Мануэль Пайно. Разбойники из Рио-Фрио

Матиана и Хипила в тот год не вкусили этой своего рода религиозной оргии - на которой, правду сказать, никогда не бывало больших бесчинств: одна-две драки между сильно пьяными индейцами да несколько бедолаг, потерявших или лишившихся платка либо часов. «Люди разумные» возвращались домой довольные и в полном порядке.

Хипила наотрез отказалась участвовать в бессознательном злодействе, которое готовилось. Большую часть дня она просидела подле знакомой, помогая ей печь кесадильи и тортильи, а под вечер привычной рысцой направилась к себе в Сакоалько.

Что до Матианы, то она, с виду безразличная, водила своими красными глазами туда и сюда в поисках ребёнка - но без усердия, без устали, без жадности. Ребёнка должна была послать сама Дева. Не пошлёт - значит, явно не Её воля; а в глубине души Матиане было не так уж важно, умрёт ли донья Паскуала, и не жаль десяти песо, платы за лечение: ни она, ни Хипила корыстными не были. Так она и бродила - заходила в храм и выходила, покружила по холму и у часовни Посито, и ничего под руку не попадалось. Она уж решила тоже трусить рысцой в Сакоалько, как вдруг, проходя мимо фасада монастыря капуцинок-реколеток, услышала детский плач.

Несчастный! Она обернулась: мальчик меньше двух лет от роду полз вдоль стены, сжимая в ручонке козью косточку. Матиана схватила его, невзирая на плач упаковала в свой аяте, взвалила на спину и зашагала. Никто её не видел, никто не окликнул; а дитя - откуда ему было знать свою участь - укачалось от рысцы индеанки и мирно уснуло, как говорится, на груди у змеи, которая его поглотит. В скудных отблесках звёзд на пустынной солончаковой равнине виднелась зловещая фигура ведьмы - она всё трусила и трусила вперёд, с невинным ребёнком за спиной.

Тринадцатого декабря на рассвете пеон, подметавший и поливавший двор перед домом, доложил донье Паскуале - та лежала уже совсем плохая, - что травницы просят к ней. Сердце у неё оборвалось; она хотела было велеть гнать их со двора, но любопытство пересилило, и она впустила.

— Дай тебе Бог доброго утра, матушка Паскуала, - сказала Матиана.

— Что ты сделала, что ты сделала? — вместо приветствия спросила донья Паскуала, вся дрожа.

— Нашла пильтонкле - мальчоночку. Госпожа моя Гваделупе Тонанцин сама мне его вручила. Я уж в Сакоалько собралась, а он выполз из монастыря капуцинок.

— И что - ты убила его? - спросила донья Паскуала, подступая к ведьме в смертной тоске.

— Нет, матушка. Пожалела я его, бедненького, - он как серебро был.

— Слава Богу! Тогда где он?

— Я бросила его в винограднике, матушка, - ответила ведьма.

— Несчастная, что ты наделала! Лучше бы убила! Его же собаки разорвут! Беги, беги, принеси его живым - пусть я хоть умру! И чтобы ни слова ни Эспиридиону, никому: нас в тюрьму посадят и повесят!

С травницами вмиг сделалась перемена. При всём их невежестве, при всём суеверии, что их ослепляло, они поняли: совершено преступление — и разразились криками, заплакали настоящими слезами и рухнули на колени, прося у Девы Гваделупской прощения грехов.

— Тихо, тихо! Ничего не говорить и не терять ни минуты. Берите повозку, найдите дитя и привезите сюда. Он будет мне сыном — таким же, как тот, что у меня во чреве.

Ведьмы умчались на повозке во весь дух. Доехали до виноградника. И не нашли ничего.

А донья Паскуала в ту же полночь, взбудораженная страхом и потрясением, разрешилась крепким мальчиком. Дон Эспиридион, как подобает доброму мужу-крестьянину, тут же принял его на руки и, целуя, повторял без конца:

— Говорил я тебе, Паскуала: от твоей болезни одно лекарство - ведьмы.

— И Дева Гваделупская, - прибавляла донья Паскуала, стараясь не выдать себя. — Без её заступничества я бы умерла, и сын твой не явился бы на свет.

На той же неделе на ранчо заглянул лиценциат Лампарилья; ему рассказали о событии - донья Паскуала утаила трагическую и невольно преступную часть. Лампарилья вызвался в кумовья. Слово за слово: дон Эспиридион стоял на том, что исцелением жена обязана ведьмам; Лампарилья же и донья Паскуала - которой хотелось и славы, и заглушить совесть - сошлись на том, что жизнью она обязана явному чуду Девы Гваделупской. Кто знает, верил ли в чудо сам Лампарилья, уже тронутый масонством; скорее он думал то же, что доктор теологии: донья Паскуала обсчиталась. Но доктор Кодорниу забыл заплатить ему гонорар за дело о серебряной ложке - и Лампарилья желал отомстить окольным путём, без личной ответственности. Словом, по доброй ли вере, по злой ли, он согласился с семейством: чудо явное, и совершенно необходимо посвятить Деве вотивную картину - ретабло.

Двенадцатого января на одной из колонн близ алтаря поместили картину кисти одного из знаменитейших живописцев Академии Сан-Карлос. В углу картины - кровать, на ней умирающая донья Паскуала со сцепленными руками, вверяющая себя Деве Гваделупской, написанной в другом углу. У кровати - дон Эспиридион с платком у глаз; обе травницы на коленях перед образом Девы, в молитвенных позах. А из приоткрытой двери выглядывала лукавая физиономия лиценциата Лампарильи.

Под картиной значилось:

«Двенадцатого марта тяжко занемогла донья Паскуала, владелица ранчо Санта-Мария-де-ла-Ладрильера, и был призван к ней доктор Кодорниу, но как он, так и доктора Университета в лечении ошиблись; и, не имея уже средства, воззвала она к Пресвятой Деве Гваделупской - и в одну ночь стала здорова и родила весьма крепкого младенца мужеска пола».

На раме висело серебряное тельце - «милагрито», изображавшее донью Паскуалу. Всё это было делом рук Лампарильи.