Индекс Глобусова. Проект «Сингулярность Арысова»

Они сели рядом — старый академик с морщинистыми руками и девятиклассник с вечными чернильными пятнами на пальцах. «Электроника» загружала BASIC целую минуту. Вася терпеливо ждал. Он любил эту машину за её честность: она не притворялась умнее, чем была.

Дед начал набирать строки, комментируя каждую действие:

10 S=5 20 P=0.5 30 C=0.9 40 D=1 50 FOR I=1 TO 100 60 P=1/ (1+EXP (-S)) 70 S=S+C*P-S/D 80 PRINT S, P 90 NEXT I

МОДЕЛЬ ГЛОБУСОВА — РЕФЛЕКСИВНЫЙ ПРЕДСКАЗАТЕЛЬ СОСТОЯНИЕ ОБЩЕСТВА ПРЕДСКАЗАНИЕ, ВЕРОЯТНОСТЬ ПАНИКИ ДОВЕРИЕ К ПРЕДСКАЗАТЕЛЮ ЗАДЕРЖКА РЕАКЦИИ

— Теперь зададим начальные условия, — сказал дед. — Пусть будет умеренный уровень тревоги. Предсказатель не уверен. Люди в целом доверяют.

Вася покачал головой.

— Слишком идеальные условия. Как в случае с афонскими старцами. Многие верят безоговорочно.

Дед изменил параметр C=0.9 на C=1 и продолжил писать.

— Что это за магия? — спросил Вася.

— Самая обычная логистическая функция, — дед поправил очки. — Предсказатель переводит состояние общества в вероятность паники. Если S маленькое — общество спокойно — вероятность низкая. Если S большое — люди уже паникуют — вероятность высокая. Простая, но правдоподобная модель.

Они запустили программу. Компьютер думал несколько секунд — для современного процессора это были бы миллисекунды, но «Электроника» работала неспешно, как старый паровоз.

На зелёном экране поползли цифры.

Вася нахмурился.

— Система успокаивается. Падает до нуля. Предсказатель говорит, что паники не будет — люди успокаиваются — предсказатель говорит ещё меньше — ещё больше успокаиваются. Где хаос?

— А ты посмотри на другой сценарий, — сказал дед и изменил одно число.

Запустили снова.

— Вот это да, — прошептал Вася. — Положительная обратная связь. Предсказатель говорит о панике — люди пугаются — он говорит ещё больше — они пугаются ещё сильнее. И так до упора. S доходит до десяти — полный коллапс.

— А теперь самое интересное, — дед улыбнулся — редкость для человека, который обычно выражал эмоции только с помощью «хм» и «ну-ну». — Добавим задержку. Пусть общество реагирует не мгновенно, а с лагом. Как в реальной жизни — сначала услышали предсказание, потом обсуждают, потом паникуют.

Он переписал модель, добавив массив для хранения предыдущих предсказаний.

Результат превзошёл все ожидания. S не успокаивалось и не взлетало до потолка. Оно колебалось — как синусоида, как маятник, как курс биткоина в 2017 году. Поднималось до семи, падало до трёх, снова поднималось. Автоколебания. Система жила своей жизнью, не зависящей от внешних воздействий.

— Это и есть рефлексивность, — сказал дед. — Предсказание становится частью реальности, которую оно предсказывает. Чем точнее предсказание, тем сильнее оно меняет реальность. А чем сильнее оно меняет реальность, тем менее точным становится. Вечная гонка. Догнать свой собственный хвост.

Вася сидел, не отрывая глаз от зелёных цифр. Перед ним разворачивалась математическая судьба человечества — и она была удивительно похожа на то, что он видел в новостях.

— Дед, — сказал он тихо. — Это же то, что пишут про афонских старцев. Они предсказывают «кровавую Пасху» — люди пугаются — их страх усиливает нестабильность — и в итоге какая-нибудь Пасха действительно становится кровавой. Не потому, что старец был пророком. А потому, что массовый страх сам себя материализует. Это не предсказание будущего. Это создание будущего.

Дед кивнул.

— Ты только что переоткрыл теорему Томаса. 1928 год. Уильям Томас сказал: «Если люди определяют ситуации как реальные, они реальны по своим последствиям». Простая формулировка. Гигантские последствия.

— А можно ли разорвать этот круг?

— Можно, — дед погладил седую бороду. — Нужно снизить коэффициент доверия C. Если люди перестанут верить предсказателю, система успокоится. Посмотри.

Он запустил модель с C=0.2. Колебания затухли за несколько шагов. Общество вернулось к равновесию.

— Вот оно, — сказал Вася. — Антидот от лжепророчеств. Критическое мышление. Низкое доверие к любым предсказаниям, особенно мрачным.

Он встал из-за стола и прошёлся по кухне.

— Значит, в этом смысле все эти «старцы» и «пророки» — не просто шарлатаны. Они — дестабилизирующий фактор. Они создают колебания в системе. А когда система колеблется, всегда находятся те, кто на этом зарабатывает.

— Ты удивительно быстро учишься, — сказал дед. — Но есть одна тонкость. В реальной жизни коэффициент доверия нельзя просто взять и уменьшить по команде. Люди хотят верить. Особенно когда страшно. Особенно когда будущее кажется тёмным. Страх — это клей, который склеивает веру в предсказания.

Вася посмотрел в окно. Там, за стеклом, горели одинокие окна соседних домов. В каждом из них кто-то, возможно, прямо сейчас читал на смартфоне очередное «пророчество афонского старца» и вздрагивал.

— Значит, нужно не уменьшать доверие. Нужно показать людям механизм. Как работает машина страха. Чтобы они сами перестали верить, потому что поняли — их разводят. Как в учебнике по экономике пишут про финансовые пирамиды: объясни схему — и желающих войти в пирамиду становится на порядок меньше.

Дед долго молчал. Потом сказал:

— Это уже не наука, Вася. Это просвещение. А просвещение — дело неблагодарное. Просветителей часто сжигали на кострах или, в лучшем случае, выгоняли из университетов.

— Но кто-то же должен, — сказал Вася.

И вдруг понял, что говорит точь-в-точь как герои тех книг, которые дед давал ему почитать про учёных-подвижников. Курчатов, Сахаров, Ландау. Они тоже начинали с «кто-то же должен».

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. АНТИПРЕДСКАЗАТЕЛЬ

В понедельник Вася пришёл в школу с папкой, полной распечаток. В ней были графики, таблицы, код на BASIC и три страницы с формулами, которые он переписывал трижды, потому что дед сказал: «Небрежность в науке — это небрежность в жизни, а небрежность в жизни ведёт к катастрофам, которые никто не предскажет».

Он не стал дожидаться следующей субботы. После урока информатики он подошёл к Артуру Эдуардовичу, который сидел за учительским столом и проверял чьи-то домашние задания.

— Артур Эдуардович, можно вас на минуту?

Учитель поднял голову. Жилетка сегодня была тёмно-синяя, без оленей — видимо, выходная.

— Глобусов? Что на этот раз?

Вася выложил на стол всю папку.

— Вот моя модель социальных предсказаний. Я делал её с дедом. Она показывает, что любые публичные предсказания с высоким доверием аудитории запускают колебательный процесс. Если предсказание пугающее — общество раскачивается, и в итоге либо происходит то, что предсказано (но не потому, что предсказатель увидел будущее, а потому, что он его создал), либо происходит нечто ещё более худшее из-за хаотической раскачки.

Артур Эдуардович взял верхний лист. На нём был график — синусоида, уходящая в бесконечные колебания.

— И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю, Артур Эдуардович, чтобы наш курс прогностики не учил предсказывать будущее. Потому что это невозможно в принципе. Вместо этого давайте учить школьников распознавать ложные предсказания. Проверять источники. Сравнивать старые прогнозы с реальностью. Искать несбывшиеся предсказания — о которых автор предпочитает молчать. Это будет не прогностика, а антипрогностика. Или, как я называю, «антипредсказатель».

В классе уже собрались несколько человек, оставшихся после уроков. Кто-то из них подошёл поближе.

— Глобусов, ты серьёзно? — спросила отличница Маша, которая всегда сидела на первой парте и конспектировала каждое слово учителя. — Ты хочешь, чтобы вместо предсказаний мы изучали, как их разоблачать?

— Именно, — кивнул Вася. — Потому что настоящий учёный — тот, кто не верит, а проверяет. Давайте я вам покажу пример.

Он достал из рюкзака тонкую брошюру в синей обложке. Брошюра называлась «Афонские старцы: подлинные слова и фейки» и была издана крошечным тиражом в греческом монастыре, а потом переведена на русский энтузиастами.

— Вот, — Вася открыл страницу с закладкой. — Тут написано про старца Паисия Святогорца. Ему приписывают «предсказание войны в 2025 году». А в его реальных письмах нет ни слова о войне. Зато есть: «Не бойтесь будущего, потому что будущее в руках Божиих. Бойтесь собственного греха». Понимаете? Он не предсказывал. Он призывал к покаянию. А переписчики вырвали фразу из контекста — и получился мрачный геополитический прогноз.

Артур Эдуардович взял брошюру, полистал.

— И где ты это взял, Глобусов?

— Дед дал. Он говорит, что в любом серьёзном деле надо возвращаться к первоисточникам. Если цитируют старца — найди оригинальную запись. Если цитируют Нострадамуса — открой его катрены и посмотри, что там на самом деле написано. Часто оказывается, что написано совсем не то, что пересказывают в интернете.

Он сел на край учительского стола — что было строжайше запрещено правилами, но в этот момент ему было наплевать на правила.

— Артур Эдуардович, у меня есть предложение. Давайте на следующем занятии мы не будем учить детей предсказывать будущее. Вместо этого каждый принесёт по одному «пророчеству» из интернета — про конец света, про войну, про афонских старцев — и мы разберём его по косточкам. Кто автор? Где оригинал? Какие ещё предсказания этого автора сбылись или не сбылись? Можно ли проверить? И главное — кому выгодно, чтобы это предсказание перепощивали?

В классе повисла тишина. Потом Маша сказала:

— Это же будет похоже на детективное расследование.

— Именно, — улыбнулся Вася. — Расследование о том, как работает машина страха.

Артур Эдуардович долго молчал. Потом вздохнул, снял очки, протёр их и надел снова — точь-в-точь как дед.

— Знаешь, Глобусов, — сказал он тихо. — Я ведь сам в молодости верил в эту чушь. И астрологию, и Нострадамуса, и даже в экстрасенсов. А потом прочитал одного математика — Джона Аллена Паулоса. Он написал книжку «Иррациональность». Там был пример: если взять Библию и искать в ней предсказания, можно найти всё что угодно. Потому что текст достаточно длинный, а человеческий мозг достаточно изобретателен, чтобы притянуть любое событие к любому предложению.

— Это называется «закон больших чисел», — добавил Вася. — Выбираем только те предсказания, которые случайно совпали с реальностью, а про все остальные молчим.

Артур Эдуардович посмотрел на Васю с чем-то похожим на уважение.

— Ладно, Глобусов. Готовь план урока на субботу. Назовём это… «Основы критического анализа прогнозов». Или, как ты сказал, «антипредсказатель». Посмотрим, что из этого выйдет.

Вася кивнул, собрал распечатки и пошёл к выходу. Но в дверях его догнал вопрос:

— Глобусов, а ты сам можешь предсказать, что будет на том уроке?

Вася обернулся.

— Могу. Будет шумно. Большинство принесёт предсказания про конец света. Мы найдём, что у всех этих предсказаний нет первоисточников. Кто-то расстроится, потому что ему нравилось верить. Кто-то разозлится на меня. Но трое или четверо поймут, как это работает. И, может быть, запомнят на всю жизнь. Это единственное предсказание, которое я готов сделать — потому что оно основано на статистике предыдущих таких занятий.

Он вышел в коридор и чуть не столкнулся с завучем Людмилой Павловной — высокой женщиной с причёской, которая не менялась с 1995 года, и голосом, способным остановить перепалку даже между десятым классом и учителем физкультуры.

— Глобусов, ты почему на информатике сидел лишних полчаса? У тебя же русский язык был!

— Мы обсуждали природу лжепророчеств и рефлексивность социальных систем, — честно ответил Вася. — А также математическую модель влияния предсказаний на массовое поведение.

Людмила Павловна поджала губы так, что они стали похожи на ниточку.

— После уроков зайди к директору. Скажешь ему то же самое. Посмотрим, как он отреагирует на «рефлексивность» и «математическую модель».

Вася вздохнул. В одном он был уверен точно: никто — ни директор школы, ни министр образования, ни президент, ни даже сам папа римский — не может предсказать, чем закончится этот разговор. Потому что в игру вступает слишком много неизвестных: настроение директора, его обид на завуча, то, что он ел на обед, и то, читал ли он статью в вечерних новостях о том, что «школьник Глобусов разоблачил лжепророков».

Вася улыбнулся своим мыслям. Это и есть то самое соотношение неопределённостей. Он не знал, что скажет директор. Директор не знал, что скажет Вася. И никто не знал, какая из их реплик запустит цепную реакцию. Но одно Вася знал точно: он идёт к директору не просить прощения. Он идёт рассказывать правду.

А правда, как учил его дед, — единственное, что не нуждается в предсказаниях. Потому что она есть. Здесь и сейчас. И её можно проверить.

Вася поправил рюкзак и пошёл к директорскому кабинету.

За окном медленно темнел октябрьский день. В небе зажигались звёзды — те самые, по которым когда-то пытались предсказывать судьбы царей и народов. Вася бросил на них короткий взгляд. Он знал, что свет некоторых из этих звёзд шёл к Земле тысячи лет. И за это время те звёзды, возможно, уже взорвались. Но мы их всё ещё видим.

«Как предсказания, — подумал Вася. — Они светят долго, даже когда источник давно погас».

И шагнул в дверь директорского кабинета, которая, в отличие от будущего, была открыта прямо сейчас. А всё остальное — туфта.

Глава третья. Как Вася Глобусов устроил эксперимент и чуть не разрушил школу

ПРОЛОГ. КАБИНЕТ ДИРЕКТОРА

Директор школы номер 47 Борис Ильич Синицын был человеком, которого невозможно было предсказать. Не потому, что он вёл себя непредсказуемо — напротив, он был предсказуем, как восход солнца. Каждое утро в 8:15 он выходил из своего кабинета и вставал в коридоре второго этажа, скрестив руки на груди, наблюдая за опаздывающими учениками. В 10:30 пил чай с лимоном из стакана в серебряном подстаканнике. В 13:00 обедал в столовой, неизменно заказывая борщ и котлету с пюре.

Предсказать его поведение можно было с точностью 99,7%. Но именно оставшиеся 0,3% процента составляли суть личности Бориса Ильича. В эти мгновения он мог сказать нечто такое, что переворачивало все ожидания.

Вася Глобусов стоял перед дверью кабинета и собирался с духом. За дверью слышались приглушённые голоса — директор разговаривал с завучем Людмилой Павловной. Вася прижал ухо к двери — не из любопытства, а из научного интереса. Он хотел собрать данные о том, какие аргументы использует завуч, чтобы настроить директора против учеников.

— …этот Глобусов, — говорила Людмила Павловна своим металлическим голосом, — подрывает авторитет учителей. Он спорит с Артуром Эдуардовичем на уроках, причём публично, при всём классе. А теперь ещё и к вам собрался. Я предлагаю…

— Что вы предлагаете? — голос директора звучал ровно и спокойно, как поверхность озера в безветренный день.

— Выговор с занесением в личное дело. И пусть его дед-академик придёт, объяснит, как воспитывать внука.

— А вы знаете деда Глобусова? — спросил директор.

— Не имела чести.

— Я имел. Он учился со мной в одной группе на физтехе. В 1974 году. Мы вместе решали задачу по квантовой хромодинамике. Он решил — я нет. У него тогда уже были эти… странные идеи о пределах предсказуемости. Знаете, что он мне сказал? «Борис, мир не сводится к уравнениям. Для решений нужны граничные условия. А границы — это люди».

Вася отпрянул от двери. Дедушка учился с директором? Этого он не знал. Дед никогда не рассказывал о своих однокурсниках. Он вообще мало рассказывал о прошлом — только науку, только факты, только уравнения.

— Заходите, Глобусов, — сказал директор. — Дверь тонкая, я всё слышу.

Вася вошёл. Кабинет был большим и светлым, с портретами учёных на стенах. Ломоносов, Менделеев, Павлов, Ландау. Странная компания для директора школы. Обычно здесь вешают портреты президентов или, в крайнем случае, классиков литературы.

Людмила Павловна стояла у окна, скрестив руки на груди. Она смотрела на Васю так, будто он был бактерией под микроскопом.

Директор сидел за столом и перебирал бумаги. Он выглядел как обычно — лысина, очки с толстыми стёклами, пиджак с потёртыми локтями. Но глаза у него были необычные — живые, озорные, как у человека, который помнит, что такое быть молодым.

Вася подошёл к столу.

— Здравствуйте, Борис Ильич. Понимаю, что я, возможно, нарушил педагогический этикет…

— Ты нарушил не этикет, Глобусов. Ты нарушил спокойствие. У нас была хорошая, предсказуемая школа. Учителя учили. Дети учились. Родители платили деньги на ремонт. А теперь… — директор вздохнул. — Теперь моя дочь, которая учится в восьмом классе, пришла домой и сказала: «Папа, а, правда, что все старцы — обманщики?»

Вася удивился.

— А вы как считаете, Борис Ильич?

— Я считаю, Глобусов, что вопрос не в том, правда или нет. Вопрос в том, что людям нужна определённость. Даже если она ложная. Особенно если ложная. Ты отнял у людей определённость. Чем ты её заменишь?

Вася на секунду задумался. Хороший вопрос. Он не ожидал такой глубины от школьного директора — но дед ведь учился с ним на физтехе. Значит, Борис Ильич знает не только про квантовую хромодинамику, но и про человеческую природу.

— Я заменю её методом, — сказал Вася. — Набором вопросов, которые каждый может задать любому предсказанию. Первый вопрос: кто это сказал и когда? Второй: есть ли оригинальная запись? Третий: какие ещё предсказания этого автора не сбылись? Четвёртый: можно ли проверить предсказание до того, как оно сбудется? И пятый: кому выгодно, чтобы в это верили? Это не отнимает определённость. Это заменяет ложную определённость — настоящей неопределённостью. А настоящая неопределённость лучше, потому что она учит думать.

Директор долго смотрел на Васю. Потом повернулся к Людмиле Павловне:

— У нас есть свободная аудитория на втором этаже? Та, бывшая, для кружка юных натуралистов?

— Есть, — нехотя ответила завуч. — Но там крыша течёт.

— Починим. Глобусов, с понедельника ты ведёшь там кружок. Назовёшь… «Клуб рационалистов». Или «Антипредсказатель». Занимаешься, чем хочешь. Раз в неделю. Ученики могут приходить по желанию. Никаких оценок, никаких обязательств. И — никаких споров с Артуром Эдуардовичем на информатике, договорились?

Вася кивнул. Но про себя подумал: «Он только что сделал то, что дед называл „управляемым хаосом“. Не запретил, а перенаправил. Не наказал, а дал пространство. Это — высший пилотаж».

Людмила Павловна вышла, громко хлопнув дверью. Директор жестом пригласил Васю сесть.

— А теперь, Глобусов, расскажи мне про свою модель. Твой дед говорил, что ты придумал что-то вроде социального принципа неопределённости. Мне интересно. Я в молодости тоже пытался предсказывать будущее.