Её кожа - моя собственность

В голосе появляется недовольство, и я перевожу взгляд с ротвейлера на Тень. Тот на секунду смотрит на меня, потом на своего хозяина.

— Ой, блять, а то она сбежит.

Он поворачивается ко мне с абсолютно невозмутимым выражением лица, а затем неожиданно топает ногой в мою сторону.

— Беги!

Я просто смотрю на него. В ступоре.

Он действительно это сказал?

Тень снова поворачивается к хозяину и разводит руками.

— Пиздец, пятками сверкает, хуй догонишь.

Хозяин шумно выдыхает. Очень медленно. Так, как выдыхают люди, которые уже начинают жалеть, что вообще позволили кому-то открыть рот. Кладёт руки на стол и откидывается в кресле, после чего снова смотрит на меня.

Я же принципиально нахожу себе объект намного приятнее.

Вон какая милая собачка. Большая. Зубастая. Очень милая. Может, сегодня именно она обглодает мои кости, и это окажется самым безболезненным вариантом из всех возможных.

Бр-р-р...

— Вся твоя родня мертва.

Слова простреливают насквозь. Перестаю дышать. На секунду — всего на одну — кажется, что время снова остановилось. Только теперь это не та спасительная неподвижность подвала, где я могла притворяться, что ничего не происходит.

Это мгновение, в котором мой мозг просто отказывается принимать услышанное. Слова ударились о какую-то внутреннюю стену и не смогли пройти дальше.

Мертва.

Нет.

Я моргаю.

Один раз.

Второй.

Смотрю на него, ожидая, что он сейчас усмехнётся, скажет, что это шутка, что угодно. Любое объяснение. Любую ложь. Мне всё равно. Только не это.

Мертва.

Внутри что-то проваливается.

Подо мной внезапно исчез пол, и я падаю куда-то бесконечно глубоко, не имея возможности за что-либо ухватиться.

Воздух застревает в горле, пальцы начинают дрожать, а перед глазами расплывается кабинет, хотя я изо всех сил пытаюсь продолжать смотреть на мужчину. Я хочу сказать, что он врёт. Хочу закричать. Хочу потребовать доказательства. Хочу спросить, где моя мама, где мои братья, что они с ними сделали, как они могли умереть, почему я осталась жива.

Но рот не слушается. Из него не выходит ни звука. Я просто стою посреди чужого кабинета в одной тонкой сорочке, покрытая подвальной пылью, с царапинами на руках, и смотрю на человека, который только что одним предложением вырвал из моей жизни всё, ради чего я ещё несколько часов заставляла себя дышать.

— Не знаю, с чего Стэн взял, что лучшая участь для тебя — остаться последней выжившей, но поверь, скоро ты начнёшь им завидовать.

Я...

В голове такой вакуум, что я не могу сконцентрироваться на его словах. Они доносятся до меня откуда-то издалека, словно я нахожусь под толщей воды, а он стоит на поверхности и спокойно разговаривает, не замечая, как я бьюсь где-то внизу, поднимая со дна мутный ил.

Рот беззвучно открывается и закрывается, как у выброшенной на берег рыбы, но вопросы не складываются в слова, потому что в голове осталось только одно — слово из его фразы. Выжившая. Я не понимаю, почему именно оно цепляется за сознание, но оно крутится там снова и снова, пока остальные мысли распадаются на бессмысленный шум.

В глазах начинает мутнеть. Кто-то медленно проводит влажной ладонью по стеклу, отделяющему меня от окружающего мира, а потом изображение расплывается окончательно. Я моргаю, пытаясь вернуть резкость, но становится только хуже.

Через несколько секунд сама не понимаю, что происходит, пока не провожу ладонью по щеке и не чувствую на пальцах влагу. Смотрю на неё несколько мгновений, будто впервые вижу слезу и совершенно не понимаю, откуда она взялась.

— Что? — слышу собственный голос, но он доносится через вату.

— С этого дня ты принадлежишь мне.

Теперь я слышу каждое слово. Не потому, что они стали громче, а потому, что каждое из них медленно проваливается внутрь, оставляя после себя холодный след. Я поднимаю на него глаза, и на секунду мне кажется, что я должна возразить, сказать хоть что-нибудь, но язык будто прилип к нёбу.

— Каждое твоё действие, каждое твоё слово и каждая твоя мысль будут иметь последствия. Ты трофей, привязанный к этому дому и не имеющий собственной воли. За каждым ослушанием последует наказание. Так будет до тех пор, пока ты мне не надоешь или пока тебя не захочет купить кто-то, кому твой отец насолил не хуже, чем мне. Ты услышала?

Я киваю. Хотя не могу разобрать ни слова.

Я снова под толщей воды. Только теперь вода стала ещё глубже, а дно ушло куда-то вниз, туда, где нет ни света, ни воздуха. Ударяюсь о него, поднимая вокруг себя густой ил, который забивается в рот, нос, глаза, и пытаюсь вдохнуть.

Мне хочется вынырнуть.

Просто сделать один вдох. Один нормальный вдох, который не будет пахнуть страхом. Но вместо воздуха в грудь забивается что-то тяжёлое, вязкое, и я только сильнее тону.

— Из доступного у тебя будет конура, немного одежды, еда один раз в день. Всё остальное ты будешь получать за хорошее поведение и моё благоприятное расположение духа. Выходить без приказа тебе запрещено, пока для тебя здесь не найдётся работа.

Конура.

Я слышу это слово и почему-то представляю маленькое помещение без окон, холодный пол и дверь, которая закрывается снаружи.

Смешно, насколько точно оно подходит к моему прошлому положению. Но тогда у меня был дом. Вещи, которые я могла трогать, когда хотела. Теперь мне предлагают конуру так, будто делают одолжение.

Он переводит взгляд на мужчину у двери.

— Надо выяснить, чем она может быть полезна. Это на тебе.

— Да ебать тебя за...

Тень начинает говорить с такой искренней досадой, будто ему только что поручили лично разобрать этот огромный особняк по кирпичу. Но договорить ему не дают. Хозяин даже не повышает голос — просто смотрит на него, и этого оказывается достаточно, чтобы остальные слова застряли где-то у мужчины в горле.

Я перевожу взгляд с одного на другого и впервые замечаю в их отношениях что-то странное. Тень явно не боится говорить ему то, что думает, но при этом прекрасно знает, где заканчивается дозволенное.

— У тебя больше нет дома.

Эти слова звучат тише предыдущих и уже предназначены мне.

— Нет родни. Тебе некуда бежать. Сделаешь шаг в неверном направлении — и я узнаю об этом. И когда я узнаю, тебе не понравится то, что последует за этим.

Последние слова закачались над головой, как скрип гильотины над шеей. Я чувствую, как голова сама собой опускается, шея больше не способна удерживать её прямо. Слёзы снова начинают течь быстрее, одна за другой, горячие дорожки ползут по щекам и падают на тонкую ткань сорочки.

Я не хочу плакать. Ненавижу плакать. Особенно перед людьми, которые могут принять мои слёзы за слабость, а слабость здесь, судя по всему, будет стоить мне гораздо дороже, чем я могу себе позволить.

Пытаюсь сделать вдох поглубже, но грудь сводит. Внутри всё ещё теплится крошечная, почти нелепая мысль, что он может лгать. Что мама жива. Что братья где-то прячутся. Что Стэн действительно что-то сделал, что всё происходящее является частью какого-то плана, который я пока просто не способна понять.

Я цепляюсь за эту мысль, хотя она уже больше похожа на тонкую нитку, чем на надежду. Если отпустить её сейчас, я не уверена, что внутри останется хоть что-нибудь.

Мужчина за столом некоторое время просто смотрит на меня. Потом его взгляд становится безразличным. Будто всё, что он хотел сказать, уже сказано. Будто моя жизнь уже решена. Будто я действительно стала всего лишь вещью, которую поставили на нужное место и теперь собираются использовать тогда, когда понадобится.

Он слегка поворачивает голову к Тени.

— Проводишь её в конуру.

Тот тяжело вздыхает.

— И принеси что-нибудь с кухни. Она сейчас с голоду упадёт.

2

Рафаэль

— Я, блять, надеюсь, ты хотя бы сегодня решил не убивать посыльного за то, что он пришёл не вовремя, — раздаётся голос Дэна.

Я поднимаю глаза.

Он заходит внутрь, прикрывает дверь пяткой и плюхается на край дивана, совершенно не спрашивая разрешения. В руках несколько листов, смятых так, будто он всю дорогу держал их в кулаке. На лице выражение человека, который сейчас собирается перечислить мне слишком много информации и уже заранее устал от собственного отчёта. Жестом показываю ему говорить.

— По работе всё сделали. Дом чистый, камеры проверили, тела убрали, следов лишних не осталось. С соседями тоже вопрос закрыт, никто ничего интересного не видел, а те, кто видел, теперь слишком заняты тем, чтобы вспоминать детали.

Говорит буднично, перелистывая бумаги, словно перечисляет список покупок, а не результаты операции, после которой одной семьи больше нет, а у другой появилась новая пленница.

Я молча смотрю на него, ожидая продолжения.

— Стив собрал информацию на девчонку.

Протягиваю руку.

— Что нашёл?

— Всё, что смог. Образование, привычки, связи, история, окружение. Даже кое-какие вещи, о которых она сама, скорее всего, давно забыла... — Пролистываю первые страницы, бегло пробегая глазами по строчкам. Имя. Даты. Фамилия. Сведения о семье. Несколько фотографий. — А ты тоже забыл или хорошо притворяешься?

Поднимаю взгляд и мне не нравится выражение с которым он смотрит на меня.

— Хочешь урезанный оклад?

Дэн сужает глаза, в голове взвешивая стоит ли развивать эту тему. Но чувствует, что угрожаю я серьёзно, поэтому откидывается в кресле назад, смирившись с моим увиливанием.

Правильный выбор.

— И что с работой?

Дэн кивает, смотря в окно.

— Нашлась. На кухне. Я уже сказал Мэри присмотреться к варианту и проверить, сможет ли она справиться. — Он пожимает плечом. — Думаю, сможет. В крайнем случае не сможет — найдём другое применение.

Снова опускаю взгляд на бумаги. Мне не нравится, когда вещи остаются без применения. Люди, впрочем, тоже. Особенно те, за которых приходится отвечать, даже если они об этом не просили. Она должна быть занята. Это не только вопрос пользы. Занятость не оставляет времени думать о побеге, а человеку, который потерял всё за одну ночь, слишком много свободного времени может оказаться опаснее любого оружия.

Дэн замолкает на несколько секунд. Потом произносит:

— И ещё всплыл Диего.

Моя рука останавливается над бумагой.

— Что ему понадобилось?

— Узнал, что она осталась жива.

Я медленно поднимаю взгляд. Дэн сразу замечает выражение моего лица и криво усмехается.

— Ага. Именно такая реакция у меня тоже была. Он уж очень хочет приехать. Переговорить лично. Либо по поводу неё, либо по поводу тех, кто может захотеть её купить.

Я кривлюсь.

Диего.

Одно это имя вызывает неприятный привкус во рту. Есть люди, которым я не доверяю потому, что они однажды предали. Есть те, кому не доверяю потому, что видел, как они предают других. А есть Диего — человек, которому я не доверяю просто по факту его существования. Слишком гладкий. Слишком улыбчивый. Слишком любезный там, где нормальный человек уже давно показал бы зубы. Такие люди никогда не приходят просто поговорить, потому что за каждым их словом обычно стоит ещё три, которые они предпочитают оставить при себе.

— Он хочет переговорить со мной?

— С тобой, — подтверждает Дэн. — И, судя по всему, очень хочет получить доступ к девчонке.

— Не получит.

Дэн хмыкает.

— Я даже не сомневался.

— Пусть ждёт.

— Долго?

Я пожимаю плечом.

— Пока не надоест.

Дэн усмехается, но ничего не говорит. Он знает, что это не шутка. Диего может ждать день, неделю, месяц — мне всё равно. Чем сильнее он хочет получить её, тем меньше мне хочется отдавать её ему. Это даже не вопрос денег. Не вопрос выгоды. Просто из принципа.

Я закрываю папку и откидываюсь в кресле.

Тишина затягивается. Дэн сначала сидит в одной позе, откинувшись на спинку дивана и закинув на неё руку, продолжая смотреть в окно так, будто за стеклом внезапно появилось нечто гораздо более интересное, чем разговор со мной. Потом его пальцы начинают барабанить по кожаной обивке, сначала едва слышно, потом всё настойчивее. Через несколько секунд ему и этого становится мало, и он меняет положение, сгорбившись и уперевшись локтями в колени, а следом начинает постукивать подошвой берца по полу. Ритм получается раздражающе ровным, и я какое-то время терплю, продолжая смотреть на бумаги перед собой, хотя уже давно не читаю ни одной строчки. В конце концов моё терпение заканчивается.

— Ты хочешь что-то сказать? — спрашиваю, растягивая губы в напряжённой ухмылке и складывая руки на столе.

Дэн весь подбирается. Вижу, как он собирает в голове слова, перебирает их, отбрасывает одно за другим и в итоге выплёвывает что-то настолько бессвязное, что у меня начинает дёргаться правый глаз.

— А вот... ну, «это», — он обводит меня и всё помещение пальцами, хер знает что вообще пытаясь сказать. — Может стать проблемой?

Да всё что угодно может стать проблемой, если приближённые ко мне люди не научатся излагать свои мысли. Набираю в грудь побольше воздуха и сам чувствую, как ухмылка медленно превращается в оскал. Дэн не идиот, чтобы действительно не понимать, что именно хочет спросить, и я не настолько тупой, чтобы не понимать, что он сейчас делает. Он просто не может произнести вслух то, что я не хочу слышать, но любопытство распирает настолько сильно, что он готов превратить обычный разговор в идиотские шарады, лишь бы всё-таки добраться до нужного вопроса. Иногда мне кажется, что его природное любопытство однажды действительно доведёт его до могилы, а я ещё и буду вынужден объяснять, почему не предупредил.

— Что «это»?

Дэн морщится.

— Ну...

Он замолкает. Я смотрю на него. Он смотрит на меня. В кабинете становится настолько тихо, что я слышу, как где-то в глубине дома тикают часы. Взгляд Дэна бегает от меня к двери, от двери к окну, потом снова возвращается ко мне, словно он надеется, что вопрос каким-то чудом сформулируется самостоятельно. Не формулируется. Он явно понимает, что я уже знаю, к чему он ведёт, но всё равно не хочет произносить это первым. Я почти физически чувствую, как он пытается подобрать наиболее безопасную формулировку, которая не заставит меня выставить его из кабинета вместе с его любопытством.

— Ты и она. Ваши эти...

— Двадцать процентов, — обрываю его. Он застывает. Я смотрю на него поверх сцепленных пальцев и очень спокойно добавляю. — Если ты сейчас не заткнёшься, я урежу с твоей зарплаты двадцать процентов.

Несколько секунд Дэн просто смотрит на меня. Потом медленно откидывает голову назад, будто я только что нанёс ему тяжелейшее финансовое оскорбление. На лице появляется выражение как будто его только что несправедливо лишили последней радости существования. Сокрушённо хлопает ладонями по бёдрам и поднимается с дивана.

— Бля, какой ты а...

Он не заканчивает фразу.

Просто разворачивается, направляется к двери и уже на ходу бросает:

— Жаба скрытная.

Дверь захлопывается. И только после этого я позволяю себе коротко усмехнуться.

Дэн старше меня на пять лет, но иногда ведёт себя так, будто ему двенадцать и он только что обнаружил, что взрослые разговаривают о чём-то интересном за закрытой дверью. Его любопытство — отдельная форма психического расстройства, которую, судя по всему, никто пока не научился лечить. Удивительное сочетание — человек, способный спокойно обсуждать трупы, оружие и чужие долги, но при этом искренне неспособный пережить пять минут, не выяснив, что именно происходит между мной и женщиной, которую он видел один раз. Я снова опускаю взгляд на бумаги, но улыбка ещё некоторое время остаётся на лице.

Потом исчезает.

«Это»... Да нет никакого «это».

Да, мы знакомы. Да, она этого не помнит. На этом всё. Хорошо это или плохо? Вообще никак. Такая мелкая деталь не способна ни на что повлиять, да и «знакомы» — это слишком громко сказано. Просто мы виделись пару раз, когда были детьми. Не больше и не меньше. И очевидно, почему она это забыла. Настолько мелочно и жалко, что даже внимания не стоит. Я сам не понимаю, почему вообще это помню, если на то пошло. В мире есть вещи гораздо важнее случайной девочки, с которой я когда-то несколько часов просидел на балконе, пока наши родители изображали счастливые семьи внутри дома. Но Дэн теперь не успокоится, пока не расковыряет мне мозг чайной ложкой и не распотрошит все воспоминания, будто там действительно есть что потрошить.

Рафаэль. 13 лет.

Моя ненависть к материнской любви таскаться всей семьёй абсолютно на все званые ужины заставляла ненавидеть и этот вечер. Вудовым отпрыскам исполнялось по семь, и удивительно, как мать их семейства умудрилась сделать из этого целый приём. Не просто день рождения, нет. Музыка, еда, десятки людей, цветы, украшения, бесконечные разговоры и улыбки. Эта женщина... Меня тошнит от её суетливости и желания всем угодить. Её любимой игрушкой в детстве точно была юла: вот она здесь, а через секунду уже там, а в следующую уже пихает тебе что-то в рот, требуя попробовать. При этом она каким-то чудом успевает улыбаться каждому, будто совершенно не устала. Я бы от одного этого умер. Бесит.

А праздник ещё даже не начался. И единственное, что удерживает меня от привлекательного дерева на заднем дворе, на котором так лаконично разместилась бы висельница, — это Ви. Во всём этом хаосе безумной суетливости и непоседливости собственных братьев она сидела со мной за пустым столом и методично гипнотизировала единственную чашу с персиками посередине. На неё легко залипнуть. Будто вдруг на нас обрушивается смерч, сметая всё на своём пути, а мы вместе с этим столом остаёмся неподвижной константой, застрявшей во времени. Люди ходят вокруг, разговаривают, смеются, что-то двигают, а она почти не шевелится, словно весь этот шум вообще не имеет к ней отношения. Иногда мне кажется, что она умеет исчезать, не двигаясь с места.

У Ви нет привычки здороваться. Как и нет привычки собирать заколкой волнистую чёлку, которая лезет ей в глаза. Смотреть на это больно. Она постоянно отбрасывает волосы движением головы, а через несколько секунд они снова падают ей на лицо, и всё начинается сначала. Когда мы встретились впервые год назад на точно таком же мероприятии, она просканировала меня взглядом ещё на пороге и легко мотнула головой в сторону лестницы. Честно, тогда я решил, что она немая. Любой бы так решил. Искушённый желанием скрыться от надвигающегося ужаса подготовки, я, конечно, последовал за ней в неизвестность.

Первая мысль была, что она ведёт меня в свою комнату. Не знаю почему именно туда. Наверное, потому что в тринадцать лет все странные девочки, которые молча зовут тебя за собой, кажутся подозрительными. Но нет. Мы оказались на балконе, выходящем в просторный лес. Она облокотилась на перила и просто смотрела вдаль, а я чувствовал себя лишним. Она не сказала мне ни слова, что только добавляло абсурдности ситуации. Я даже несколько раз покосился на неё, ожидая хоть какого-нибудь объяснения, но она продолжала смотреть на деревья. И ровно в тот момент, когда я уже начал думать, что она просто сущность, которую вижу только я, слова вырвались из меня сами:

— Ты немая?

Да, это было грубо. Наверное, худший вопрос, который можно задать при знакомстве. Но я спрашивал серьёзно. Она просто не давала мне шанса думать иначе. Ни жеста, ни улыбки, ни попытки заговорить первой. Только этот странный взгляд, который почему-то заставлял чувствовать себя так, будто это я пришёл без приглашения в её мир.

— А ты?

Прилетело в ответ в подобной же грубой форме, будто она просто скопировала моё раздражение и надела его как вторую кожу. Я повернулся к ней, нахохлившись. Не знаю, что именно меня задело сильнее: сам вопрос или то, насколько спокойно она его задала.

— Я нет.

— Почему тогда молчал?

— Я?! — получилось так громко, что эхо понесло по лесу, и это немного меня остудило. Наклонился к ней, нахмурившись, пока она продолжала смотреть вдаль, продолжая меня раздражать. — Это ты... Это твой дом! Ты должна была представиться, поздороваться со мной и...

— Тебе нужно разрешение, чтобы заговорить в моём доме? — легко перебила она, повернувшись и посмотрев на меня с намёком на улыбку. Да её сейчас от смеха разорвёт от того, какой я нелепый. Прекрасно. И, видимо, мой ступор она принимает по-своему, поэтому решает добить меня своим спектаклем. Выпрямляется, полностью поворачиваясь ко мне, делает небольшой реверанс и произносит ровным тоном: — Приветствую тебя в этой обители скорби и страданий. Моё имя Вивьена, а тебя зовут Рафаэль, прямо как нашу собаку. Прости меня за сравнение. Теперь я даю тебе право заговорить со мной.

Тишина затягивается до того момента, пока она просто не начинает ржать над моим возмущённым лицом. Эхо её смеха раскатывается по лесу, и от этого звука я чувствую, как в груди что-то отпускает. Странное ощущение. Как только чувствую собственную улыбку, заставляю мышцы расслабиться. Правда, получается не сразу, потому что я всё ещё пытаюсь сохранить хотя бы остатки достоинства.

— Извини, — произносит она, отсмеявшись. — Ты просто нёс такую чушь. И твоё лицо...

Я торможу её новый приступ смеха.

— У вас правда есть собака Рафаэль?

— Нет. Но Лео весь год упрашивал отца, поэтому, возможно, она появится сегодня. Будешь оборачиваться на каждый зов?

— Если твои братья назовут собаку моим именем, я убью их, — я почти не шучу. Это настолько оскорбительно, что ничего, кроме угроз, в голос не лезет.

Ви снова отворачивается, опираясь руками на перила балкона. Внизу ветер шевелит верхушки деревьев, и лес выглядит совершенно иначе, чем дом за нашей спиной. Там всё громкое, яркое и живое, а здесь почему-то кажется, что время действительно замедлилось.

— Хорошо. Но только не сегодня. Мама целый день готовила утку. Будет жаль, если никто не попробует её на фоне траура.

Я тихо усмехаюсь. Мы ещё несколько часов просидели там, разговаривая ни о чём, делая длинные паузы и почти ничего не рассказывая друг другу о себе. И почему-то именно это молчание между нами тогда не казалось неловким.

А потом был такой же ужин и такое же беззвучное прощание. Она просто посмотрела на меня перед тем, как уйти, и слегка кивнула, будто мы снова договорились о чём-то, о чём даже не разговаривали. Я ничего не спросил. Она ничего не сказала. На следующий день я вернулся домой и почти сразу забыл об этом вечере.

Я солгу, если скажу, что сегодня собирался с тем же скверным настроением, как год назад. Теперь я знал, что здесь будет Ви, которая хотя бы немного раскрасит мои страдания, или мы даже сможем помочь друг другу пережить этот семейный цирк. Я почему-то рассчитывал, что снова получится сбежать куда-нибудь, где нет взрослых, музыки и бесконечного количества еды. Но в этот раз не было балкона. Зато был стол, остановка времени и чашка с персиками в центре.

Я не видел её ровно год, но мало что в ней изменилось. Тёмные волосы стали немного длиннее, и эта дебильная чёлка, которая явно ей мешала, теперь лезла в глаза ещё сильнее. В остальном Ви выглядела точно так же. Немного отрешённый взгляд, будто она не здесь, бледная кожа и искусанные в кровь губы, по которым она проходила то и дело. Я выдерживаю ещё немного. Потом не выдерживаю.

— Съешь уже. Смотреть тошно.

Медленно переводит на меня взгляд, и я почти уверен, что сейчас получу какой-нибудь язвительный ответ. Но она только снова смотрит на чашу. Я киваю на неё подбородком. Она качает головой. Я снова киваю. Она снова качает головой. Мы несколько секунд ведём этот идиотский молчаливый спор, пока я наконец не понимаю, что она действительно не собирается брать персик. Вероятнее всего, гипноз происходит из-за того, что её мать запретила брать что-то со стола до начала пира. Но... Не думаю, что кто-то отрубит ей голову за съеденный фрукт. Родители, конечно, строгие, но если бы я добровольно захотел съесть что-то полезное, они бы пригнали камаз этого и не успокоились, пока я не доем.