Голос моря. Благотворительный литературный проект

Голос моря

Благотворительный литературный проект

Авторы: Савчук Ольга, Крылатая Анастасия, Виттория Аннунциата, Малина Анастасия, Слабодская Анна, Дария К., Собакин Дмитрий, Великанова Екатерина, Смерецкая Екатерина, Аболишина Елена, Елена Ковалюк, Кружилина Инна, ИннаЕва, Колин Ирина, Радченко Ирина, Гиоргадзе Ирма, Катя Бузырева, Лобов Константин, Кожевникова Ксения, Чеснокова Ксения, Лера Рубина, Мари Рэм, Ассонов Михаил, Алексеенко Наталья, Волкова Наталья, Пилипенко Наталья, Могилевич Николай, Оксана Росса, Коцюрбий Ольга, Маламахова Полина, Васильева Юлия

Редактор Ольга Савчук

Редактор Дмитрий Чачимин

Редактор Екатерина Соболева

Редактор Ирина Радченко

Редактор Дмитрий Алексеенко

Дизайнер обложки Евгений Яцук

Дизайнер обложки Наталья Пилипенко

Иллюстратор Ксения Кожевникова

Иллюстратор Мари Элизабет

Иллюстратор Диана Мазуренко

Иллюстратор Ирина Радченко

© Ольга Савчук, 2026

© Анастасия Крылатая, 2026

© Виттория Аннунциата, 2026

© Анастасия Малина, 2026

© Анна Слабодская, 2026

© Дария К., 2026

© Дмитрий Собакин, 2026

© Екатерина Великанова, 2026

© Екатерина Смерецкая, 2026

© Елена Аболишина, 2026

© Елена Ковалюк, 2026

© Инна Кружилина, 2026

© ИннаЕва, 2026

© Ирина Колин, 2026

© Ирина Радченко, 2026

© Ирма Гиоргадзе, 2026

© Катя Бузырева, 2026

© Константин Лобов, 2026

© Ксения Кожевникова, 2026

© Ксения Чеснокова, 2026

© Лера Рубина, 2026

© Мари Рэм, 2026

© Михаил Ассонов, 2026

© Наталья Алексеенко, 2026

© Наталья Волкова, 2026

© Наталья Пилипенко, 2026

© Николай Могилевич, 2026

© Оксана Росса, 2026

© Ольга Коцюрбий, 2026

© Полина Маламахова, 2026

© Юлия Васильева, 2026

© Евгений Яцук, дизайн обложки, 2026

© Наталья Пилипенко, дизайн обложки, 2026

© Ксения Кожевникова, иллюстрации, 2026

© Мари Элизабет, иллюстрации, 2026

© Диана Мазуренко, иллюстрации, 2026

© Ирина Радченко, иллюстрации, 2026

ISBN 978-5-0067-0201-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Маяк, два брата, Рекс и пара унтов

Ольга Коцюрбий

Снова ездила навестить двух братьев, косматого Рекса и старый маяк, конечно.

Жёлтая башенка маяка выглядывает из-за белой сопки, приветствует меня. Я машу в ответ. Вдыхаю соль и радость снова быть здесь. Если стоять в тени маяка и смотреть вниз, на море, немного кружится голова.

Навстречу выходит смотритель.

— Ефим Степаныч, как ты? — спрашиваю его, а сама тороплюсь пройти.

— Ничего, спасибо, дочка. — Он открывает дверь. — Заходи уж, замёрзла небось.

Из-за невысокой изгороди, которая в тёплое время года служит ограждением для небольшого сада, выбегает Рекс и с громким лаем кидается ко мне.

— А ну, как я тебя! — Ефим Степаныч замахивается на него рукой, но Рекс его не боится: ставит лапы мне на грудь, норовит лизнуть в лицо.

— Рекс! Хороший! Соскучился? — играючи треплю его за ухо. Он довольно кряхтит.

Ефим Степаныч пропускает меня внутрь, следом заходит сам, а Рекса оставляет снаружи, несмотря на попытки пса прорваться в комнату.

С последнего моего визита прошло несколько недель, но комната не изменилась: в углу над раковиной на веревке сушатся мужские штаны и тельняшка, на узкой кровати возвышается подушка, напоминающая наполеоновскую шляпу. Широкий табурет у окна, на подоконнике — свечной огарок. По стенам висят картины с морскими пейзажами. Высокие сапоги одиноко стоят под винтовой лестницей, ведущей вверх. Ни буфета с посудой, ни платяного шкафа. Вместо обеденного стола — низкий походный столик. У двери примостилась скамеечка, которая служит Ефиму Степанычу одновременно подставкой, сиденьем и предметом скупого интерьера.

— Чаю? — спрашивает Ефим Степаныч и, не дождавшись ответа, ставит чайник на газовую горелку. — У меня и конфеты имеются. Птичка-красничка.

— И я вам с дядей Ваней конфет привезла. А ещё кофе, который вы любите, печенье к чаю, белый хлеб, масло, немного фруктов и так, по мелочи. — Выкладываю всё это на стол. Ефим Степаныч кивает головой, благодарит.

— И вот ещё, — говорю я и ставлю перед ним бутылку рома.

— Ох, и спасибо тебе, дочка. Пунш варить буду, как бабка учила.

— Это как же? — интересуюсь скорее из вежливости.

— Так проще простого. — Ефим Степаныч открывает ром, наливает немного в стакан, добавляет из чайника горячую воду, кладёт несколько кусочков сахара и перемешивает всё это ложкой. — На-ка, попробуй. Да ты не переживай, стакан я помыл. С мылом, — смущённо добавляет он.

Я улыбаюсь. Пробую напиток и убедительно киваю головой:

— Хорош! И как будто живот тут же согрелся. — Я чувствую, как всё внутри меня наполняется теплом, будто грелку приложили к оголённому телу.

— То-то же. Я его как лекарство использовать буду, — снова благодарит и убирает бутылку в навесной шкафчик. — Ты уж знаешь, какие здесь ветра бывают. Иной раз думаю: ну всё, не выстоит наш маяк, накренится да развалится надвое. Ан нет, стоит тридцать лет и ещё столько же простоит. Я уж буду рыб кормить, а он знай себе будет возвышаться, родимый.

Я думаю про Ефима Степаныча, про добряка Рекса, который вместе с хозяином днём и ночью сторожит белый домик с мачтой и фонарём, про дядю Ваню и его «а вот и Белочка», про тяжёлые волны внизу и белые сопки — про всё, к чему так привязалась в последние месяцы. Слышу, как внутри меня бьётся сердце старого маяка. Я верю: у него есть душа.

— О чём задумалась, дочка? Держи вот, я уж и чаю заварил, пока ты мечтала.

Снаружи раздаётся лай Рекса. А потом и стук в дверь.

— Кого это нелёгкая принесла? — Ефим Степаныч идёт к выходу, но тут дверь распахивается, и на пороге появляется дядя Ваня.

— А вот и Белочка! — громогласно возвещает он и могучими ручищами прижимает меня к себе. От него пахнет молодым сыром, как пахнет только там, где есть море. — А я завидел твою машину и сразу к вам. Ну, как там в городе? — Он стаскивает с себя тулуп и тяжело опускается на кровать, которая издаёт странные звуки под его весом.

Иногда в шутку мы зовём его Старым Лисом. Прозвище это пристало к нему со времён охоты, когда дядя Ваня гонялся за лисами и не было ему равных среди других охотников. А ещё он рыжий, как и его брат, но в отличие от Ефима Степаныча носит длинную бороду и длинные же усы, которые до сих пор огненно-рыжие, как лисий хвост по зиме.

— Что ж ты не сказал, старый чёрт, что Маша приезжает. Я бы гостинцев заранее приготовил. Как теперь-то?

— Ну чего ты! Чего! Я и сам уж приготовил, — говорит ему Ефим Степаныч и лезет под лавку за пакетом. — Гляди-ка, дочка. Нравится тебе?

Он протягивает мне сверток. Я беру его в руки. Он мягкий и тёплый.

— Что это? — спрашиваю, обращаясь к обоим старикам.

— А ты погляди. Ну, открой же, давай. — Тут уж и дяде Ване становится невтерпёж.

На улице темнеет. В одинокое окошко заглядывают остатки зимнего солнца, внизу бессильно бьются о камни волны, их слышно даже отсюда. И от этого, и от того, что меня ждёт сюрприз, моё сердце начинает громко стучать. Ефим Степаныч зажигает лампу и я могу рассмотреть, что внутри. Меховые унты! Не угги, модные нынче, а самые настоящие унты, какие носили нанайцы или эвенки: украшенные полосками цветного войлока, бисерной вышивкой и кусочками песцовых камусов. Внутри — меховая подкладка, подошва из стриженой оленьей шкуры.

— Но как? Откуда? — перевожу взгляд с одного старика на другого.

— Сам сшил, — смущённо говорит Ефим Степаныч и добавляет: — А дядя Ваня спонсировал.

Тут уж дядя Ваня как закричит:

— Сюрприииз! Как мы тебя разыграли, а? Думала, мы забыли про твой день рождения? Ну-ка, примерь. Хочу убедиться, угадали ли с размером.

— Что тут угадывать, когда она сама нам сказала, старый ты Лис. Ты ж у неё в прошлый приезд выпытал, — говорит ему Ефим Степаныч и, обращаясь ко мне, уже мягче добавляет:

— Примерь, дочка. Больно не терпится поглядеть.

Пока я надеваю унты, старый маяк начинает петь. Так бывает каждый раз, когда ночь сменяет день, стены маяка остывают, и он издаёт звуки, похожие на джаз. Я слышу музыку: сложную, мелодичную. Так ещё поют киты.

Встаю на обе ноги, и меховые унты обволакивают их мягко. Прохожу по комнате вперёд-назад мимо обоих стариков, сидящих на кровати и жующих свои сухие губы. Они не забыли! Обнимаю своих дарителей. Целую их в жёсткие щёки, мокрые от слез. Моих.

— Ты ведь не плачешь, дочка? — Ефим Степаныч смотрит с беспокойством.

— С днём рождения! — добавляет дядя Ваня.

Мы пьём чай с конфетами и печеньем. Я макаю печенье в кипяток. На моих ногах лучшие унты, а рядом — лучшие люди! Один из них заменил мне отца, другой, рыжий, как лис, — дядю. Когда-нибудь я напишу о том, как встретила двух братьев, один из которых живёт на маяке, а второй неподалёку. Про их косматого пса по кличке Рекс и про старый-престарый маяк с жёлтой башенкой, мачтой и фонарем.

Снаружи начинается метель. Ефим Степаныч поднимается по лестнице, чтобы зажечь маяк, а дядя Ваня берёт мою сумку и со словами: «Сегодня у меня переночуешь» идёт к двери. Рекс ставит лапы и норовит лизнуть в лицо. Воет ветер, гремит море. Но даже суровой зимой нет места унынию там, где есть большие сердца. Любовь. И, конечно же, море.

Шторм

Ирина Радченко

Знать бы, что там уготовила судьба, понимать, к чему ведёт, может, и не сделал бы того, что сделал. Авось, взвесил бы всё, да и махнул рукой, пошёл в другую сторону, обернул свой взор к другим берегам.

Но он не знал. И свернуть не мог.

В свидетельстве о рождении значилось Никита, бабушка кричала Ники, мать звала его Шторм. С ранних лет он был хмур и серьёзен, улыбка настигала его лицо лишь в самые суровые ветра, что разгоняли корабли в родные порты, оставляя море, наконец, в покое. Только покоем это уже было не назвать. Солёность его повышалась до кристаллов на соломенных, выжженных солнцем волосах прохожих, цвет его не имел аналогов, шум волн, обнажавших острые зубья скал, гремел на всю округу. Шторм мог предсказать их со стопроцентной вероятностью, рассказывая отцу заранее, что сети ставить нельзя, порвёт. Отец не любил город, город отвечал ему взаимностью. Слава лучшего сеточника на побережье вынуждала, конечно, рыбаков приходить к нему за новыми сетями или сдавать на ремонт старые, но суровый взгляд и молчаливый нрав пугали и отталкивали окружающих, заставляя избегать встречи даже время от времени. С появлением Шторма всё изменилось. Кодекс моряка вынуждал отца объявлять в порту о предупреждениях сына. Одни удивлялись, другие смеялись, третьи уважали, но всё рыбацкое братство района прислушивалось к словам мальчишки, послушно отменяя выходы в море в обозначенные Штормом даты.

И ветер приходил точно по расписанию. Сводя чёрные тучи как брови, он поднимал воду в воздух, разбрасывая на всю округу, выл, плевался, звал храбрых на бой. И Шторм шёл.

— Ники, — кричала бабушка

— Шторм, — звала мать.

— Оставьте его в покое, — бурчал отец. — Пусть идет, куда хочет.

Несгибаемый ветрами, он крался в известный только ему грот, забирался в крепко привязанную лодку, ложился на дно и закрывал глаза. Чувствовал дыхание моря, вдох-выдох, вдох-выдох, считал его пульс. Вылезал, когда за пределами убежища, набуянившись, море остывало до ровных частот. А иногда, когда позволял свет, он оставался у лодки на берегу, доставал холсты и уголь. Ни одна художественная школа не могла бы похвастать его присутствием на своих занятиях, дар этот был свыше. Шторм просто знал, как это делается, сначала он выводил основное, намечал едва-едва, давал предметам прижиться, потом шёл от общего к частному, отрисовывал мелочи, растушёвывал пальцами, доводил до совершенства, иногда увлекался до того, что последние штрихи наносил в темноте, практически на ощупь. Так, какое-то время назад и с тех пор всё чаще, мать начала находить под кроватью огромных серых китов, суровых кипенно-белых чаек, мелкую и юркую рыбёшку, мелькающую в причудливых водорослях. Подписью художника неизменно была небольшая лодочка в нижнем углу холста. Мать проводила кончиками пальцев, собирала один к другому, обязательно показывала отцу. Тот только хмуро кивал. Знал о Шторме больше остальных. Так он вырос, крепким, молчаливым, выгоревшим до седин. К двадцати он купил себе рыбацкий катер, назвал его «Апостол Андрей», и сделал море профессией.

— Ники, — кричала бабушка.

— Шторм, — звала мать.

Отец дал на катер денег.

Таким, как Шторм, нельзя просто жить на берегу глубоко внутри континентов. Эти души приходят из морских пучин, только жабры их спрятаны внутри, где-то, где стучит сердце. Морю тоже нужна связь с сухопутными, это же симбиоз. Возвращаясь домой из очередного рейса, Шторм ставил катер в док, сдавал на местный рынок улов, подхватывал свой вещмешок и широкими шагами направлялся домой, обнять бабушку, поцеловать мать и пожать руку отцу.

Дом когда-то построил прадед, добрую сотню лет назад этот участок земли достался ему практически бесплатно и был тогда совсем на окраине села. Много лет они жили отшельниками, изредка выбираясь к людям пополнить запасы провизии и пресной воды. Щупальца городского спрута подобрались практически вплотную к участку, и теперь у дома есть адрес, но он всё ещё стоит особняком от остальных домов, передним краем двора почти касаясь обрыва над кромкой солёного моря. Шторм легко взбирался вверх по улице, вглядываясь в мелькающую среди зелени деревьев крышу. Казалось, только недавно отцвели фруктовые деревья, время летело незаметно, и вот уже в его руках зелёная алыча, как та, которой много лет назад он набивал полные карманы, чтобы, не замечая кислоты, грызть вечерами в своей лодке. Серая крыша давно просила ремонта, Шторм всё обещал отцу взять отпуск. Он улыбнулся синим занавескам и вбежал на крыльцо. Пахло пирогом с капустой. И счастьем.

— Ники, — закричала бабушка.

— Шторм, — позвала мать.

— Крышу надо делать скорей, — сказал отец.

Сделали, не дожидаясь майских гроз и сильных ветров. Отец исподлобья взглянул, нет ли вблизи непогоды, и Шторм повел носом по ветру, принюхался, махнул головой.

рис. Ирина Радченко

— Делаем.

Тогда-то у дома и появились чердак и красная крыша. Вместо обоев мать развесила на чердаке рисунки, их оказалось так много, что часть она сложила обратно под свою кровать, а часть, буквально несколько, отнесла украдкой в музей, показать кому-нибудь, казалось ей, что наброски сына были натуральнее всего, что она видела до. А там восхитились и попросили оставить, показать кому-то из районного центра, она и согласилась, отчего же нет.

Так они и жили, отец плел сети, Шторм ставил их в море, мать сажала в саду цветы и пекла пироги. Бабушка была с ними еще несколько лет, а потом ушла к деду. Сказала, позвал. Шторм тосковал бесконечно, так велика была их привязанность, и с тех пор каждый раз, как шёл в море, опускал туда венок, что по его просьбе из ивовых веточек плела ему мама. Передавал привет. А в ответ стал находить в сетях большие красивые раковины. Иногда волна кричала ему «Ники!». Так и общались теперь. Отец сделал на кухне деревянные полки во всю стену длиной, и Шторм выставлял туда свои находки одну за другой.

Однажды Шторм пришёл домой с сетями полнее обычного. Радуясь удаче, он как раз взбегал по горке, ожидая, когда его позовет мать.

— Негодяй, — кричала мать.

— Оболтус, — вторил ей отец.

Шторм замер на мгновенье, переваривая информацию, и так и не тронулся бы в ближайшее время, если бы мать не потребовала поймать его уже, наконец, этого злодея, пока он окончательно не вытоптал все её грядки. Шторм сделал пару шагов вперёд, когда аккурат к его ногам выскочил коричневый щенок. Морда и мощные лапы, намекающие, что псом он вырастет огромным, были чёрными от земли. Им потребовалось всего пара секунд, чтобы понять, что станут они друзьями навеки и уже не расстанутся никогда. За грозный вид и сварливый нрав пса нарекли Гром. Первое время тот ждал хозяина дома, и Шторму потребовалось не меньше месяца, чтобы убедить мать, что её грядкам больше ничего не угрожает. Со временем опасения её ослабли, но вытоптанные кусты клубники она не простит Грому никогда. А уже через полгода Шторм стал брать друга с собой. Отец только кивнул.

— Так спокойнее.

А мать с тех пор стала находить новые рисунки. Теперь на фирменной подписи в углу красовался крошечный пес, а ракушки домой Гром приносил в пасти, аккуратно оставляя их в комнате у полок.

Пару раз мать заводила разговор о жене, но Шторм только отмахивался, не до того ему, да и не встретил он никого, а жениться ради женитьбы не станет никогда, и разговоры эти, пожалуйста, больше не начинайте, ему прекрасно живётся и так, на чердаке с Громом. Мать шла к отцу, но и там поддержки не находила.

— Не трогай, — говорил он. — И без нас поди решится.

К двадцати пяти Шторм стал одним из лучших рыбаков округи. Уважение, с которым парень относился к морю и своему ремеслу, возвращалось ему сторицей. Удача редко отворачивалась от него, и сети приходили полными, а дары моря исключительными. Улов его выкупали задорого, рыба его была великолепна, устрицы — свежайшими.

— Это еще что, — говорил Шторм, — я в следующий раз ещё лучше добуду.

И добывал.

Тот ветер налетел внезапно. Стремительно нагоняя чёрные тучи и набирая скорость, он стал выталкивать на берег зазевавшиеся суденышки, не успевшие добраться до дома.

— Беда, — сказала мать.

Отец уже стоял в дверях.

— Как он не почувствовал-то, — всхлипывала она, но отец уже вышел из дома.

О том, что «Апостол Андрей» не вернулся домой, знал уже почти весь город. Отец подоспел как раз, когда волны достигли такой высоты, что последний причал ушёл под воду. Усиливаясь, ветер забирал последние возможности верить в чудо, небо разрывалось красными вспышками сигнальных ракет, воздух тонул в крике сирен.

— Еще ракет! — Кричал отец, вглядываясь в чёрную мглу ледяного океана через окуляры бинокля. Когда запускать стало нечего, взявшись за руки и растянувшись вдоль берега живой цепью, моряки достали из непромокаемых мешков фальшфейеры. Через несколько мгновений у каждого в руке загорелся ярко-красный факел. Эта земля ещё не знавала такой красоты. Вся береговая полоса, сколько видел человеческий глаз, светилась и звала домой. Одну за одной, они жгли их, сколько хватало сил и сигнальных огней. Где-то вдалеке послышалась молитва, сначала редко, гулко, басисто, она звала других, чтобы лететь ещё дальше, а звать ещё звонче, и вскоре они молились так громко, что этот стройный мужской хор почти перекрикивал страшный гул ненастья.

— Спасатели выйдут только к утру, — крикнул кто-то. — Сейчас нет возможности даже спустить лодку на воду, видимость нулевая.

Отец покачал головой.

— Утром будет поздно.

Молитва оборвалась, повисло молчание. Уже поздно. Но кто решится сказать это вслух, пусть «Апостол Андрей» и был крепким катером, но маленькой щепкой в девятибалльный шторм. Этого не понимал только глупец. И отец.

Через несколько часов кончились фальшфейеры, ещё через час смолкла сирена, к утру стали расходиться неравнодушные. Море бушевало. Раскуроченный берег молил о пощаде. В серых сумерках рассвета виднелась фигура человека с биноклем у лица.

— Пойдем домой, — прокричала в ухо мать.

— Никогда, — прохрипел отец.

Дождь выливался ещё сутки. Спасатели вышли только к утру второго дня. Не сказать, что шторм сдал позиции, но ливень сбавил обороты, небо прояснилось, и собрав четверых смелых, лодка кинулась в бой. Он обещал, даже поклялся матери, что не вернется без Шторма. Мать умоляла в ответ не ходить, она не может потерять ещё и его. Но она потеряет отца скорее, если он останется на берегу. Это было понятно всем. Если ветер успокоится, на подмогу вылетит вертолёт, но сейчас об этом не может быть и речи. Небо разрешения не давало.

Они бороздили море, пока не кончилось топливо. Несколько раз принимали гребни волн за надстройку катера, но каждый раз ошибались. Они рисковали собой почти четыре часа, готовые к смерти почти ежеминутно, пока наконец экипаж не был вынужден признать поражение и взять курс на берег.

— Ники, — кричала волна.

— Шторм, — звала мать.

— Я не отпущу тебя, — обессиленно шептал отец.

Вертолет летал три дня. Лодки выходили на поиски ещё неделю. Отец сидел на берегу круглосуточно почти месяц. Поверить, что Шторм не почувствовал опасности, допустить, что он знал, что не вернется, но пошёл, принять, что на этом всё кончилось — немыслимо.

Невыносимо.

Мать уже и не вспомнит, когда проснулась от стука молотка — это случилось однажды. Идея сначала казалась ей безумной, но только лишь, может быть, первые дни. Потом она поняла, почувствовала, что другого пути больше нет, родник её надежды иссяк ещё несколько месяцев назад, когда она увидела, что отец не пошел утром в порт, остался лежать.

— Господи, — кричала мать, — не забирай. Что тебе, сына мало? Ловит он там теперь небесную рыбу отцовскими сетями, пока Гром носит в пасти редкие раковины, а бабушка поёт им моряцкие песни. Если даже такие тонут — получается, все безвластны? Оставь! Мне! Мужа!

И вот он пилит брёвна без сна и отдыха, таскает в гору, строгает, сколачивает доски, сверяется с чертежами. Когда маяк вырос на несколько метров над землёй и стал заметен с соседних дворов, к отцу начала стягиваться подмога, и дело заспорилось. Дом померк на фоне могучей башни, что возвышалась над обрывом, стал разве что флигелем. День ото дня маяк рос, нарушая маршруты птичьих полетов. Кузнец ковал перила и крышу, стекольщик делал окна, остальные сбивали стены, метр за метром, доска за доской, ступеньку за ступенькой, туда, где они должны будут решить, где возьмут лампу. Ту, которая стоит больших денег, продается только в столице, и которую они никогда не смогут себе позволить.

— Здравствуйте, — скажет кто-то. — Мы хотим предложить вам выгодно продать несколько рисунков вашего сына. Мы привезли деньги и хотели уточнить, рисовал ли он что-то еще?

— Здравствуйте, — расплачется мать.

— Уходите, — скажет отец.

— Постойте, — закричат остальные.

Столько денег они не видели никогда, их хватит на несколько ламп. И разве не о том же сказал бы сейчас Шторм? Этот маяк спасёт жизни, сотни, может быть, тысячи. Маяку нужен фонарь, тебе ли не знать?

— Никогда, — гулко выстрелит отец. Твёрже самых крепких алмазов его слово сейчас, он не держит никого, кто сомневается и не согласен, он не спорит и не доказывает. Всё решено и обжалованию не подлежит. Никто не посмеет возразить ему, ведь так?

Потупят взоры моряки, опустят плечи под грузом ответственности. Что знают они о горе, что могут сказать о чувствах отца? Лишь ветер, что осушит сейчас им слёзы, лишь море, что кипит в их жилах, лишь чайки, что кричат им «Ники!». Выпрямив строго спины, они сомкнут ряды согласных, плечом к плечу, сплетая бороды в одну. Мы с тобой.

Они закончат его к холодам, когда, сливаясь с морской пеной, небо опустится низко на землю, ляжет снежными тучами, укрывая белым ковром красную крышу. Третью неделю одну десятину улова все как один, кидают в общий котел. Это их воля, и рано или поздно им хватит на лампу, в это верит весь город. Купюра к купюре, монета к монете, сейчас у них есть половина той суммы, что стоит их одно на всех сердце. В музее открыта выставка, она привлечет сюда поток туристов, куда сначала съедутся журналисты, потом искусствоведы, затем коллекционеры. У матери кончились слёзы, у отца воля. Картины не продаются, написано на въезде в город, они не могут больше говорить это вслух.