Голос моря. Благотворительный литературный проект

— Дети, которые лезут куда не надо, напрашиваются на большую беду.

Девочка различила в ворчании нотки сомнения и почти улыбнулась. Она поняла, что эта взрослая готова с ней разговаривать.

— Дети, которые сидят на месте, тоже попадают в беду. Вон, у наших соседей умер младенец, а он-то никуда не лез. И сын плотника с соседней улицы сломал руку, поскользнувшись у себя во дворе. Хотя ему стоило меньше кидаться в собак камнями и дергать девочек за косы. Я ходила по узким карнизам развалин и тёмным переулкам и ни разу даже не простудилась. Расскажи мне, что за огонек летает внизу, и почему я никак не могу его поймать?

Старая женщина не торопилась с ответом. Её руки летали над покрывалом, умело сшивая кусочки ткани, и чем дольше девочка смотрела, тем яснее видела, как складывается из лоскутков история. Вот безграничная вода — такого, конечно, не бывает, но девочка всё равно видела, как яркое пламя бежит по синей глади и машут крыльями странные птицы. Вдруг одна из них — тонкая полоска белого — нырнула в кроваво-ржавый кусок ткани, а затем взмыла вверх на гребне огромного изогнутого завитка бирюзы. Взгляд девочки скользнул от края до края полотна, но история закончилась легким нырком иглы.

Старая женщина посмотрела на девочку: худую, в широкой тёмной кофте, болтающейся на острых плечах. Таких должна уносить первая простуда, но в ней теплилось что-то от ушедшей большой воды и корней самых старых деревьев.

— Ты же приманивала птиц?

Девочка быстро кивнула — тогда можно было бы потом сделать вид, что ничего и не случилось. Подпускать близко диких птиц строжайше запрещалось — они часто приносили за собой болезни, к тому же обладали острыми когтями и клювами. Девочка научилась дышать медленно, сидеть неподвижно, и тогда птицы подлетали близко-близко, а иногда даже садились ей на плечи, тяжёлые и лёгкие одновременно. Но девочка всегда уходила подальше от домов. Она умела прятать свои странные таланты, которые так удивляли и пугали её родных. Откуда же старая женщина могла об этом знать?

— Значит, приманивала. — мастерица правильно истолковала молчание гостьи. — Тогда знаешь, что нужно делать. Только помни, опасное это дело, бередить прошлое. Да и нужно ли оно кому?

Старая женщина провела пальцами по синему узору на коже, и в этот миг девочка заметила то, на что раньше не обращала внимания — витиеватый шрам, прятавшийся за причудливыми изгибами краски.

— А Вы бы попытались снова?

— Я пыталась много раз, но внутри меня нет места для этого огня. И никто не скажет, есть ли оно в тебе.

Девочка снова посмотрела на покрывало и на руки той, кто его сшил. Девочка подумала, удивительно, ещё недавно такие мысли не забрели бы в её голову, что старой женщине больно носить тайны в себе. И ещё она подумала, что неправильно жить и бояться, жить и ждать смерти, лишь ненадолго отодвигая неизбежное в сторону. Потому она порывисто обняла Старую Женщину и пошла открывать своё сердце последней искре большого пожара. В первый раз ей не повезло. Не повезло и во второй, и в третий. Она вставала всё раньше и возвращалась всё позже.

Она окончательно забыла о домашних делах, а родители вспомнили слова молитв. Они не спорили с дочерью. Мать и отец чувствовали, что скоро она уйдет далеко, и только им решать, унесёт она с собой их любовь или их обиды.

На пятый раз девочка ушла настолько далеко, что не успела вернуться до темноты. Ночи стояли не слишком холодные и, казалось, не было ничего страшного в том, чтобы закрыть глаза и ненадолго прилечь.

Ей снились цвета, названия которых она не знала. Нежные оттенки зелени, размытые суровой синевой, розовое серебро, мерцающее в воде. Было жарко, липко и хотелось пить. Девочка открыла глаза, и перед ними плясал маленький огонек. Он подпрыгивал вверх, спускался вниз, выписывал восьмерки, оставляя в ночи светящиеся следы. Девочка плохо себя чувствовала, но всё же села и вытянула вперёд руку. Тело её боролось с волнами усталости. Она держала руку прямо, ведь когда цель так близко, нельзя её отпускать. Огонек зашипел, словно засмеялся и шлепнулся в ладонь, заполнил её своим светом, а после осветил и мысли девочки. Её тело было готово обернуться живой свечой, пламя билось о локти и колени, щекотало сквозь одежду ребра, пытаясь забраться внутрь, добраться до самого центра, но девочка боялась. Она стиснула зубы и почувствовала, как испаряются слезы на щеках. Она не любила слез, не умела их отпускать, потому разозлилась, открыла глаза и увидела свои руки. Она вспомнила слова Старой Женщины, и слабым-слабым голосом, таким не похожим на её обычный, уверенный, шепнула:

— Заходи.

И огонь вошёл внутрь. Он принёс с собой память о дыме, крике и шипящей боли. Огню было больно считаться врагом, оказаться загнанным в ловушку, превратиться в изгнанника. Горько было стать воплощением страха. Последняя искра помнила смерть моря, но хотела нести в себе свет и радость, хотела играть, греть, веселиться. Однако её пытались затушить, поймать в стеклянные чашки и железные миски. И никто, совсем никто не хотел её выслушать — все лишь притворялись. Девочка обняла себя за плечи, но на самом деле обнимала огонек.

Усталость и жажда исчезли. На смену им пришло желание бежать. И девочка побежала. Она бежала днем и ночью, почти не останавливаясь, даже спала на бегу, и во сне ей являлись переливы синевы и отблески пламени. Она бежала долго, и небо становилось тяжелее, а краски выцветали до белизны. Девочка не знала зимы, но оказалась в самом её центре. Девочка несла в себе огонь — лёд таял под её стопами, но тепла становилось всё меньше и меньше, словно огонек, наговорившись и наигравшись вволю, засыпал где-то внутри её худенького тела.

Девочка шла по белому полотну. Справа и слева от неё острые ледяные иглы пытались дотянуться до туч, и, когда им это удавалось, плакали белыми хлопьями. Девочка теряла уверенность, но огонёк внутри не позволял ей сдаться — стучал, стрекотал, отказываясь молчать.

И вот они пришли к огромной ледяной глыбе, внутри которой девочка разглядела тёмное пятно. Она приложила горячие руки к прозрачной поверхности, огонек внутри задрожал, вспыхнул, съежился. Но тут девочка сказала ему:

— Мы же шли сюда, верно? Чтобы там ни пряталось, нужно его достать.

Она прижалась к глыбе всем телом, вспомнив Старую Женщину, редкие улыбки матери и ещё более редкие — отца; вспомнила, как слетались к ней птицы, как грохотали её сны, и теперь она точно знала, что это за большая, мерцающая на солнце, бесконечная вода. В её сны приходило море. Огонек разгорелся ярче. Глыба таяла, становясь всё меньше, но, что странно, ни капли не упало на землю. И вот уже можно было различить в тёмном пятне птицу. Девочка протянула к ней руки, прижала к себе, словно самое ценное сокровище. Птица подняла голову и открыла глаза — тёмные бусины, полные тоски и ярости такой силы, что девочка не устояла на ногах. Она упала, разжав руки, и наполненная холодным гневом птица поднялась в небо. Пернатое сердце не билось, в этом девочка могла поклясться. Пусть она лишь недолго гладила перья, но девочка знала точно, что птица — это море; море, у которого люди отобрали душу. Много лет оно спало, а теперь проснулось и хотело забрать принадлежавшее ему по праву. Не осталось в нём ни милосердия, ни любви.

Собственное сердце девочки замерло, зато огонек внутри разгорелся во сто крат сильнее. Он тянулся к птице, как тянется к земле небо, как тянутся цветы к солнцу.

Птица подняла голову к бледному пятну солнца, закричала так, что больно стало даже линии горизонта. Потом птица опустилась чуть ниже и заговорила:

— Ты спасла меня, когда другие сдались. Увидела, когда прочие были слепы. Услышала, когда остальные сделались глухи. Я заберу тебя в новый мир, укрою крыльями. И тот огонь, что теперь живёт у тебя внутри, погаснет. Утихнет. И будет только покой и шелест волн.

Девочка задумалась. Тело покрылось мурашками при одной мысли, что она упадет в глубокие воды и наконец-то услышит свои сны наяву. Но Девочка была праправнучкой людей, видевших, как горело море, правнучкой тех, кто победил смерть, внучкой тех, кто позволил себе поверить в жизнь и дочерью тех, кто взрастил семена любви в суровой почве.

— Радость в одиночестве — почти горе. Счастьем нельзя одарить насильно. Спустись ко мне. Ты просто не помнишь, каково это, быть живым.

Девочка закрыла глаза. Она была всего лишь человеком, потомком тех, чьи спины прямы, а слова редки. В ней едва-едва хватило места на огонь, куда ей принимать ещё одну ношу.

— Не донесу, — шепнула она, замерев и закрыв глаза. Но мысленно раз за разом обращалась к птице, просила, умоляла, обещала, и через какое-то время, может, в одно мгновение, а может, спустя вечность, почувствовала, как острые когти царапнули плечо, как память о высоких волнах и ветре, о тихой воде и штиле проникла внутрь. Плечам становилось легче, сердцу — тяжелее.

Девочка открыла глаза и, пошатываясь, отправилась в обратный путь. Под её ногами сухая земля становилась топкой. Она шла из упрямства, потому что просто не могла не вернуться. Огонек грел её, птица говорила с ней. Они обнимали её тень, убаюкивали и давали сил на следующий шаг. И когда Девочка дошла до родных мест, то увидела, что ждут её на вершине обрыва, у края мертвого моря, родители и Старая Женщина. Девочка из последних сил улыбнулась, махнула им рукой, а после рассыпалась на сотни брызг, и каждая капля стала волной, а кости покрылись чешуёй, заскользив между камней, водорослей и ракушек. Большая вода вернулась к людям.

С тех пор море поет только её голосом.

Муж смотрительницы маяка

Полина Маламахова

Она даже на свадьбу пришла в старой рыбацкой куртке и резиновых сапогах. Подол белого платья был мокрым, зато голова в цветах. Нежно-розовые бутоны на тёмных крутых кудрях. Вот тогда в его сердце смешались навеки любовь и бездонный страх.

А друзья говорили: «Послушай, не будь дурным, не руби с плеча. У неё в мыслях плещется мировой океан, а в груди — свеча. Она бросит тебя ради моря и одиночества, у неё душа палача. Как возьмет, не вернется с того дальнего острова! Будешь ещё кричать».

Он смеялся: «Зато у неё в глазах навеки августа звёздный дождь. Зато точно знаю, она родит сына с отпечатком неба на радужке, а позже — дочь. Её свет согреет нас в самую тёмную, лютую снежную ночь. И полгода в глухой разлуке не сложно мне превозмочь».

Так и стало. Он крепко себя приковал к земле, она родила ему мальчика, девочек вышло две. А душа его лёгкая жила на своей волне, полной горячей соли, что положена женщинам, служащим на маяке. Вся — сияние, вычисления, долгий сигнал, находящий его даже в самом глубоком сне.

Тосковал и выл, ради детей — внутри. Она там одна среди каменных стен, топких мыслей, острот ракушек. Господи, защити! Она делает дело, которое ему никогда не принять полностью, не понять, не перенести. Так муж женщины с маяка начал писать стихи.

Отправлял ей письма, чтобы не смела забыть людей. Пусть русалки. И в гости герои из разных чужих морей. Он ей слал фотографии быстро летящих к свободе троих детей. Говорил, о том, как чувства его с каждым днем становятся лишь сильней.

Возвращалась к семейному очагу и месяца два жила как примерная мать, невестка, подруга, сестра, жена. Но он видел, как лунный блик на воде лишает её сна, как чем дольше проводит время за стенами, тем больше внутри мертва. Ей не надо долго на суше, чтобы достигнуть дна.

И текли года, пролетел почти целый век. Он старел, он смотрел как меняется человек, как рождаются внуки, как легко разбирают барьеры, обгоняя времени вечный бег. Они вместе ходили по берегу, смотрели закатный свет. Он не мог жить лучше, ведь большего счастья нет.

А она? А она оставалась прекрасной и молодой, светлокожей, не тронутой сединой. Оставалась сердцем моря, мелодией и струной. Маяком всем идущим по водам, следом за их мечтой. Зажигающей свет в час погибели роковой. И ему навсегда, в жизни, в вечности — верным выбором и судьбой.

Песня жены моряка

Наталья Пилипенко

Внемля чаячьей печали, Бились волны между скал. Поутру в морские дали Лёгкий парус ускользал. И не щурясь, глядя в стёкла, Искажающие свет, Кто-то уезжал надолго, Кто-то плакал, кто-то нет… Дрейф под северным сияньем. Сердце, бешено стуча, Измеряет расстоянье До зелёного луча. Шторм Бискайского залива, Двое суток не до сна. Раскачала борт игриво Изумрудная волна. Парус сник, экватор пройден, Горизонт провёл черту. Средь десятка малых родин Лишь одна в родном порту. Позабыв про путь свой странный В незнакомые места, Жаждал он звезды Полярной Вместо Южного Креста. Пел он песни о скитальцах, Вечных пленных глубины. Это слезы в сжатых пальцах Или брызги от волны? Где-то берег с огоньками. Где-то берег без огней. Море стачивает камень. Ночи стали холодней. Стынет ночь в немом укоре, Ветер прячется в трубе. Он вернётся — скажет море, — Но вернётся не к тебе.

Поэзия

Юлия Васильева

Перед рассветом На ваших пальцах синий след чернил, И снова не дописана страница… Короткий миг, как в мраморе, застыл В попытке начертить свою границу, Поставить точку, не узнав финал, Пропитанный молитвой и ветрами. И не девятый пусть девятый вал Захватит власть над дикими волнами, Когда письму фрегатом прилетать, Даря букеты незнакомых строчек, А мой удел — читать-читать-читать И узнавать ваш странный детский почерк, За горизонт стараясь заглянуть, Ослабить шкоты, повинуясь ветру, Над вахтенным журналом не уснуть, Рассчитывая путь до сантиметра По звёздам — так надежней и верней, Ведь врать они веками не умели, Достигнуть долгожданных рубежей И обойти все отмели и мели… Ожидание Знать каждый шрам как собственную тень И отличать хоть ночью не на ощупь, Ждать каждый миг, а, может, час и день, Какие знаки море наполощет: Что выкинет, превратностью Судьбы Прикрывшись, словно солнце облаками, И заговором черной ворожбы Запутает, как сладкими словами, Поманит, парусами побелев… И вы уйдёте, не сказав ни фразы, Даря возможность ладно, нараспев Придумывать свои молитвы сразу. …И возвратитесь — как всегда, не в срок — К порогу ожидающего дома, Представив шанс — на будущее, «впрок» Запомнить шрамы — те, что незнакомы. *** Волны о камни не разбиваются, Они их обнимают — По-волновьи отчаянно, Каждой каплей, каждой молекулой, Ласкают стройно, нелепо ли, Шумно, щемяще, мятежно, Самоотверженно-нежно, Не сбиваясь с пути, Чтобы снова уйти… …Не оглядываясь, но… …с возвратом.

Дыши

Ирма Гиоргадзе

Я пытаюсь разучиться дышать

Чтоб тебе хоть на минуту отдать

Того газа, что не умели ценить

Но ты спишь и не знаешь

И. В. Кормильцев

…зябко. Вода давно остыла до градусов, несовместимых с жизнью, но мне сказали, в лодке ещё должно быть тепло. Я стою на берегу, у самой кромки, насколько позволяет волна, вглядываясь в туманный горизонт, и не могу пошевелиться. Море лютует, показывая нам, кто есть кто. Где-то за спиной люди, много людей. В параллельной вселенной там военная база, а сейчас ещё и штаб по спасательной операции. Меня ободряют: всё обязательно будет хорошо. У меня нет сил отвечать, я хочу не дышать, сохраняя наш общий воздух.

Любимый, я буду здесь, ждать тебя и верить.

Ты обязательно найдешь выход, ты же всегда находил. Даже когда мама сварила зелёный борщ, а ты забыл сказать, что у тебя аллергия на щавель. Или когда мы пошли в поход и забыли в автобусе спальники.

Ты чинил эту лодку множество раз, починишь и сейчас. Ты знаешь её, будто собрал сам.

Главное, чтобы хватило воздуха.

Я помогу его сберечь…

…сберечь его. Твой образ. Кажется, теперь только он сохраняет во мне силы не сдаться. Пытаюсь представить, почувствовать твое теплое дыхание, сквозь сталь обшивки, сквозь толщу воды. Когда я держал твое лицо в своих ладонях, когда ты едва касалась моих губ своими, и этот вдох, один на двоих, был бесконечен. Но холод уже проник внутрь, сковывая движения, затуманивая разум. За переборкой полный отсек воды и глухой стук. Раз в десять минут ребята с камбуза дают знать, что живы. Я стучу в ответ. Я тоже. Ещё жив. Удар пришелся на носовой отсек. Торпедный отсек, скорее всего, затоплен, ребята уйти не могут. А я могу, но не пойду. Я перепробовал всё, что мог, пытаясь придумать, как подать сигнал на сушу. Я знаю эту лодку как родную. Каждый винтик, каждый провод, каждый шов. Чувствую её боль как собственную. Она стонет, скрежещет, сопротивляясь давлению, моля о помощи. Дэн, будь ты сейчас рядом, а не в носовом, что бы предложил? Чертова переборка. Медлить больше нельзя, Голова, пора отправлять спаскамеру наверх. Едкие мысли обжигают мозг и следующий удар в переборку я бью не кувалдой. Боль в разбитом кулаке пронзает тело, отрезвляя сознание. Резким движением я выпускаю спасательную камеру на поверхность. Она уплывает без меня, но теперь маячок подаст сигнал. Я знаю, родная, ты поймешь. Я не могу иначе. Кто-то должен менять патроны в системе регенерации, или остальные задохнутся уже через два часа. Выбор без выбора. Я стучу остальным, что маячок уплыл. Дэн стучит в ответ «идиот». Кажется, вся толща Балтийского моря наваливается мне на глаза. Теперь, когда я ничего не могу изменить, остается только ждать. Недостаток воздуха дает о себе знать, уволакивая в сон, окутывая волной воспоминаний. Смешно. Вспомнил, как нашим первым летом кормил тебя мороженым с ложки. Как доигрался, и кусок пломбира шмякнулся тебе прямо на нос. Думал, будешь ругаться. Ты так хохотала. Заливисто… Тепло… Не спать, мичман Головин, отзовись матросам, пусть знают, что всё под контролем. Под контролем… тьфу, посудина галимая. Знатно же тебе досталось! Отставить сон! Я вдруг замираю. Слышу, будто где-то ты поешь.

…день за днём с суровым штормом споря…

Ты стеснялась ещё, говорила, она народная, песня эта, но я знаю, догадываюсь, она твоя… Наша… Я лежу у тебя на коленях, ты гладишь мои волосы. Я только немного… прикорну…

Стук вырывает меня из забвенья. Испугались хлопцы, что не отвечаю, стучат не переставая. Нахожу себя на полу. Сколько я проспал? Стучу в ответ. Держимся. Нас найдут. Точно найдут. Живыми бы…

Холодно, как в тот день, когда мы потеряли спальники. Помню, как ты тогда дрожала, а я пытался согреть тебя своим теплом. Мы лежали, тесно прижавшись друг к другу, смотрели на звезды. Ты сказала, что никогда не забудешь ту ночь. Я тоже. Никогда… Очнись, Голова! Прочь панику. Хочется кричать, но я молчу, да и сил на крик ни хрена не осталось. Мне кажется, я слышу твой голос, манящий, тёплый… Галлюцинации?.. Похоже, воздуха все меньше. Да, пора менять патрон. Господи, как холодно. Мертвецки холодно…

…холодно. Кто-то принес мне одеяло, и я вдруг поняла, как замерзла. Солнце будто нарочно торопится упасть сегодня раньше обычного. Я понимаю, вы этого не заметите, но для меня с наступлением темноты как будто уходит надежда. Мы всегда так любили море, задыхаясь каждый раз вдали. Наши волосы вкуса соли, глаза цвета волны в закат, оно не обидит, не заберёт тебя, не поглотит. Крик срывается с губ. Не сдержала, прости. Ты говорил, в лодке спокойно, как дома. Рассказывал, что боишься летать, потому что самолёт поднимается на высоту в несколько километров, а лодка опускается всего-то на четыреста метров. Только Денис мешает постоянными шуточками, которые ты уже выучил наизусть. Вдвоем вы обязательно что-нибудь придумаете, я знаю. Уже придумали. Мне сказали, воздуха осталось максимум на несколько часов, но я не верю. Я им не верю…

Помнишь, когда что-то шло не по плану, ты приходил и клал голову мне на колени? Я перебирала руками твои волосы и тихо напевала нашу песню…

…в тех краях, где солнце гаснет в море,

я узнаю по соленым брызгам,

что вернётся мой любимый вскоре…

И всё обязательно налаживалось. Я здесь, родной, перебираю твои волосы и тихонько пою. Слышишь? Мой голос летит над водой, опережая ветер и быстрых чаек. Даже волны как будто стихли к ночи, освобождая ему путь.

…день за днём с суровым штормом споря…

Слушай меня, думай, борись, главное — не засыпай. Нам нельзя терять ни минуты. Вас уже ищут, квадрат за квадратом, но тебе надо придумать, как поднять ее на поверхность. Денис всегда шутил: не бывает безвыходных ситуаций, даже из подводной лодки есть куча выходов. Я молю тебя, ищи.