Мануэль Пайно. Разбойники из Рио-Фрио

— Дам тебе корень кокостоматля. Высушишь, смелешь на зернотёрке, смешаешь с яичным белком и будешь пить каждый день перед обедом.

— Хипила, муж у меня стал весь опухший и в парше. Что с ним делать? Поищи в своих травах…

— Вот тебе, марчантита, тлапауитле: растолчёшь в ступке, смешаешь с капелькой уксуса и намажешь ему голову — а мужа поручи Деве Гваделупской.

— Хипила, а что дашь для племянницы? Чесотка у неё, от собаки подхватила. Совсем плоха, бедная крятура, а дохтур — ничего, и уже четыре риала ему отдадено.

— Приходи в пятницу, марчантита, за «заячьим ухом». Положишь листья в кувшинчик, выварищь хорошенько - водичку дашь ей пить, а листья тёпленькими приложишь на чесотку.

А иная шептала ей на ухо такое, чего написать нельзя, и травница отвечала:

— К воскресенью будешь здорова, марчантита. Возьми цветы бланчарне - увидишь, муж тебя больше бить не станет. Только стоят они полтора реала с четвертью: трава эта издалека идёт.

Больная отсчитывала медью цену чудесных цветов и уходила довольнёхонька.

Когда у прилавка никого не оставалось, а солнце начинало печь, травница собирала свои коренья и камешки, пересчитывала деньги и перебиралась на площадь Воладор, где платила за место и торговала дальше - до часа, когда пора было пускаться в путь, чтобы мелкой рысцой поспеть в Сакоалько к сумеркам. Дома её, как правило, уже ждала Матиана: грела фасоль, снимала мошек с ведра тлачике и готовила красный перец. Ужинали они роскошно, как Валтасар, - с той разницей, что на глинобитной стене не проступало никаких огненных письмен, - и спали сном праведников. Даром что в Соляной деревеньке, а пожалуй, и в самом Сакоалько слыли ведьмами.

Глава 4. Ацтекская богиня и Дева Гваделупская

К этим-то женщинам и обратился дон Эспиридион за исцелением супруги - и, честно сказать, немало потрудился, пока их нашёл. В городке Гваделупе он собрал сведения, которые преисполнили его надежд и утвердили в мысли: чудо могут сотворить только они и никто другой.

Матиану и Хипилу в городке знали все, и особенно каноники: те не только не считали их ведьмами, но почитали за добрых индеанок-христианок, которые двенадцатого числа каждого месяца непременно несут Деве Марии восковые свечи и покупают ленточки-обмерки и образки.

А случилось вот что. Однажды аббата Коллегиаты, доктора Конехареса, - человека с большими связями в аристократии - скрутили колики. Пономарь, случайно увидевший, как Матиана выходит из собора, окликнул её, привёл в дом, и вдвоём они сварили травяной отвар. Аббат выпил его, не спрашивая, что это, - а через час, полностью здоровый, узнал, как было дело, призвал Матиану и дал ей своё благословение и пару новеньких песо. Ну и понятно, какая слава пошла с тех пор о травницах.

После того, как они покинули соляную деревеньку и поднялись - изучением растений и наблюдениями, которые никогда не забывали делать над результатами своих средств, - можно сказать, что они шагнули на ступеньку вверх по общественной лестнице и цивилизовались. По-испански говорили уже вполне сносно, хоть и с простонародным выговором и старинными словечками; одевались пристойнее и опрятнее, а дом их хорошел с каждым днём. Матиана была нрава замкнутого, говорила мало и хранила живыми предания своей расы. Хипила, напротив, - весёлая и общительная; она уже знала кое-что из катехизиса, ибо ходила на проповеди, выучила буквы и вот-вот должна была начать читать: одна знакомая учительница давала ей уроки по букварю прямо на углу Такубы - в обмен на коренья и травы, которыми лечилась сама и лечила учениц.

Потеряв надежду застать их днём дома в Сакоалько, дон Эспиридион отправился на ночь глядя - и накрыл их как раз после ужина. Он быстро уговорил их провести целый день в Санта-Мария-де-ла-Ладрильере, чтобы жена сама, во всех подробностях, изложила им природу своей болезни.

Донья Паскуала накануне от страха не спала всю ночь. Но стоило ей увидеть их и заговорить - и все страхи рассеялись; она пришла к тому же мнению, что и каноники: не ведьмы, а превосходные женщины. И так расположилась к ним, что предложила заночевать на ранчо, велев постелить им в молотильном сарае постель из соломы и кукурузных листьев.

Наутро Матиана и Хипила заперлись с доньей Паскуалой в спальне и засыпали её всевозможными вопросами - один страннее и мудрёнее другого. Затем осмотрели всё тело пациентки, даже места, самые далёкие от того, где полагалось сидеть болезни. После чего удалились в своё селение, пообещав вернуться через три дня.

Время это они употребили на вылазку в Педрегаль - каменистую пустошь, куда с трудом забираются самые отчаянные охотники: добыли трёх-четырёх гремучих змей, полдюжины хамелеонов, две-три дюжины ящериц и разные растения, которые растут только в тамошних дебрях. Заодно пополнили запас тарантулов - на сироп для прокажённых, - червей для oleum supertorum и тысячи прочих гадов, которыми снабжали тёмную лабораторию аптеки на углу Портала, близ Санто-Доминго.

В назначенный срок они явились на ранчо, нагруженные лекарствами и постельными пожитками, пожить, пока больная не выздоровеет или не умрёт.

Церемонии, предшествовавшие первому лекарству, были, если угодно, простыми. После полуночи закололи петуха и его кровью помазали две глиняные плошки, в которых предстояло готовить припарки на живот. В пять утра больная и обе знахарки простёрлись ниц и семь раз поцеловали землю; в восемь зажгли Деве Гваделупской семь восковых свечей, по фунту каждая; а ровно в девять больная выпила стакан отвара, приготовленного Матианой, и на живот ей наложили припарку, окроплённую кровью ящерицы. Окна закрыли, и ранчо замерло в тишине и ожидании результата.

Прошло две недели. Больная - всё то же. Живот, натурально, ещё больше. Ведьмы сходили с ума и уже не знали, за что браться: они дали больной искапатли в добром стакане хереса; монашью мастлу с кассией; накормили её - так, что она и не заметила, - змеиным мясом; перепробовали, словом, все средства, какие считали подходящими, и ни одно не подействовало.

Однажды Матиана - глаза краснее обычного: ночью она, как видно, плакала - вошла в спальню доньи Паскуалы и сказала:

— Матушка, не иначе Пресвятая Дева хочет забрать тебя во славу Свою: и от болезни тебе не выздороветь, и пильтонкле - мальчоночка - у тебя внутри, видать, помер.

— Нет, только не это, Матиана! Не может быть, и не дай Бог! - отвечала донья Паскуала, перепуганная смертным приговором, который травница вынесла так буднично. - Я верю, что он жив - он же наружу просится, из своей темницы. Неужели у тебя не осталось для меня никакого лекарства?

— Матушка, Хипила пошла за тлишочитлем - чёрным цветком - и за кашочитлем, к утру вернётся. Выпьешь натощак отвар этой травы с тлишочитлем - и уповаю на Бога и Пресвятую Деву, что станешь здорова. Но если не поможет, матушка, придётся мне идти на холм - потолковать с Девой.

— Хорошо, Матиана, выпью что скажешь. Когда вернётся Хипила?

— Послезавтра на рассвете будет здесь.

И правда: Хипила вернулась до зари, и донья Паскуала выпила натощак снадобье из таинственных трав - самых сильных, какие знали индейские лекари против её недуга. И, ничего. Крепкая, упрямая натура ранчерши сопротивлялась всему, что доктор Кодорниу и ведьмы почитали самым верным. Но дело её было плохо: она уже начинала думать, что болезнь неизлечима и что близится смерть, а перед нею - нестерпимые муки. Донья Паскуала была не из нежных и не из плаксивых, но это было уже слишком, и слёзы наворачивались ей на глаза - она прятала их от мужа, который, целиком положившись на искусство двух женщин, жил себе как жил, ничего не меняя. Лиценциат Лампарилья наведывался на ранчо и не на шутку встревожился: если за несколько дней дело не разрешится, донья Паскуала умрёт неминуемо. На всякий случай он дал ей подписать две бумаги с требованием наследства Монтесумы Третьего и взял немного денег в счёт гонорара.

Донья Паскуала и близко не верила, что Матиана может беседовать с Девой Марией. Но болезнь и страх ослабили её рассудок, и она уверила себя, что жизнь её зависит от этой важной аудиенции.

— Не теряй времени, Матиана, - сказала она травнице, убедившись, что последний настой не помог. - Идите с Хипилой, потолкуйте с Девой и возвращайтесь скорее - посмотрим, выведет ли меня Господь её заступничеством из этого состояния. Мочи нет, Матиана, я умираю, - и донья Паскуала поднесла к глазам краешек шали.

Обе травницы тоже расчувствовались и попросили три дня на чудесную аудиенцию.

Дон Эспиридион ни о чём не узнал. Жена скрыла от него всё, боясь, что он разболтает в Тлальнепантле и над ними станут смеяться: среди чиновников уже водились масоны, которые не верили ни во что, кроме Великого Архитектора Природы, и доходили до того, что отрицали само Явление Девы.

Травницы на время оставили свой добрый дом в Сакоалько и перебрались в городок - к знакомой, что жила за часовней Посито и отлично кормилась продажей тех прославленных, тех вкуснейших тортилий, каких не найти больше нигде в мире, кроме как на Соборной площади.

С наступлением ночи Хипила и Матиана направились на холм: поднялись по пандусу, обогнули часовню и устроились на выступе скалы, обрывавшейся почти отвесно - вниз было больше сорока вар. Это место - священное и важное для индейцев, хранящих в памяти древние предания. Пусть нынче мексиканские антиквары и заезжие шарлатаны, якобы открывшие происхождение индейцев, говорят что угодно; мы лишь передаём то, что рассказывали во времена этих событий и что подтверждал учёный антиквар дон Игнасио Кубас, начальник Главного архива, открывший немало рукописей.

Во времена Конкисты холм и вся округа звались Тепейакак. Испанцы - неизвестно почему - сошлись на том, что холм похож на огромный нос, и прозвали его Носовым холмом. Скала, которую выбрали травницы, была, надо думать, самым кончиком этого колоссального носа: дальше - шаг, и бездна. Часовня стоит на самой пологой части холма.

На той скале обитало ацтекское божество - богиня Тонанцин, своего рода языческая Мадонна, к которой на поклонение стекались толпы индейцев из дальних земель. Перед богиней, высеченной в огромной глыбе гранита, творили многочисленные обряды и пляски, а в определённый день года завершались жертвоприношением ста детей, до двух лет от роду. Их закалывали на жертвенном камне ножами из кремня и обсидиана. Без дани этой невинной крови богиня была недовольна и грозила ослушникам дождями, градом, громами и тысячей других бедствий. И матери - как ни надрывались их рыдания, которые, по словам иных историков, были слышны до самого Тескоко, - спешили принести детей и отдать их свирепым жрецам богини.

В один прекрасный день, спустя несколько лет после Конкисты, богиня Тонанцин с Носового холма исчезла. Жрецы в ужасе выли, скакали и звали на помощь Тлалока и Уицилопочтли всё напрасно. Власть испанцев их сдержала, и пришлось смириться.

А через несколько месяцев на холме, вместо богини Тонанцин, требовавшей детской крови, явилась прекрасная и скромная дева в одеждах знатных индеанок. Она обещала туземцам своё покровительство, а вместо крови просила роз и полевых цветов. Так Дева Гваделупская стала заступницей индейцев вместо богини Тонанцин. Хотя нет-нет да и приходилось испанским властям закрывать глаза и уши и терпеть жертвоприношение какого-нибудь младенца.

Это предание дошло до Матианы живым и осязаемым, и в темноте своей она путала Деву Гваделупскую с богиней Тонанцин - вернее, считала их одним существом, разделённым на двух разных покровительниц. Угодишь одной - прогневаешь другую; вот она и хотела чтить и ублажать обеих. Надо сказать, что Хипила этих убеждений не разделяла: в общении с людом, толпившимся на углу Такубы и на площади Воладор, она растеряла предания и старых причуд не имела, - но во многом слушалась Матиану и питала глубокую набожность к Деве Гваделупской.

Сокрушённые тем, что лучшие их лекарства не действуют и донью Паскуалу не вылечить, они решили просить совета у богини Тонанцин - или, вернее, у Девы Гваделупской. Всю ночь провели они на краю обрыва: взывали к богине, просили наставления, плакали и рыдали через силу - и под конец уснули, и было сущим чудом, что не скатились вниз и не разбились.

Едва рассвело, они омылись стоками Посито, выпили серной воды и, как только пономарь отворил главные врата, вошли со своими свечами в Коллегиату.

Там продолжились созерцание и плач - на сей раз, впрочем, тихие.

— Матерь моя, Санта-Мария Гваделупская Тонанцин, что нам делать с недугом матушки Паскуалы? - говорила Матиана.

— Госпожа моя Гваделупе Тонанцин, - подхватывала Хипила, - просим у тебя здоровья для ранчо Санта-Мария.

— Отче наш, иже еси на небесех, Санта-Мария Тонанцин Гваделупская, - продолжала Матиана.

— Санта-Мария, Матерь Божия, молись за нас! Санта-Мария, что на небесах, Тонанцин, исцели милосердием твоим донью Паскуалу!

Других молитв ни та ни другая не знали — и повторяли эти больше двух часов, вздыхая, всхлипывая и стеная. Матиана молилась истово; племянница вторила ей больше из подражания.

Вечером, когда каноники отпели своё в хоре, - те же молитвы и те же вымученные слёзы обеих травниц. А ночью они снова вернулись на тот же опасный край скалы - просить совета и вдохновения у ацтекской богини, как утром просили и молили христианскую Деву.

Через три дня они были на ранчо. Донья Паскуала - ей становилось хуже уже не на шутку - ждала их с нетерпением.

— Матушка донья Паскуала, - сказала Матиана, - мы уже потолковали с Марией Пресвятой Гваделупской. И сказала она нам: не выздороветь матушке с ранчо, если не убить ребёнка.

— Да это же невозможно, Матиана! Как мы убьём ребёнка, где мы его возьмём? Да и не бывает такого лекарства!

— Госпожа наша Гваделупе Тонанцин так сказала - значит, матушка умрёт. У нас больше нет ни трав, ни змей, ни ящериц, чтобы вылечить мою хозяйку.

— Замолчи, Матиана, не приведи Господь! Как Он допустит, чтобы убили дитя?

— Двенадцатого декабря, - отвечала Матиана, - велела мне Дева прийти на праздник. Если найдётся дитя без своей кормилицы - взять его; и можно его убить, чтобы ты выздоровела.

— Нет, нет, никогда я на это не соглашусь! Лучше умру. И Дева не могла тебе такого сказать!

— Смотри, матушка, - сказала индеанка. - Если я найду дитя двенадцатого числа - значит, Дева дозволяет. А не найду - значит, её величество больше не хочет тебе благоволить. Или тебе это не на пользу.

Донья Паскуала невольно задумалась над этим рассуждением. В самом деле: среди тысяч людей, стекающихся на праздник, немудрено какой-нибудь няньке недоглядеть за ребёнком. Но чтобы ведьма оказалась ровно в том самом месте и успела его взять — это уж вряд ли; а если так случится, то воля Божия явлена, и ни она, ни индеанка не виноваты: одна лечит таким лекарством, другая лишь позволяет себя им лечить.

И всё же она решительно отвергла предложение Матианы и отослала её прочь - смирившись с волей Божией и не принимая больше ни капель доктора Кодорниу, ни снадобий двух ведьм.

Так шли дни. Болезнь не отступала. Однажды ночью донья Паскуала разбудила мужа.

— Эспиридион, - сказала она. - Вели запрячь повозку, которую только что починил плотник, садись на коня, езжай в Сакоалько и привези мне Матиану и Хипилу.

— В такой час? - спросил муж, потягиваясь.

— Сию минуту. У меня от живота к горлу подкатывает - задыхаюсь.

Муж безропотно, не говоря ни слова, поднялся - и не прошло часа, как он, несмотря на тёмную грозовую ночь, ехал в сторону Сакоалько следом за повозкой, которую правил пеон. На рассвете обе ведьмы стояли в спальне доньи Паскуалы.

— Я на всё согласна, Матиана. Дай мне скорее питья, уйми эту тоску, что меня душит, - а потом делай что хочешь, только мне не говори. Денег тебе нужно?

Было одиннадцатое декабря.

— На то воля Девы - она нам скажет, - ответила Матиана. - А денег мне не надо, кроме уговорённого за лечение.

Уговорённое за лечение составляло: десять песо Хипиле - за снадобья, ящериц и змей, и десять песо Матиане - за разъезды, приготовление отваров и похищение и заклание ребёнка. Не корысть ими двигала: они действовали просто, по-доброму и смиренно. Их вели перемешанные верования - невежество и вера разом. Деньги были ничто; жизнь ребёнка ради спасения женщины - тоже. От себя Матиана почти ничего не добавляла: решать всё надлежало Деве Гваделупской.

Глава 5. Чудо

Двенадцатое декабря - самый торжественный день в мексиканском году. День Девы Гваделупской, Заступницы Анауака.

На богослужение явилось правительство в полном составе. Шествие открывал Президент Республики, предшествуемый жезлоносцами: алый мундир с золотым шитьём, панталоны белого кашемира с золотым лампасом, треуголка с белыми перьями; он полулежал в огромной карете четвернёй, а по бокам скакали адъютанты - разноцветные, на горячих конях. За ним - государственные министры и городской совет в новых блестящих экипажах; следом - все наёмные коляски города, самых причудливых форм, крашенные в кричащие цвета, где облупленные, где просто грязные, с мулами такими тощими и так избитыми сбруей, что смотреть было жалко. А позади, по бокам и повсюду - море народу, пешего и конного: толкались, напирали, а если какая-нибудь зазевавшаяся старушка падала - шли прямо по ней, не слушая воплей.

Кортеж построился на Главной площади и двинулся улицами Санто-Доминго, Санта-Катарины и Санта-Аны до заставы. Там Президент со свитой и все конные свернули на грунтовую дорогу, обсаженную с обеих сторон печальными тополями, а пеший люд захватил каменную дорогу - без единого деревца, с камнями, которые, раскалённые солнцем, дышали огнём. Можно смело сказать: в те времена, о которых мы рассказываем, не было в Мексике семьи, бедной или богатой, которая не отправилась бы двенадцатого числа в городок Гваделупе. Люди со средствами совершали паломничество в коляске - куда обязана была поместиться вся семья, хоть бы и четырнадцать душ. Выехав за заставу, начинали читать розарий - с расчётом закончить аккурат у входа в святилище. Люди победнее, а также те, кто исполнял обет, шли пешком по каменной дороге - иные босиком, иные на коленях, что было истинным мученичеством. Те, у кого хватало сил доползти до церковных дверей, падали там полумёртвые, истекая кровью.

Но проследим ещё немного за блестящим официальным кортежем. Поднимая тучу пыли - парадную карету не раз окутывал злой вихрь, срывавший с кучеров треуголки, - он медленно, сквозь толпу, не дававшую проехать, добрался до дверей Коллегиаты. Там аббат в мантии из золотой парчи, а за ним хор каноников в чёрных шёлковых облачениях и кружевных стихарях встретили Первого Магистрата нации и его министров святой водой - и так, всем собором, с крестом, свечами-цириалами и двумя десятками служек в красном, процессия двинулась к главному алтарю. Справа от него был воздвигнут балдахин алого бархата: в больших креслах уселись Президент и министры. Напротив, под другим балдахином — белым с золотом, - разместились аббат и служащие каноники. Наконец втянулась внутрь и вся свита, буквально пробивая брешь в плотной толпе, которую с большим трудом раздвигали и сдерживали муниципальные полицейские. И вот под балдахинами восседают Президент с министрами и аббат с канониками в сияющих облачениях, и по знаку дирижёрской палочки оркестр сменяет своими священными гармониями шёпот и странный разноголосый гул, свойственный всякому скоплению людей. Попробуем дать понятие о новизне и величии этого торжества.

Коллегиата Гваделупе - не церквушка вроде тех, что в Европе носят пышное имя базилик, а настоящий собор, не похожий ни на средневековые постройки, ни на ренессансные. Храм в три высоких нефа с капеллами, прорезанный большими окнами, полон света и радости. В конце центрального нефа - главный алтарь из разноцветного мрамора, а в середине его - образ Девы в раме литого золота, писанный на грубом холсте-аяте, источенном и почерневшем от лет. В торжественные дни подсвечники, светильники, престольная доска, крест, цириалы, курильницы - всё серебро: чистое, сверкающее, освещённое лучами солнца, которые входят то в одно окно, то в другое, оно складывается в подобие славного видения - оно слепит глаза, ранит воображение и повергает верующих ниц, целовать землю: им кажется, что милосердная Матерь людей сошла с небес.

Напротив главного алтаря - хоры, словно таинственно завешенные решёткой из кедра и китайского металла филигранной работы, а в глубине и по бокам — аналои и старинные сиденья тонкого дерева с причудливой резьбой, оправляющие важные бюсты каноников. Дорогу от алтаря к хорам обрамляет ограда литого серебра, и на её балюстраде - ангелы в человеческий рост, тоже литого серебра, служащие канделябрами: они держат толстые восковые факелы. Высокие колонны, одетые красным бархатом, множество серебряных лампад, шёлковые вымпелы всех цветов, свисающие со сводов, и коленопреклонённая, благоговейная толпа довершают эту грандиозную картину, какую повторят разве что считаные соборы Европы.

Проповедь поручают самому знаменитому из духовных лиц — обычно канонику мексиканского кафедрального собора или самой Коллегиаты. Тема обязательная: Явление Девы - со всеми подробностями; завершает оратор заверением, что жителям Анауака обеспечено покровительство Богоматери. В тот раз панегирист закончил такими словами: «Слепо повинуйтесь Святой Деве Гваделупской. Воля Её Державна и должна быть исполнена».

Матиана - она проскользнула в храм, едва его открыли, и заняла место у самой кафедры - твёрдо уверовала, что слова эти обращены именно к ней. И укрепилась в своём решении.

Пока она размышляет, как привести в исполнение преступный замысел, последуем за участниками празднества - столь характерного, столь национального и так или иначе связанного с великим событием: Независимостью Мексики.

Когда месса кончилась, Святые Дары укрыли, а аббат с канониками сняли в ризнице свои великолепные облачения, Президента со свитой проводили в большой зал наверху здания - тот, что занимало казначейство и что в подобных случаях обращали в столовую.

Стол был накрыт роскошный. Пусть читатель не ждёт найти там côtelettes à la Sainte-Menehould, filet de bœuf à la Jean Bart или saumon sauce riche. Мексика уже назанимала денег в Англии, уже получила старые корабли и старые ружья, уже обогатила порты Бордо и Байонны деньгами изгнанных испанцев, уже рассылала посольства с врачом и капелланом в штате, уже была уверена, что займёт место в семье великих цивилизованных наций, - но от дедовской похлёбки ещё не отрекалась и не считала простонародными кушанья, которые подавали в сказочных дворцах ацтекских королей. Меню - как сказали бы нынче - заслуживает места в нашем повествовании, ибо из такого и складывается домашняя история, которой брезгует всякий, кто метит в серьёзные историки. Ручаемся, впрочем, что не один читатель оближет губы, будь он хоть трижды парижанин.

Густой хлебный суп, украшенный ломтиками варёного яйца, нутом и зелёной петрушкой; жёлтые перчики с сыром; язык с оливками и каперсами; жареный козлёнок с мелко рубленным салатом; а венчали дело блюдо моле из индейки с одного края и зелёное моле с другого, посередине же - миса разварной фасоли с редисом, тёртым луком, шкварками и севильскими оливками. Вина - считаные бутылки карлона и хереса, зато хрустальные кувшины, полные пульке: ананасного с корицей и «кроличьей крови» с гуайявой - такого, что мёртвого поднимет. Десертам не было числа, ибо в банкете участвовали женские монастыри: кокада, мармелад из мамея, арекипа, хрустящие трубочки и рожки с начинкой, батат с ананасом, желточные конфеты; стол украшали букеты в кувшинах, флажки из резной бумаги, шёлковые помпоны и цветы из ткани и лент.

Правительство в полном составе наелось на три дня вперёд, и даром что иные его члены были уже масонами со стажем вольнодумцев - они братались с простодушными канониками, и не было конца похвалам кухарке, сотворившей столь дивные яства, и Деве Гваделупской, дозволившей вкусить их во здравии.

Около трёх пополудни публика, возвращаясь из городка, молнией в облаке пыли пронеслась по улицам Релох; во дворце почётный караул забил марш, и Президент удалился в покои - переваривать национальный обед.

А в городке хозяевами поля остались индейцы и простой люд - и вот тут-то по-настоящему начались их праздники и их пиры. В храм входили и выходили индейские паломничества в первобытных нарядах: перед Девой танцевали, громко читали молитвы на ацтекском и испанском - понятные лишь им самим, - плакали и пели разом и выходили, уступая место другим племенам, закупив прежде у дверей медных и серебряных образков и обмерок алой ленты. Блюда каноников, выставленные на столе с реликвиями у входа, ежеминутно наполнялись монетами. А снаружи движение было неохватное. Холм и улицы сплошь покрыты индейцами и людом из Мехико: все как один завтракают чито - козлятиной с тортильями, «пьяным» соусом и отменным пульке; семьи расположились под открытым небом весёлыми группами и с волчьим аппетитом отрывают зубами лакомые куски от жареной козьей ноги; ребятня скачет с тако - тортильями с авокадо - в руках. К шести вечера это невероятное скопище начало сворачиваться в огромную змею и стекать по обеим дорогам. Никто не возвращается в Мехико без кувшинчика серной воды из Посито, тополиной ветки, платка, полного тортилий, и козьей ноги: это гостинец кумовьям и знакомым - или продолжение праздника на завтра.