Её кожа - моя собственность

Пока я не знаю обратного — они живы.

Эта мысль становилась почти молитвой. Я повторяла её снова и снова, цепляясь за каждое слово, как человек, который тонет и находит под водой маленький выступ в скале.

Мне было страшно, настолько страшно, что хотелось свернуться в клубок и больше никогда не двигаться, но вместе со страхом внутри продолжала жить крошечная, упрямая надежда. Она была слабой. Почти жалкой. Но была. А значит, пока я могла за неё держаться, я не собиралась сдаваться.

Только одна мысль не давала мне покоя.

Если всё действительно произошло так, как я надеялась, если все живы и нас просто разделили, то что будет дальше? Я почувствовала, как сердце будто остановилось на секунду. Потому что даже лучший вариант не означал спасения. Он мог означать только то, что всё самое страшное ещё впереди.

Опускаю взгляд на руки, поднося их максимально близко и только теперь замечаю порезы. Тонкие, неровные полосы тянутся по коже, некоторые уже подсохли, другие всё ещё неприятно саднят, когда я случайно провожу по ним пальцами. Крови почти нет, но её металлический запах всё ещё сидит где-то в памяти, смешанный с запахом вина и сырого камня.

Пытаюсь вспомнить, откуда они взялись. Подвал начал заполняться водой, и именно тогда я поняла, что наверху что-то происходит. Сначала вода была где-то у щиколоток. Я помню её холод, помню, как она обхватывала ноги и просачивалась под одежду, заставляя тело дрожать ещё сильнее. Потом её стало больше, и каждый новый звук превращался в отдельную пытку. Особенно скрип половиц наверху. Стоило мне услышать его, как сердце буквально замирало на долю секунды, а потом начинало биться так сильно, что хотело пробить рёбра и выбраться наружу.

Потом скрип раздался прямо на лестнице. Старое дерево стонало под чужим весом. Руки сами нашли бутылку вина, и я даже не успела подумать, прежде чем со всей силы ударила её о край чего-то твёрдого. Стекло разлетелось в ладони, превратив обычную бутылку в уродливое подобие оружия, а острые края впились в кожу маленькими стеклянными зубами.

Наверное, именно тогда я и порезалась, хотя сейчас уже не могу точно сказать, сколько времени прошло между этим моментом и тем, как всё исчезло.

Я помню напряжение. Зверское, от которого тело перестаёт принадлежать тебе и начинает существовать отдельно, руководствуясь одним-единственным желанием — выжить. Каждый мускул был натянут до предела, дыхание застряло где-то в груди, а пальцы так сильно сжимали осколок, что я почти не чувствовала собственной кожи. Дальше память снова проваливается в чёрную дыру.

Возможно, я пыталась защищаться. Возможно, на меня действительно напали. Возможно, я сама ударила кого-то первым движением, а потом получила по голове. Я ничего не знаю наверняка, и это бесит.

Снова провожу пальцами по порезам и начинаю думать о самом очевидном варианте. Возможно, украли только меня. Не всю семью. Только меня.

От этой мысли внутри становится холоднее даже здесь, в этом промёрзшем подвале, потому что тогда всё происходящее начинает слишком хорошо напоминать фильмы про похищение с требованием выкупа, где девушку запирают в каком-нибудь грязном помещении, а потом звонят родным и называют сумму, от которой у нормального человека должна остановиться кровь.

Только есть одна проблема. Если я заболею, переохлажусь или просто умру от голода и обезвоживания, денег они всё равно не получат.

Чихаю ещё раз, и после этого несколько секунд просто сижу, пытаясь прийти в себя. Нос заложен, горло саднит, тело продолжает дрожать мелкой, раздражающей дрожью, которую уже невозможно остановить одним усилием воли.

Значит, времени прошло действительно много, если холод успел так глубоко пробраться внутрь. Я заставляю себя подняться и снова начинаю ощупывать стены, иду вдоль них медленно, сантиметр за сантиметром, пока наконец не нахожу угол, который кажется чуть менее ледяным, чем остальные.

Может, мне просто хочется в это верить, но даже маленькая разница сейчас ощущается почти как роскошь.

Устраиваюсь там, подтянув ноги к груди, но сидеть неподвижно становится невозможно. Периодически двигаю руками, растираю плечи, сгибаю и разгибаю пальцы, поднимаюсь и снова приседаю, делаю несколько простых упражнений, лишь бы тело продолжало вырабатывать хоть немного тепла. Выглядит это, наверное, жалко, но плевать. Я лучше буду выглядеть как сумасшедшая, которая приседает в тёмном подвале, чем превращусь в ледяной труп, который потом найдут в этом самом углу.

Каждый раз, когда мышцы начинают болеть, я напоминаю себе, что боль — это хорошо, потому что боль означает, что я всё ещё чувствую.

А потом начинаю ощущать голод. Я прижимаю ладонь к животу, словно могу таким образом заставить его замолчать, но получается только хуже.

Желудок напоминает о себе всё настойчивее, и вместе с ним приходит другая мысль — пить хочется не меньше. Во рту становится сухо настолько, что каждый глоток собственной слюны ощущается неприятным, а язык покрывается тонким слоем пыли.

Расклад с похищением ради выкупа становится всё менее удачным. Если они действительно хотят денег, почему меня оставили здесь без воды? Почему не дали одеяло? Почему никто не пришёл проверить, жива ли я?

Похитители должны понимать, что заложник — это не вещь, которую можно бросить в подвал и забыть на несколько часов. Заложник должен оставаться живым, иначе весь смысл исчезает вместе с ним.

Отец...

Я задерживаю дыхание.

Вот здесь надежда начинает неприятно скрипеть старой дверью. Я не уверена, что он действительно отдаст за меня большую сумму денег. Возможно, отдаст. Возможно, увидит в этом шанс избавиться. Возможно, будет делать всё, чтобы меня вернуть. Но я слишком хорошо знаю его характер, чтобы допустить и другой вариант — он может начать торговаться.

Я почти вижу это перед глазами. Холодный взгляд. Спокойный голос. Никакой паники. Никаких эмоций, которые могли бы помешать принять решение. Он способен рассматривать даже меня как часть сделки, если будет уверен, что цена завышена. Может сказать, что столько денег у него нет. Может предложить меньше. Может попытаться выиграть время. А мне останется только надеяться, что мама окажется рядом и сможет переубедить его раньше, чем станет слишком поздно.

Да.

Надежда остаётся только на маму.

Невольно улыбаюсь, хотя улыбка получается какой-то кривой и слабой. Лео и Маркус точно не расстроятся. Если со мной что-нибудь случится, они наверняка через неделю превратят мой чулан в штаб, притащат туда какие-нибудь инструменты, провода, коробки и всё остальное, что только смогут найти, а потом начнут отыгрывать свои вымышленные концерты, будто ничего страшного в мире вообще не произошло.

Я почти слышу их голоса, представляю, как они спорят из-за какой-нибудь совершенно идиотской мелочи, а потом оба одновременно заявляют, что именно они главный музыкант группы.

Закрываю глаза и снова повторяю это себе. Мама найдёт способ. Отец, каким бы он ни был, не позволит мне умереть, если действительно знает, где я. А если меня похитили ради денег, значит, рано или поздно кто-нибудь придёт. Дверь откроется. Я услышу голоса. Увижу свет. И всё это закончится.

Есть хочется всё сильнее.

Я снова прижимаю ладонь к животу, но теперь даже это движение кажется тяжёлым. Жажда становится болезненной, губы пересыхают, а холод уже не заставляет меня дрожать так сильно, как раньше.

Я знаю, что это плохой знак, хотя не хочу думать об этом. Организм начинает экономить последние силы, а сон подбирается незаметно, предлагает мне хотя бы ненадолго перестать бояться.

Нельзя спать. Я заставляю себя открыть глаза. Снова встаю. Делаю несколько шагов. Растираю руки. Сажусь. Снова поднимаюсь.

Но движения становятся всё медленнее, а мысли — тяжелее. Внутри головы кто-то постепенно выключает свет, один маленький выключатель за другим, и мне уже приходится прикладывать усилие, чтобы удерживать их включёнными.

Я обещаю себе, что только на секунду прикрою глаза. Только чтобы дать голове отдохнуть. Только на секунду.

Подтягиваю колени к груди, устраиваюсь в найденном тёплом углу и прижимаюсь спиной к стене. Холод всё ещё здесь, но теперь он кажется каким-то далёким, почти неважным, будто между мной и ним постепенно появляется толстая прослойка ваты. Дыхание становится медленнее. Сердце больше не колотится — наоборот, каждый удар кажется слишком тяжёлым и редким.

Я ещё успеваю подумать о маме, о братьях и о том, что утром — если сейчас ночь — всё обязательно изменится.

Я обязательно проснусь. Обязательно. Глаза закрываются сами. И на этот раз я уже не уверена, что смогу заставить их открыться.

Из сна меня выдергивает яркий свет, который сразу обжигает глаза.

Резко дёргаюсь, пытаясь прикрыть лицо руками, но тело отказывается слушаться так быстро, как мне хочется. Несколько секунд я вообще не понимаю, где нахожусь, и только потом слышу над собой грубый голос, настолько близкий, что сердце моментально проваливается куда-то в живот.

— Поднимайся.

Веки тяжёлые, раздражённые, каждый раз, когда я пытаюсь их раздвинуть, ощущение такое, словно под ними мелкие осколки стекла трутся о глазные яблоки. Прикрываю лицо рукой, несколько секунд привыкаю к свету и только потом осторожно приоткрываю глаза. Надо мной виднеется прямоугольный проход в потолке, а из него вниз спускается металлическая лестница.

Говорившего я не вижу, и почему-то именно это заставляет меня замереть сильнее, чем если бы он стоял прямо передо мной.

Плохое предчувствие приходит сразу. Всё это время в подвале казалось, будто время остановилось, будто вместе с дверью сюда заперли и весь внешний мир, оставив меня в каком-то промежутке между вчера и завтра.

Здесь ничего не происходило, и в этом была своя странная безопасность — пока я сидела в темноте, можно было притворяться, что никто не придёт, никто не тронет меня, а моя семья где-то существует в той же неподвижной реальности. Но теперь появился свет.

Вместе со светом снова пошло время, и вместе с ним в эту комнату вернулось всё остальное — люди, опасность, вопросы, ответы, которых я совершенно не хотела знать.

Даже если бы я сейчас решила броситься на человека, который наверняка сильнее меня в несколько раз, чем бы это закончилось? Меня всё равно поднимут наверх, если им это понадобится, или просто снова бросят в подвал, если решат, что я слишком много себе позволяю.

Я слишком голодна, слишком замёрзла и слишком слаба, чтобы изображать героиню фильма, которая внезапно вспоминает о скрытых резервах организма и раскидывает голыми руками вооружённых мужчин. Желудок уже буквально скручивает меня изнутри, и от голода даже мысль о сопротивлении кажется физически тяжёлой.

Медленно поднимаюсь.

Металлическая лестница холодная под ладонями. Пальцы скользят по перекладинам, и я сжимаю их сильнее, стараясь не сорваться. Ноги дрожат так сильно, что первая ступень кажется высотой в метр, а вторая — вообще непреодолимой преградой. Я поднимаюсь медленно, ступень за ступенью, чувствуя, как слабость расползается по всему телу, и каждый раз, когда я переношу вес на очередную перекладину, мне приходится заставлять себя не остановиться.

Чем выше я поднимаюсь, тем сильнее становится свет.

Он бьёт в глаза, отражается от стен, забивается под веки, заставляя щуриться так сильно, что начинают болеть мышцы вокруг глаз.

Я поднимаюсь ещё на одну ступень и наконец выбираюсь из подвала, почти выпадая наверх, потому что ноги не выдерживают собственного веса. Первое, что я чувствую, — тепло. Просто нормальное человеческое тепло, которое после нескольких часов в ледяном подвале ощущается почти неправдоподобно. Оно обволакивает кожу, забирается под тонкую сорочку и впервые за долгое время заставляет меня перестать дрожать хотя бы на несколько секунд.

Щурюсь и осматриваюсь.

Комната небольшая. Здесь немного мебели — стол, несколько стульев, какой-то шкаф у стены, ничего особенного, ничего такого, что могло бы объяснить, где я нахожусь.

Всё выглядит слишком обыкновенно.

Я ожидала увидеть что-то ужасное, какое-нибудь помещение из кошмаров, но вместо этого вижу обычную комнату, в которой кто-то мог бы спокойно жить. Мой взгляд первым делом цепляется за отверстие в полу. За ту самую дыру, из которой я только что вылезла.

По коже тут же проходит неприятная дрожь. Воспоминание о холодном бетоне, воде, темноте и собственном страхе возвращается слишком быстро, и на секунду мне кажется, что я снова чувствую под ногами ледяную воду. Отворачиваюсь, заставляя себя смотреть куда угодно, только не туда. Я выбралась. Сейчас я наверху. Нужно помнить об этом. Наверху должно быть лучше.

Смотрю на руки.

Теперь при свете всё становится гораздо очевиднее. На предплечьях действительно множество мелких царапин, тонких и неровных, будто кожу прошлись десятками маленьких когтей. В них забилась подвальная пыль, из-за чего порезы выглядят ещё хуже, чем ощущаются, хотя я понимаю, что от такого поверхностного загрязнения серьёзного заражения, скорее всего, не будет.

Просто кожа будет восстанавливаться дольше, воспаление может держаться сильнее, а заживать всё это будет раздражающе медленно. Провожу пальцем рядом с одной из царапин и тут же морщусь от неприятного покалывания. Наверное, я действительно разбила ту бутылку голыми руками.

И только потом я замечаю его.

Единственную тёмную фигуру в комнате.

Мужчина стоит, подпирая дверной проём, сложив руки на груди, и молча наблюдает за мной. Он кажется огромным — раза в четыре, а то и в пять больше меня, и рядом с ним я впервые особенно остро ощущаю, насколько маленькой и слабой стала за последние часы.

Одет полностью в чёрное, без единой яркой детали, а на предплечьях виднеются татуировки, которые уходят под рукава и теряются там, где заканчивается мой взгляд. Волосы белые и по-армейски короткие. Он не двигается и просто смотрит.

Желание прыгнуть обратно вниз появляется мгновенно.

Потому что подвал хотя бы был понятен.

Там было холодно, темно и страшно, но я знала границы этого страха.

Здесь же передо мной стоял человек, который являлся частью всего происходящего. И я его помнила. Не лицо целиком — скорее силуэт, отдельные детали, движение, голос, — но помнила. Он был там. У меня дома. Среди тех мужчин, которые спустились за мной.

Я хочу спросить, что здесь вообще происходит. Где я? Что с моими родными? Что стало с домом? Зачем всё это? Куда меня привезли? Почему именно я?

Вопросов слишком много, и они давят друг на друга, превращаясь в один сплошной комок паники. Открываю рот, собираясь спросить, но из горла выходит только жалкий скрип. Я сама не узнаю этот звук. Горло пересохло настолько, будто по нему провели наждачной бумагой, а потом оставили внутри кусок раскалённого металла.

Мужчина сканирует меня взглядом. Сначала лицо. Потом плечи. Ниже. Его взгляд задерживается на предплечье, на царапинах, в которых всё ещё сидит подвальная пыль. Он щёлкает языком, медленно выпрямляется и на несколько секунд просто смотрит на мои руки, будто оценивает последствия какой-то проблемы, к которой лично он отношения не имеет.

— Пошли, — говорит наконец.

Разворачивается ко мне спиной и, сделав несколько шагов, бросает через плечо с какой-то странной интонацией, которой обычно разговаривают с проблемными детьми, заранее зная, что те всё равно сделают какую-нибудь глупость:

— Только, бля, не буянь. Нам это обоим нахуй не надо.

Я на секунду даже забываю испугаться. Настолько странно это звучит. Он действительно просит. Не приказывает и не угрожает.

Может, если я начну сопротивляться, ему самому попадёт по шапке. Может, ему не хочется тащить меня обратно в подвал, связывать, удерживать или объяснять кому-то, почему я снова устроила проблемы. А может, ему просто плевать, и эта интонация ничего не значит.

Я пытаюсь сделать шаг. Ноги подгибаются. Хватаюсь рукой за край ближайшей мебели и замираю, пока желудок скручивает очередной болезненный узел. Кажется, внутри меня осталось только пустое пространство, которое теперь кто-то медленно выворачивает наизнанку.

Даже стоять прямо оказывается сложно, а уж сопротивляться человеку размером со стену — вообще смешно. Я снова думаю о том, что должна была бы закричать, ударить, убежать, сделать хоть что-нибудь, но для всего этого мне сейчас не хватает самого простого ресурса — сил.

Закричать...

Ха.

Да мне бы хотя бы одно слово выдавить из себя.

Но вместо этого я только сглатываю сухость в горле и делаю ещё один шаг следом за мужчиной, который уже успел отойти к двери.

Он открывает дверь и придерживает её для меня, будто мы не в доме, где меня держали взаперти, а в каком-то совершенно обычном месте, где подобные жесты являются частью воспитания. Я на секунду задерживаюсь, не понимая, действительно ли должна пройти первой, но мужчина просто смотрит на меня и слегка кивает в сторону открытого проёма. Приходится идти.

Переступаю порог, а он выходит следом, оставляя дверь открытой. Мы выходим в огромный зал, и первые несколько секунд я просто не могу заставить себя идти дальше. Потолок здесь настолько высокий, что взгляд невольно поднимается вверх, пытаясь отыскать его границы, а массивная люстра под ним выглядит так, будто её сняли с потолка какого-нибудь старого театра и повесили сюда вместе с частью прошлого.

По стенам тянутся тёмные деревянные панели, местами разбавленные глубоким изумрудным цветом, который в этом освещении кажется почти чёрным. Такой зелёный не выглядит живым — скорее напоминает цвет болотной воды, в которой слишком долго пролежало что-то мёртвое, и от этого весь интерьер кажется одновременно дорогим и каким-то зловещим.

Чёрные детали поглощают свет, золотистые элементы только подчёркивают глубину теней, а длинный ковёр под ногами настолько тёмный, что я невольно думаю о том, сколько на нём могли скрыть следов.

Медленно иду следом за мужчиной, стараясь не смотреть по сторонам слишком откровенно, но любопытство всё равно оказывается сильнее осторожности. Огромные окна закрыты тяжёлыми шторами, на стенах висят картины в массивных рамах, а между ними стоят высокие декоративные вазы, больше похожие на музейные экспонаты.

Здесь всё кажется слишком большим для обычного человека — двери, потолки, лестница, даже расстояния между предметами, словно дом строили не для жизни, а для того, чтобы каждый входящий ощущал себя маленьким и незначительным.

В воздухе нет привычного домашнего запаха еды, стирального порошка или древесины, только холодная смесь дорогого дерева, пыли и чего-то терпкого, незнакомого. И самое странное — вокруг абсолютно никого.

Мы поднимаемся на второй этаж, и мужчина идёт рядом со мной. Я слышу собственные шаги и его шаги, которые почти идеально совпадают по ритму, и от этого возникает ощущение, что меня сопровождает не человек, а тень.

Ни прислуги, ни охраны, ни случайно проходящего человека я не вижу.

Даже за закрытыми дверьми не слышно голосов. Я впервые нахожусь в этом здании и понятия не имею, где оно расположено, сколько здесь этажей и сколько людей вообще может находиться за этими стенами.

На втором этаже становится ещё тише. Здесь коридор длинный, стены снова покрыты тёмным деревом и изумрудной тканью, а между дверьми горят небольшие настенные светильники, дающие приглушённый жёлтый свет.

Я стараюсь запоминать повороты, расположение дверей, лестницу, окна, любые детали, которые когда-нибудь могут оказаться полезными, если мне понадобится отсюда сбежать. Может быть, это глупо, но мозг цепляется за возможность побега, потому что альтернатива слишком страшная.

Пока я способна запоминать дорогу, значит, я ещё не совсем беспомощна.

Мы останавливаемся перед деревянной дверью. Она расписана сложным узором, тёмные линии переплетаются между собой так, что рисунок напоминает ветви какого-то дерева, а металлическая ручка холодно блестит в приглушённом свете.

Мужчина стучит.

Один раз. Второй.

Я даже успеваю подумать, что за дверью сейчас может никого не быть, но голос изнутри раздаётся раньше, чем я успеваю придумать хотя бы одну нормальную версию.

— Входи.

Резко и коротко.

Тень открывает дверь и пропускает меня вперёд. На этот раз он не говорит ни слова, просто отходит в сторону, и мне ничего не остаётся, кроме как сделать шаг внутрь. Я переступаю порог и инстинктивно прохожу дальше, почти к центру комнаты, потому что стоять в дверях рядом с человеком, который привёл меня сюда, почему-то кажется ещё более неправильным.

Кабинет оказывается просторным, но не огромным, и после гигантского зала выглядит почти уютным.

В углу стоит небольшой диван. Посередине, ближе к большому окну, расположен массивный стол, а по обеим сторонам стены заняты высокими стеллажами с книгами. Здесь тоже преобладают чёрный и глубокий изумрудный, только теперь эти цвета кажутся не просто частью интерьера, а чем-то намеренно выбранным.

Книги стоят ровными рядами, некоторые выглядят настолько старыми, что их корешки почти сливаются с деревянными полками. За окном виден только кусок серого неба, и света от него слишком мало, чтобы сделать комнату по-настоящему светлой.

А потом я замечаю человека за столом.

И я не могу нормально его описать.

Может, дело в том, что я стою посреди чужого кабинета вся в пыли, в чёртовой сорочке, с царапинами на руках и с пустым желудком, после нескольких часов в подвале, где единственным собеседником была собственная паника.

Может, дело в том, что я впервые вижу его и мозг просто не успевает подобрать правильные слова. Но от него веет темнотой. Не метафорической, не красивой книжной темнотой, которую можно описать красивыми словами, а чем-то настолько тяжёлым, что мне хочется сделать шаг назад ещё до того, как он на меня посмотрит.

Он поднимает глаза.

И мы встречаемся взглядами.

Меня пробирает толпа холодных мурашек. Они бегут от затылка вниз по позвоночнику, забиваются под кожу и заставляют каждый волосок на теле встать дыбом.

У него острый взгляд, серые, туманные глаза, которые не смотрят на меня, а проходят насквозь, словно я прозрачная и он способен видеть всё, что находится под кожей.

Черты лица слишком острые, выверенные, хищные, и мне на секунду кажется, что передо мной не человек, а волк.

Я не могу отвести взгляд.

Меня препарируют изнутри без наркоза. Он уже вскрыл меня, раздвинул рёбра и теперь спокойно рассматривает всё то, что я отчаянно пытаюсь спрятать даже от самой себя.

По коже начинает выступать липкий слой холодного пота, ладони становятся влажными, а сердце бьётся так громко, что я уверена — его слышно на другом конце комнаты.

С каждой секундой это становится всё более невыносимым, и я уже начинаю думать, что просто рухну здесь, когда сбоку раздаётся низкий собачий рык.

Я дёргаюсь и воздух возвращается в лёгкие.

Огромный ротвейлер, до этого лежавший у края стола, поднимается во весь рост. Он кажется почти таким же огромным, как мужчина, который привёл меня сюда, только эта масса мышц хотя бы не пытается скрыть, что вполне способна откусить мне руку.

Шерсть на загривке приподнята, пасть слегка приоткрыта, а низкое рычание вибрирует где-то в груди, заставляя меня инстинктивно сделать шаг назад. Ноги сами отступают, прежде чем я успеваю приказать им остановиться.

— Лежать.

Раздаётся тот же резкий голос, который приказал войти.

Я почти истерически усмехаюсь, потому что мой мозг каким-то образом практически выполнил команду, предназначенную собаке, раньше, чем я вообще поняла, что происходит.

Отлично. Просто прекрасно.

Я уже настолько не понимаю происходящее, что готова подчиняться любому голосу, который звучит достаточно уверенно. Кажется, я действительно начинаю сходить с ума.

Нужно хотя бы попытаться взять себя в руки. Хотя бы дышать. Хотя бы стоять.

Мужчина, который привёл меня, даже не успевает отойти от двери, как хозяин кабинета снова обращается к нему.

— Ты должен был держать её.