской распиской: мол, дай зерна под честное слово паладина, Родина тебя не забудет! А этот бородатый хмырь схватил дубовый упор от мельничного колеса и давай меня вдоль хребта охаживать! Орал, что видал он наш Орден в гробу, а рыцари только девок на сеновалах мять умеют да муку даром жрать! У него в башке вместо мозгов жмыхи прелые крутились, а характер был такой, будто его самого в детстве под жерновом забыли!