Сказки о любви. Сборник повестей

Пальцы стали непослушными и вялыми. Конечно, она знала, что надо разыграться, но все равно расстроилась — на душе наболели более выразительные переживания, а приходится тратить время на технику. Через пятнадцать минут пальцы забегали шустрее. Она стала вспоминать все, что играла когда-то. Смутно помнила песни, которые подбирала, а те, что сочиняла сама, к ее немалому удивлению, забылись. Они стали чужими, словно не она продумывала каждое соло, которое многим казалось импровизацией. Хотя, не то настроение, чтобы играть свои песни. За роялем оно подразделялось на три вида: играть свое; играть чужое; подбирать новое. Сейчас душа металась загнанным зверем. В таком состоянии лучше бить по мешку, чем ласкать клавиши.

Глава 4

Он не любил ложиться рано и в выходные мог себе позволить засидеться. Скачал из Интернета все, что нужно, настроился там же на радиостанцию с веселым названием — ту самую, на которую звонил и заказывал песню «Рэймона». Сеть была для него вторым домом, а компьютер заменял телевизор, радиоприемник, стереосистему, книжный шкаф и друзей. Часто к концу дня он видел все в красных тонах, а глаза слезились. Визит к окулисту откладывал, ссылаясь на нехватку времени. Ждал, когда станет невмоготу.

В холодильнике пусто, а есть по ночам хотелось. Он пошел в круглосуточный магазин не столько чего-нибудь купить, а прогуляться. Размяться и проветрить раскаленные мозги. Холодный ветер и пушистые снежинки — восторг! Улицы сменяли друг друга, магазин, в который шел, остался далеко позади, но, сколько прошло времени, он не знал. Как хорошо — просто идти! Сидячая работа никому не на пользу. Он шагал по городским дорогам с жадностью, набирая скорость, будто боялся, что разучится ходить.

Он давно свернул с проспекта во дворы, петляя между домов, грязными убогими улочками, мимо стоянок и заборов, где вместо асфальта ухабистая, влажная от снега земля, изрезанная колеями. Света мало, людей и того меньше, а тишину нарушало отдаленное гудение машин и лай собак. Он уже не шел, а бежал. Будто разорвал черное покрывало на душе и глотнул свежего воздуха. Будто все это время задыхался в темноте…

Он остановился у какого-то здания. Затормозил резко, на полном ходу, но не перевести дух, а потому что услышал музыку. Кто-то играл на пианино, причем слышно очень хорошо. Он стал у окна, из которого, как ему казалось, доносилась музыка, заглянул в него, но ничего не увидел, кроме своего отражения: в комнате не горел свет. Он долго вглядывался в темноту, но не смог увидеть ничего, кроме отраженных от стен полосок фиолетового света.

— Эй, парень, ты че тут забыл? — послышался голос рядом.

— Ничего, музыку слушаю, — растеряно ответил он.

Сторож хмыкнул в ответ.

— А кто играет, не знаете?

— Да девчонка какая-то, работает тут.

Видимо, он не последний чудак на свете…

Что подбирать, она все-таки решила, вспомнив недавний звонок на радио: Tonight. Песня милая, романтичная и пропитана такой нежностью, которой ей сейчас не хватает.

Пальцы неуверенно нажимали аккорды наугад, но ни один не подходил. Она минут десять наигрывала музыку и напевала фразы, которые помнила. Но почему-то обычного воодушевления, которое бывает, когда что-то получается, не ощутила. Она посмотрела в окно, дабы отвлечься от игры. Это удалось: у окна маячила какая-то фигура. От неожиданности она вздрогнула, но вскоре поняла, что человек за стеклом ничего разглядеть не может. А что здесь разглядывать? Она хотела встать из-за рояля, подойти к окну, но в тот же миг фигура исчезла. Уже через секунду она решила, что у нее разыгралось воображение.

Играть расхотелось. Настрой улетучился, будто кто-то подслушал ее тайные мысли. Она закрыла рояль и опять взглянула в окно. Никого нет, зато снегу намело! Как же утром домой добираться?

Словно черная туча повисла над ней. Она тащила ее за собой, выходя из комнаты в маленькую студию, к диджейскому пульту, к стойке с дисками. Суровая действительность так неприглядна по ночам, да еще когда мерещится всякое. Заперев дверь на ключ и выключив свет, она легла на диван, заведя будильник на шесть утра, и погрузилась в некое подобие сна или тяжелого забвения.

Ей снился серый проспект, осенний день и приятельница из института, с которой они как-то, кажется, прошлой осенью, вот так шли по этому проспекту во время большой перемены, и говорили о каких-то пустяках. Потом собеседница ее сказала, что нигде не может найти последний альбом «Рэймон» с той самой песней, которая ей нравится. В каждом музыкальном магазине спрашивает, а нигде нет, представляешь досада!

— Если найдешь, скажи мне, — попросила она, — мне эта песня тоже нравится.

От звонка будильника она проснулась, как обычно, разбитая и немного ошалевшая. Словно все это было с ней раньше…

Утро темное и холодное, к тому же субботнее. Народу на улицах практически нет, пассажиров в автобусе — тем более, а если и есть, то такие сонные, что никто не обращал друг на друга внимания.

Куда?…

Глава 5

Она знала, что только она видит внешний мир через стекло, а снаружи — просто зеркало. Город движется будто в замедленной съемке, в немом кино. Казалось бы, мечты сбываются: можно почувствовать себя героиней песни Сюзанн Вега Tom’s Diner. Только она почему-то чувствовала себя персонажем совсем другой истории, рассказанной Филом Коллинзом в песне Another Day in Paradise.

Одной чашки кофе мало, чтобы согреться и прийти в себя. Заказала еще. На сколько денег хватит до следующей зарплаты или стипендии? А потом наступит зима, и шататься по городу не захочется — сейчас-то не очень тянет, выбора нет. А кто-то говорил, что выбор есть всегда. В книге Стивена Кинга, которую она недавно дочитала, сказано, что жизнь состоит из выбора и расплаты. Выбор чаще всего поганей некуда, а платить приходится несоразмерно. Да, лучше и не скажешь, особенно в той ситуации, которую ей приходится наблюдать — хуже всего именно это. Смотреть, как кто-то расплачивается за сделанный выбор, невыносимо. Пусть даже расплата справедлива, пусть это необходимая школа жизни, но все равно… невыносимо. Этот человек часто говорил: «Если не можешь изменить ситуацию — измени отношение к ней». Когда ситуация коснулась его, забылись психологические бредни. Слова-то забылись, кроме годных для жалоб и ругани.

Дверь кафе открылась, по ногам прошел холодок. Зря она села так близко к входу.

Она готова была поклясться чем угодно, что видела вошедшего раньше, но не помнила, когда и где. Только тогда на нем была кожаная куртка, а не черный плащ, и волосы не были мокрыми. И еще, тогда он шел степенно, будто нездешний.

Молодой человек огляделся и, конечно же, поймал ее взгляд. Увидев ее, улыбнулся, и она улыбнулась в ответ — совсем как в тот самый день, когда они встретились в толпе. Он робко подошел к ее столику.

— Присаживайтесь, — сказала она, кивнув на диванчик.

— Спасибо, — ответил он, — кажется, я видел вас раньше…

— И я вас! Даже вспомнила где и когда.

— Да, тот раз я помню, но, по-моему, я встречал вас до того.

Ответом был ее озадаченный взгляд.

Он представился, пристраивая плащ на вешалку. Она тоже назвала свое имя и предложила перейти на ты, чтобы не звучать слишком официально.

— Ты учишься? — поинтересовался он.

— И работаю иногда, — рассмеялась она, — на радио.

— Где?!

Она повторила.

— Может, кофейку выпьешь, а то как-то странно так сидеть…

Он кивнул и подбежал к стойке. Спустя несколько минут вернулся к новой знакомой:

— Знаешь, вопрос, наверное, глупый донельзя…

Она опять улыбнулась, подбадривая.

— Не ты вчера ночью там на пианино играла?

Встречи бывают разными, абсолютное большинство банальны, как сама жизнь. Вот и их встреча — в кафе. Два незнакомых человека, которым показалось, что они друг друга где-то видели… банально. Но весело, потому что они встречались, наверное, сотню раз.

— Значит, мне не померещилась тень за окном?

— Я топтался там, пока меня охранник не засек! Сначала я подумал, что там магнитофон работает, только и всего — ну какой нормальный человек будет ночью на пианино играть, да еще в темноте!

— Нормальный не будет, — вздохнула она, — жаль, что этот сторож утром ушел. Я хотела спросить, шастал ли кто ночью у окна «рояльного» кабинета.

— Я не шастал, а просто слушал.

— Значит, и ты не очень нормальный.

— Нормальней некуда. До тошноты…

И он стал рассказывать ей о своей жизни, о которой раньше видел кошмарные сны, о надоевшей работе, о сотрудниках, о родителях, которых не навещал уже месяца два. Она слушала не перебивая, то улыбаясь, то хмурясь, то слегка кивая.

— Хочешь бросить работу? — спросила она, когда он закончил повествование.

— Да, подумываю.

— По-моему опрометчиво уходить в никуда.

— Ой, давай сменим тему, меня уже мутит от цифр и денег!

Они заговорили еще о музыке, о книгах, о мечтах и проблемах. Будущего ни у кого из них словно не было, никто не заикался о планах, стремлениях и даже о завтрашнем дне.

Обменявшись телефонами, они простились на автобусной остановке. Никто из них не был уверен в том, что новая встреча состоится. Она ему, кончено, не позвонит. Он же скоро закрутится с поиском новой работы и забудет об этом случайном знакомстве. Ожидания всегда красочнее, чем ожидаемое. Она на сто процентов уверена, что он встретил на улице совсем не ту девушку, какой она в действительности была. Ему понравился образ, и он повесил на него качества, которые вовсе ей не присущи. Вместо человека, который все понимает, он встретил еще одного с камнем на сердце. С ней подобное случалось: она влюблялась не в людей, а в их голоса, улыбки, запахи, во впечатление, которое они производили. Многие всю жизнь влюблены в воспоминания молодости, ведь именно тогда восприятие острое, а жажда чувств сильна.

Хотя, не исключено, что одного разговора окажется мало для разочарования.

Глава 6

Весь день он не мог поверить, что такое бывает: заходишь в кафе, а там сидит девушка, о которой неделю думал и, что скрывать, искал в толпе. Как приятно знать, что первое впечатление не обманывает! Она оказалась именно такой, какой он представлял. Впечатления омрачало одно: ее молчание. Он душу наизнанку вывернул, а она о себе почти ничего не рассказала. Хуже всего, что тогда он этого не заметил. Так всегда: насидишься в своей берлоге, намолчишься, а потом выливаешь свои беды на того, кто готов слушать. Видно, ее что-то мучает, и хоть улыбается часто, но как человек, прячущий боль за улыбкой.

Он позвонил ей на следующий день. Погода на удивление солнечная, хоть и прохладная. Предложил погулять — обидно дома сидеть.

— Действительно, — согласилась она, — можно ворошить золотые листья. Наконец-то.

Он был уверен, что она любит осень.

— Тогда лучше по парку, в городе золото уже замели дворники.

Он пытался разговорить ее и узнать о ней как можно больше, но на вопросы она отвечала односложно, неохотно и грустно. Иногда они шли по аллеям молча, пиная листья, которые то и дело падали, внося вклад в уже слежавшийся ковер. Она с интересом смотрела под ноги, на желтые лапы кленов, держа руки в карманах плаща, а он все задавал ей дурацкие вопросы про учебу, планы после, ее интересы и увлечения… О музыкальных вкусах он уже знал, но не забыл и о том, что музыку можно любить по-разному: дергаться на танцульках, восхищаться внешностью музыкантов, переводить тексты, ходить на концерты или рисовать образы, связывая музыку с жизнью. Об этом он и сказал ей, и получил интересный ответ:

— Книги тоже можно любить по-разному: глотать за ужином или выписывать цитаты, упиваться сюжетом или стилем, воображать себя на месте героя или чем-то время занимать. А то и вовсе — картинки смотреть.

Он рассмеялся.

— А тебе часто приходилось переводить художественную литературу? Извини, что о работе, просто любопытно…

Он улыбнулся. Переводить приходится в основном технические и экономические тексты, а художку присылают редко. Разве что отрывки по чьей-то просьбе.

— Это ж, наверное, жутко скучно.

— Да уж. Лучше поговорим о книгах.

— А, книги… ты ответил, кстати?

— Ну что тебе сказать? Картинки меня не интересуют. И на ужин мне есть, что проглотить. А вот с цитатами идея хорошая, упиваться можно и сюжетом, и стилем. Переводчики машинально придираются к стилю, болезнь такая, так что книги только с одним компонентом я считаю неполноценными. Я люблю читать подлинники, а не чужие переводы… что касается английской и немецкой литературы, конечно.

— Не сомневалась. Не знала, что ты еще и немецкий знаешь.

— Знать-то знаю, но не работаю с ним.

— Английский не учит только ленивый, а вот немецкий и французский большим спросом пользуются, так что твое время настанет.

Солнце скрылось в набежавших тучах, и ветер принес запах зимы. Она молча застегнула плащ, а он предложил ей зайти куда-нибудь погреться. Плащ ее — смех один по такой погоде.

Он заказал ароматного чая и чуть ли не целый стол пирожных и тортов.

— Странно как-то, — задумчиво произнесла она, — общаться просто так.

— Что значит «просто так»?

— По-дружески, бескорыстно.

Пару минут он молчал, обдумывая ее высказывание.

— По-дружески ведь всегда бескорыстно…

Она звонко рассмеялась и посмотрела на него почти снисходительно.

— Может, у тебя не было настоящих друзей…

— А у тебя были? Или есть?

— Если бы они у меня были, я бы меньше за ящиком сидел и меньше книг читал, — отозвался он.

Друзьям нужен не ты как есть, а карманный переводчик, ходячий МР3-плеер, человек-оркестр, горячий чай и свободные уши или сплетник. Реже — приятный собеседник, а еще реже — зануда, говорящий о том, что его не устраивает в друзьях или в жизни. Он давно понял, что друзья и родственники ждут лишь одного: чтобы он был им удобен. Он не ее пытается убедить в обратном, а себя.

— Ну, если так рассуждать, и я с тобой не просто так сижу, — он развел руками.

— Знаю, — ответила она, — тебе не хотелось сидеть одному или перед ящиком, а прогуляться не с кем, правильно?

— Неправильно, — буркнул он, — я хотел, чтобы ты не сидела одна и чтобы ты подышала свежим воздухом, пока он еще не холодный.

Она поблагодарила — с легким замешательством, казалось, едва удерживаясь от колких замечаний.

— Но почему?

В голове крутились два ответа. Первый: «потому что ты мне нравишься» и второй: «потому что я слишком много болтал, и это неправильно».

— Давненько я никого не потреблял, уж тем более с такой целью, как простое человеческое общение. Хотел, было потребить родителей, но передумал.

— Дурак дурака видит издалека… тебе не нужен музыкант в группу? Или комната отдыха? Массажистка с сексуальным уклоном?

— Щас разревусь, обижусь и убегу!

— Останься, ты мне нравишься.

А потом была тишина, как песня Blind Guardian. Он перевел дух, не зная, что на это сказать, а она опять рассмеялась.

— Мы отвлеклись от темы, по-моему, — изрек он, доедая шестое пирожное.

— Да, я сказала, что странно общаться просто так. По-твоему, тема не раскрыта?

— Я хотел сказать… так, что же я хотел сказать? Что за манера перебивать! — посетовал он. — А, вот! у меня было два года, чтобы подумать над этим вопросом, и я пришел к выводу, что… не перебивай! Что теплота общения — это самое теплое тепло, которым мы можем поделиться. В смысле, не только мы с тобой, а вообще, люди…

— И как, тепло тебе со мной? — усмехнулась она.

— Семь потов сошло! Хотя, наверное, сам напросился, ты права. Причем, напрашивался еще до нашей встречи.

— Но мог бы убежать, никто не держал.

— Держал, — он понизил голос до шепота.

Она вопросительно взглянула на него.

— Девять недоеденных пирожных.

Глава 7

В институт она пришла в длинной черной юбке, красном свитере и полусапожках на каблуке. Такой ее никто раньше не видел, да и она нечасто видела себя такой. На улице ветрено, и тяжелая ткань юбки путалась в ногах, но как ни странно, это не доставляло неудобств. Привыкнуть можно.

В 12:30 она приехала к подруге в парикмахерскую. Лина ждала ее: они договорились еще вчера по телефону. Наконец-то срезать сеченые концы и надоевшие длиннющие лохмы! Полчаса — и красавица. Лина сразу заметила смену имиджа и сказала, что подруга отлично выглядит.

Он как-то сказал, что ему нравится ее внешний вид, и ее это удивило — вроде она далека не только от сексуальности, но и от женственности.

— Короткие юбки, декольте и шпильки — это вовсе не значит сексуально.

— А что сексуально?

Оказалось, тонкое запястье с массивным браслетом, когда рукав шерстяного свитера или мужской рубашки чуть закатан. Завитки волос, выбившиеся из высокой прически. Серебряный ручеек цепочки вокруг тонкой шеи. Джинсы с высокой талией, которые носили в девяностых. Узкие щиколотки. Аромат, который чувствуешь не дальше, чем в трех сантиметрах.

— Можно выглядеть совсем не женственно в кружевном платье — одежда вообще не при чем. Дело в женщине. Если она остается женщиной в драных джинсах и толстовке с капюшоном — это сексуально.

Ей захотелось вытащить на свет Божий эту женщину, которой она запрещала себе быть, не умея найти компромисса между силой и мягкостью, целеустремленностью и гибкостью. Ту женщину, которую он в ней разглядел.

Едва она оказалась дома, раздался телефонный звонок.

— Угадай, за какую фразу Чеда Крюгера можно обожать? — невеселый голос в трубке.

— I felt like shit when I woke up this morning, — предположила она.

— Умница! Так вот, проснулся я, почувствовал себя этим самым… и ушел с работы. Никогда не умел интересно рассказывать.

— Как ощущения? — она присела на стул в прихожей.

— Трудно описать пристойными словами. Я только заявление написал, а так еще две недели горбатиться. И на выходные обязательно поеду к родителям, пора за ум браться. А как ты?

Она по привычке брякнула «нормально», хотя и не поняла вопроса. Да и что в ее жизни нормального, кроме нового ощущения себя привлекательной, с которым расстаешься, переодевшись в домашние шмотки и стерев лак с ногтей?

— «Нормально» — это на троечку. Может, встретимся и расскажешь подробнее?

Не хотелось язвить по поводу взаимного потребления, корысти и прочего. Потребителем стала она — не мизантроп и не социопат, а просто не с кем и некуда пойти.

— Только не в кафе.

— А где?

— На крыше.

Он помолчал полминуты, а потом спросил, на какой.

— На моей. Давно там не была. Оттуда ты точно не убежишь!

— Уже темнеет и холодно, что там делать?

— Дышать! Оденься потеплее — и вперед.

Она живет за городом, поэтому ему представилась возможность отдохнуть от шума и суеты, послушать тишину, которая, казалось, навек исчезла из его жизни. Снизу доносились вопли ребятишек, лай собак, изредка проезжала машина, но зато отчетливо слышны шаги прохожих, голоса и даже слова.

Она сидела на краю, свесив ноги в пугающую пустоту. Он уговаривал, чтобы она так не делала, но она только смеялась. Ветер грозился вот-вот сдуть с крыши. Теплый свитер и кожаная куртка не спасали. На западе догорало холодное осеннее солнце, золотя металл на крышах соседних домов.

Он сел рядом с ней и, подумав несколько секунд, тоже свесил ноги за край.

— Ты не боишься высоты? — спросила она.

— Не знаю, — улыбнулся он, — пока сижу, вроде нормально: суицидальных мыслей не возникло и голова не кружится.

— Знаешь, я скучаю по своим впечатлениям от первой вылазки сюда, — она взглянула на заходящее солнце.

— Расскажи.

— Мне было шестнадцать. Начало июня, занятия в школе закончились, экзаменов не предвиделось. Мы с подругой выбрались сюда около шести вечера. В сердце отгорела старая любовь, а новая еще не нагрянула, поэтому было легко и спокойно, только в голове куча философий. И вот, открыли мы этот скрипучий люк, и свет, заливший чердак, показался мне таким ярким, словно рвал тьму в клочья. Ну, подпрыгнули, подтянулись и вот перед нами это ровное открытое пространство, где нет стен, хотя все еще дом. И ветер! с запахом лета и полной приключений жизни, которую я тогда любила и ждала чего-то хорошего… Этот ветер, пьянящий, как молодость, ерошил волосы, смеялся вместе с нами, подслушивал наши мысли, танцевал. И мы неустанно восхищались небом. Таким оно было ярко-синим, близким — рукой достать и почувствовать прохладу. В нем какое-то обещание… или обещание чего-то. Ни фига мы тогда не понимали, чего. В сердцах что-то было, наверное, а не в ветре, да и крыша тут не при чем.

Он слушал ее, закрыв глаза, то ли вспоминая свои шестнадцать лет, то ли рисуя в воображении картину того летнего дня, пытаясь представить все как можно ярче.

— Как ты выглядела тогда? — спросил он.

— Почти как сейчас, — улыбнулась она, — только в клетчатой рубашке, серых штанах с карманами и в белых кроссовках. Волосы были короче. И лицо наивнее. Сразу не поймешь, пацан или девчонка. А у тебя такие воспоминания есть? Я имею в виду такие, о стирании которых сожалеешь. Они ведь неизбежно стираются.

— Есть, конечно. Жалко, что чувствовать стал не так остро и видеть все не так ярко, даже в прямом смысле. То каждый нерв реагировал на какое-то ощущение, впитывал жизнь каждой клеточкой, а сейчас — как через вату. Живешь и ладно, случилось что — так и должно быть. Ничего больше.

Ему вспомнилась девушка, в которую он был некогда влюблен. Сейчас он понял, что влюблен был в свой идеал, который удачно наложился на существующий образ. Он не видел ее года два или три. Стал забывать ее голос, походку, смех, запах, жесты — все, от чего раньше сходил с ума. Как ему нравилось снова и снова представлять себе ее хрупкую высокую фигуру, кудрявые темные волосы и бледное лицо, особенно когда она улыбалась. Вспоминать ее немного театральную манеру говорить, играя интонацией на всех ладах, картинно жестикулируя. Он ненавидел театральность, но почему-то в этой девушке она казалась ему естественной. Как ему нравились черты ее лица — высокий лоб, тонкий прямой нос, задумчивые светлые глаза! И как удивило его, что он давно не вспоминал ее и не хотел этого. Память услужливо забросала воспоминания какой-то мишурой, чем-то суетным и пустым. Ну и что с того, что у нее теперь семья и что она вообще никогда его не любила? Что с того, что он видел ее раз двадцать в своей жизни, хотя знакомы они очень долго, но почти не представилось случая пообщаться? Что с того, что и он жажду любви выдал за любовь, а точнее за влюбленность? Разочарование причинило ему боль. Он тогда не осознал, что как человек она его изначально не привлекала — он не влюбился бы в надменную выскочку, какой она оказалась, хотя это обусловлено трудным детством и «защитной маской». Его тошнило от этих масок, поэтому он всерьез надеялся сорвать ее своей любовью, увидеть ее настоящее лицо, которое, разумеется, должно быть прекрасным… но получилось так, что он еще больше испортил ее. Не сбил спесь, а уверил ее в собственной исключительности. После утраты иллюзий ему стало по-настоящему больно. Больно видеть, как она обходилась с друзьями, доводила до слез родных и считала, что ей все что-то должны. Конечно, она талантлива, но не больше, чем другие молодые люди, пишущие стихи, сочиняющие рассказики и пьески, играющие на пианино или еще на чем-то… В глубине души она так и осталась затравленным зверьком, сколько бы пыли в глаза ни пускала.

Влюбленность многому научила его, но некоторые уроки ему совсем не нравились. Например, она научила ждать от людей плохого и ничему не удивляться. Научила его — и так-то скрытного и недоверчивого — замыкаться еще больше и никому не доверять. Научила не обращать внимания на первое впечатление и на слова, которые часто оказывались пустой болтовней. Хотя, было и много хорошего — сами страдания влюбленной души он охотно пережил бы снова. Вряд ли в дальнейшем испытает нечто подобное.