Проклятие рода: Авелин

Решив не рисковать, я просто кивнула и отошла в сторону, стараясь не мешать.

Марта оказалась на удивление ловкой и сильной. Минут через пять в комнате уже было пусто и чисто, будто и не было никакой воды.

Когда волосы немного подсохли, я собрала их в небрежный пучок и, почувствовав легкий сквозняк, накинула на плечи теплую шерстяную шаль, которую нашла на спинке кресла.

Я вышла из комнаты и направилась вниз.

Внизу меня уже ждала Джоан. Она сидела в просторном зале, который служил и столовой. Комната была невероятно красивой: высокий камин, в котором весело трещали поленья, тяжелые портьеры, массивная резная мебель. Было видно, что всё здесь выбрано с большим вкусом и стоит немалых денег.

Джоан, увидев меня, встала и мягким жестом указала на стул напротив себя:

— Садись, Ави. Надеюсь, наш ужин придется тебе по вкусу. Должно быть, он отличается от того, к чему ты привыкла в своем веке, но наша Сара готовит превосходно.

Я мысленно отметила новое имя — Сара. Значит, кухарка. Марта — горничная. Был еще кучер...

«Интересно, сколько же у них всего слуг? — удивилась я про себя. — Содержание такого дома требует серьезных средств».

Но вслух я ничего не сказала. Я просто вежливо улыбнулась и села на указанное место.

И только когда я посмотрела на стол, у меня закружилась голова. Аромат жареного мяса, свежего хлеба и тушеных овощей ударил в нос. Я вдруг осознала, что с самого вечера — с того самого вечера в двадцать первом веке — у меня ни крошки во рту не было.

«Господи, как я вообще продержалась столько времени? — пронеслось в голове. — Ни еды, ни воды, один сплошной стресс».

Желудок предательски заурчал, подтверждая мои мысли.

Джоан, словно прочитав это на моем лице, сочувственно покачала головой:

— Ты, должно быть, совсем ослабла от голода. Прости меня. Столько потрясений выпало на нашу долю, что я за весь день не предложила тебе ни куска.

Я отмахнулась, потянувшись к куску хлеба:

— Ничего, Джоан. Я и сама не вспоминала о еде до этой минуты. Но сейчас... вы правы. Я ужасно голодна, а всё это выглядит просто божественно и пахнет невероятно аппетитно.

Я взяла ломоть свежего хлеба, но тут же замерла, не решаясь начать первой. Этикет — штука тонкая, особенно в прошлом. Джоан заметила мою заминку, тепло улыбнулась и тоже потянулась к плетеной корзинке с хлебом, кивком приглашая меня приступить.

Получив безмолвное разрешение, я тут же накинулась на еду. Кусок жареного мяса оказался невероятно сочным и мягким, он буквально таял во рту, насыщая и возвращая силы.

Когда первый, самый острый голод был утолен, я решилась нарушить тишину. Меня мучил один вопрос, ведь за огромным столом нас было только двое.

— Джоан... — начала я осторожно, тщательно вытирая жирные от мяса пальцы тканевой салфеткой. Вилок на столе не было, и мне было дико есть руками, но я старалась не подавать виду. — Я хотела спросить кое-что... Возможно, это прозвучит неуместно, но... У вас есть муж?

Она посмотрела на меня с легкой, доброй улыбкой:

— Это справедливый вопрос, дитя мое. Вполне естественно желать узнать, под чьей крышей ты находишься. Да, разумеется, у меня есть супруг. Его зовут Уильям Миддлтон. Но сейчас его нет в поместье, он в отъезде по торговым делам.

Я кивнула, но любопытство разгорелось во мне лишь сильнее. Заметив, что я хочу задать еще один вопрос, но не решаюсь, Джоан ободрила меня мягким взглядом:

— Спрашивай. Что еще ты желаешь узнать?

Я вежливо улыбнулась:

— А чем занимается ваш супруг? Каково его дело? Если это не секрет, конечно.

Джоан гордо расправила плечи:

— В этом нет никакой тайны. Мой супруг ведет обширную торговлю. Он занимается благородными металлами — серебром и золотом.

Я удивленно вскинула брови и понимающе кивнула. Теперь всё встало на свои места. Роскошный дом, прислуга, дорогая одежда, обильная еда... Купцы, торгующие золотом и серебром, в эти времена обладали колоссальными состояниями и жили порой не хуже знати. Повезло мне с «родственниками», ничего не скажешь.

После ужина Джоан деликатно промокнула губы салфеткой и предложила:

— Нам следует поговорить наедине. Не желаешь ли присесть у камина?

— С удовольствием, — тут же согласилась я.

Я и сама жаждала этого разговора. Раз уж мне суждено задержаться здесь на целый год (или на месяц по моему времени), мне нужно было знать всё до мельчайших деталей. Имена слуг, родственников, друзей семьи. Я должна была заучить свою новую жизнь наизусть, чтобы ни одна живая душа не заподозрила подмены.

Расположившись у огня, я буквально засыпала Джоан вопросами. Меня интересовало всё: имена и нравы соседей, подробности о её муже, привычки самой Авелин, её манеры, любимые словечки. Я должна была перенять её образ настолько безупречно, чтобы ни у кого не возникло ни малейших подозрений.

Джоан терпеливо отвечала, разъясняя каждую мелочь. Она, в свою очередь, пыталась расспрашивать меня о грядущем, но я отвечала уклончиво, стараясь не вдаваться в подробности. Я понимала: людям прошлого лучше знать как можно меньше о будущем. Знание — вещь опасная, способная изменить ход истории.

И чуть не позабыла о главном! С самых первых минут, пытаясь подражать поведению Авелин, я чувствовала себя крайне неуютно, обращаясь к Джоан с таким почтительным достоинством. В моем мире всё было иначе, и это официальное «вы» по отношению к матери резало слух, казалось холодным и чужим. В конце концов, я не выдержала и прямо спросила Джоан, как мне подобает называть её, когда рядом есть свидетели.

Она ответила без тени сомнения: в их кругу к матери принято обращаться лишь «мадам» или «леди Джоан».

Это знание принесло мне странное облегчение. Официальный тон и обращение на «вы» воздвигли между нами невидимый барьер, за которым мне стало спокойнее. Называть Джоан «мамой» на людях казалось бы мне чем-то вроде предательства по отношению к той, что вырастила меня в другой жизни, а сдержанное «леди Джоан» позволяло соблюдать правила приличия, не переступая через себя. Этот этикет стал для меня надежной броней в мире, где всё вокруг было таким чужим.

Вскоре усталость взяла свое, и мы разошлись по спальням.

Постель оказалась мягкой, а белье — на удивление чистым и свежим, пахнущим успокаивающей лавандой. Это меня порадовало. Я укрылась тяжелым одеялом, немного подумала о завтрашнем дне и предстоящей встрече с Балдриком, и сама не заметила, как провалилась в глубокий сон без сновидений.

Проснулась я внезапно, словно от толчка.

В доме стояла глухая ночная тишина, которую нарушал лишь один звук — плач ребенка. Это была Клара.

Я лежала в темноте минут десять, надеясь, что малышка успокоится, но плач становился только громче и надрывнее. Сердце сжалось. Я не выдержала. Накинув на плечи первое, что попалось под руку, я вышла в коридор и направилась в комнату Джоан.

Дверь была приоткрыта. Джоан ходила кругами по комнате, укачивая внучку, но та никак не унималась. Лицо женщины было серым от усталости и тревоги.

— Боже, Джоан... — прошептала я, входя. — Дайте её мне, я помогу.

Джоан отрицательно качнула головой, крепче прижимая к себе сверток:

— Нет, Авелин. Иди к себе. Тебе нужно выспаться перед встречей с колдуном.

Но в этот момент в дверях появилась Марта со свечой в руке. Она выглядела заспанной и встревоженной. Увидев нас двоих, она замерла:

— Госпожа Джоан? Что-то стряслось? Плач малютки слышен даже в крыле для слуг. Я полагала, девочка с матерью...

У меня внутри всё похолодело. Если слуги поймут, что я сплю отдельно и не подхожу к собственному ребенку, поползут слухи.

Но Джоан среагировала мгновенно:

— Всё в порядке, Марта. Клара была у Авелин. Она только что принесла её ко мне, чтобы немного отдохнуть. Но малышка никак не успокоится — должно быть, у неё болит живот. Ступай спать, Марта. Мы справимся сами.

Служанка перевела взгляд с меня на Джоан, потом вежливо поклонилась:

— Как прикажете, госпожа.

Она вышла, оставив нас одних.

Как только шаги Марты стихли в коридоре, я решительно подошла к Джоан и протянула руки:

— Дайте её мне, — твердо сказала я.

Стоило маленькому теплому тельцу оказаться у меня на руках, как внутри меня что-то дрогнуло. Это было странное, незнакомое чувство — словно само тело Авелин отозвалось на близость дочери. Ей, той, что была заперта внутри меня, было невыносимо слышать, как мучается её дитя.

И, к моему изумлению, малышка мгновенно затихла. Она уткнулась носиком мне в грудь, жадно вдыхая запах — запах родной матери.

Только тогда я ощутила это — болезненное сжимание, тяжесть в груди. Малышка завозилась, открывая ротик и тычась в ткань сорочки. Она искала.

— Она просит молока, — с ноткой грусти и безысходности прошептала Джоан, опустив руки. — Она ищет свою мать.

Я растерянно посмотрела на женщину. Я, современная девушка, у которой никогда не было детей, внутренне сжалась от этих слов. Но в этот момент фраза вылетела из моего рта сама собой, будто её произнесла не я, а сама Авелин, использовав мои губы:

— Может... мне покормить её?

Я до этого момента не чувствовала никаких изменений в теле, но сейчас налитая тяжесть стала почти болезненной. Природа брала свое. Тело требовало выполнить свой долг.

Джоан посмотрела на меня с надеждой, смешанной с сомнением:

— А ты сумеешь?

Я ответила ей абсолютно растерянным взглядом. Понятия не имею. Но дух матери внутри меня, казалось, вопил: «Корми её!».

— Сумею, — кивнула я, хотя сердце бешено колотилось. — Не морить же дитя голодом.

Я присела на край кровати Джоан. Дрожащими руками расшнуровала ворот ночной сорочки.

Это было... странно. Ощущения были просто неописуемыми. С одной стороны — дикая неловкость, возмущение моего разума, легкая физическая боль и непривычное тянущее чувство. Но с другой стороны...

Глядя, как малышка жадно припала к груди и успокоилась, как расслабились её крошечные кулачки, я почувствовала, как меня накрывает волна иррационального, глубокого покоя. Я давала жизнь. Я — или тело, в котором я жила — делала то, что должна была. И в этой тишине ночной комнаты, под мерное сопение ребенка, я вдруг почувствовала себя не чужой, а частью чего-то большего.

Вскоре Клара насытилась и мирно засопела. Я держала её на руках и понимала, что не хочу отпускать эту спящую кроху — так сладко она спала. Но разум твердил, что мне тоже нужно выспаться.

Я осторожно переложила Клару в колыбель и поправила ворот сорочки. Джоан подошла ко мне и, благодарно положив руку мне на плечо, тихо произнесла:

— Благодарю тебя, Авелин. Сердце разрывалось, когда она плакала. Я весь день пыталась поить её коровьим молоком, но малышка лишь плакала и отказывалась глотать. Как бы я ни старалась, ничто на свете не заменит ребенку материнского молока.

Я почувствовала острый укол вины.

«Ведь это я забрала у неё мать... — пронеслось в голове. — Надеюсь, это ненадолго. Скоро она обретет её вновь».

Вслух я ничего не сказала, лишь неловко обняла Джоан в ответ. Она улыбнулась мне с безграничной материнской теплотой. Пожелав ей доброй ночи, я вышла из комнаты и направилась к себе. Несмотря на бурю переживаний, усталость взяла своё, и я почти мгновенно провалилась в сон.

Глава 5. Уроки магии

Утро встретило меня шумом дождя за окном. Небо затянуло тяжелыми серыми тучами, обещающими промозглый день.

Я привыкла вставать рано. Когда в дверь моей комнаты постучала Джоан, я была уже полностью одета и причесана. Она вошла и, увидев меня готовой, удивленно вскинула брови:

— Ты уже на ногах. А я полагала, что ты еще спишь после вчерашних волнений с Кларой. Надеюсь, тебе удалось хорошо отдохнуть?

Я подошла к ней, поправляя жесткие манжеты платья:

— Не волнуйтесь, Джоан. Всё в порядке, я хорошо выспалась. Вы пойдете со мной сегодня к Балдрику?

Женщина кивнула:

— Да. Сегодня я провожу тебя и покажу дорогу во всех подробностях. Но впредь тебе предстоит совершать этот путь одной.

Я благодарно кивнула. Мы спустились вниз, быстро позавтракали и вышли во двор.

На улице было сыро и зябко. Я любила дождь, когда под него можно было пить кофе у окна, разглядывая цветущий город. Но здесь моя романтика разбилась вдребезги. В мире, начисто лишенном асфальта, весь двор превратился в одно большое месиво из грязи и луж.

Наученная горьким опытом вчерашнего дня, я сразу же высоко подхватила тяжелый подол, чтобы не испачкать бархат. Заметив это, Джоан едва заметно улыбнулась — мол, быстро учишься.

Забравшись в крытую повозку, мы направились в лес. Путь под дождем казался еще более мрачным, но вскоре колеса остановились у знакомой тропинки. Дальше мы, как и в прошлый раз, пошли к хижине пешком.

Подойдя к темной двери, я решительно подняла руку и дважды стукнула по влажному дереву.

— Входите, — тут же раздался изнутри скрипучий голос старика.

Всё было привычно, как и вчера. Балдрик стоял возле небольшого чугунного котла, подвешенного над очагом, и помешивал какое-то варево. В хижине приятно пахло травами, особенно сильно чувствовался терпкий аромат розмарина.

Колдун обернулся, когда мы переступили порог. Я поприветствовала его так же, как и Джоан — почтительно склонив голову. В ответ он лишь коротко кивнул и молча указал нам на грубые деревянные стулья.

— Как прошла твоя первая ночь в нашем веке, гостья из будущего? — спросил он, не отрываясь от котла.

— Благодарю вас, мастер Балдрик, — ответила я, стараясь держать спину ровно. — Ночь прошла спокойно, хотя здешний уклад мне всё ещё непривычен.

Он усмехнулся в бороду и вновь склонился над своим варевом. Спустя некоторое время маг отложил черпак, вытер руки о плотный фартук и сел напротив нас, пронзительно глядя на меня выцветшими глазами.

— Итак, дитя иного века... с чего мы начнем?

Я не выдержала. Это обращение начинало резать слух, превращая меня в какую-то безымянную куклу.

— Мастер Балдрик, — твердо произнесла я, хотя внутри всё сжалось от собственной дерзости. — Мое имя — тоже Авелин. Прошу вас, называйте меня по имени.

Я сказала это с легкой растерянностью, всё ещё не зная, как правильно вести себя с могущественным колдуном, но мне хотелось хоть какой-то определенности. Вернуть себе свое имя.

Он удивленно приподнял густую бровь, разглядывая меня с новым интересом:

— Итак, Авелин, — задумчиво произнес он, словно пробуя это имя на вкус. — Пора приступить к твоему обучению.

Старик тяжело поднялся, опираясь на свою сучковатую трость, и пошаркал вглубь комнаты, скрывшись в темноте одного из углов. Через пару минут он вернулся, неся в руках огромную книгу.

Фолиант был поистине массивным. Толстым, тяжелым, дышащим древностью. Балдрик с глухим стуком опустил его на дубовый стол, подняв легкое облачко пыли.

— Вот твой истинный наставник, — торжественно произнес он. — В этих страницах заключены знания, которые тебе предстоит постичь.

Я завороженно смотрела на книгу. Она притягивала взгляд, словно магнит. Переплет из темно-коричневой, потертой от времени кожи казался теплым даже на вид. От неё исходила ощутимая, тяжелая энергия — сразу было видно, что вещь эта магическая.

Я привстала и подошла к столу, осторожно коснувшись пальцами шершавого корешка. Судя по толщине тома, в нем были несколько тысяч страниц. Целая колдовская библиотека под одной обложкой.

Я уже потянулась, чтобы открыть её, но резкий окрик старика остановил мою руку в дюйме от переплета:

— Не сейчас, Авелин! Сперва мне необходимо кое-что выяснить и испытать твою кровь.

Я отдернула руку и обернулась, вопросительно глядя на него. Но Балдрик ничего не стал объяснять. Он подошел к очагу, где над огнем висел тот самый котел, в котором он что-то помешивал до нашего прихода.

— Возьми котел и следуй за мной, — велел он.

Спорить было бесполезно. Я обмотала горячую дужку плотным куском ткани, сняла котел с огня и, стараясь не расплескать зелье, последовала за колдуном.

Мы вновь, как и вчера, спустились в сырой подвал, где хранилось магическое зеркало. Джоан молча шла следом за нами, её лицо было напряженным.

Внизу Балдрик указал мне на небольшой деревянный стол в углу:

— Поставь его здесь.

Затем он кивнул на полку:

— Подай мне ту широкую чашу.

Я беспрекословно повиновалась. Сняла с полки деревянную чашу и опустила её на стол. Балдрик перехватил у меня котел и осторожно вылил всё его дымящееся, густое содержимое в подготовленную емкость. Терпкий запах трав многократно усилился, заполняя тесное пространство подвала.

— Руку, — бросил он. — Протяни руку над зельем.

Я замерла в недоумении. Сначала посмотрела на Джоан, ища поддержки, но та лишь внимательно наблюдала за нами, сложив руки на груди. Затем я перевела взгляд на Балдрика. Старик ждал, нетерпеливо шевеля длинными пальцами.

Выбора не оставалось. Я осторожно, с замиранием сердца протянула ему правую ладонь.

Балдрик схватил моё запястье своей цепкой, словно птичья лапа, рукой. Его движения были молниеносными. В другой руке у него сверкнуло что-то острое — и в ту же секунду он с силой вонзил лезвие мне в безымянный палец.

Всё произошло так быстро, что я даже не успела испугаться.

— Ай! — только и вырвалось у меня.

Острая боль пронзила палец, но колдун не отпускал меня. Он с силой надавил на ранку, заставляя кровь выступить быстрее, и позволил тяжелым красным каплям упасть прямо в зелье.

— Довольно, — отрывисто бросил он, наконец разжимая хватку.

Я тут же выдернула руку и с возмущением посмотрела на него, прижимая к губам пульсирующий от боли палец. Во рту появился соленый металлический привкус.

После того как алые капли крови растворились в зелье, окрасив его в тускло-багровый цвет, Балдрик отошел к стеллажам. Он взял одну из запыленных стеклянных банок с мутной жидкостью, откупорил её и, запустив туда пальцы, выудил... глаз.

Настоящий глаз! С белесым зрачком и обрывками нервов.

Я в ужасе отшатнулась, едва не наступив на подол, и инстинктивно вцепилась в локоть Джоан, ища защиты. Желудок подкатил к горлу.

Заметив мой перекошенный от страха вид, старик поднял взгляд и усмехнулся:

— Не пугайся, дитя. Это кошачий глаз, а не человеческий.

«Если честно, от этого мне не стало легче», — подумала я, с трудом подавляя тошноту. Но вслух я ничего не сказала, лишь с опаской наблюдала за его действиями.

Балдрик бросил глаз в чашу с зельем и кровью. Жидкость угрожающе зашипела. Старик навис над сосудом, вглядываясь в бурлящую глубину.

Он смотрел долго, не моргая. Прошло минут пять, а может, и больше. В тишине подвала было слышно только наше дыхание и тихое потрескивание зелья. Выражение лица колдуна менялось каждую секунду: он то хмурил густые брови, то удивленно вскидывал их, то смотрел с мрачным возмущением, словно спорил с кем-то невидимым в глубине чаши.

Мы с Джоан, затаив дыхание, следили за каждым его движением.

Наконец Балдрик резко выпрямился и выдохнул коротко и хрипло:

— Вот оно что... Теперь всё ясно.

Он накрыл чашу куском плотного сукна, пряча содержимое от наших глаз. Ничего не объясняя, он двинулся к лестнице, коротким жестом велев нам следовать за ним.

Когда мы поднялись обратно в хижину, Балдрик тяжело опустился в свое резное кресло. Мы с Джоан сели напротив, чувствуя, как в комнате нарастает звенящее напряжение.

Старик пронзил меня тяжелым взглядом и заговорил. Голос его звучал глухо и торжественно:

— Слушай меня внимательно, Авелин. Твое появление в этом времени не случайно. Весь твой род проклят.

Я замерла.

— И, быть может, твой приход — это единственный шанс снять это клеймо, — продолжил он, глядя мне прямо в душу. — Провидение не просто так привело тебя сюда. Твоя душа перенеслась в тело прародительницы — в ту самую Авелин, на которую и пало проклятие. Она — исток. Из-за неё твой род, сквозь века и вплоть до твоего времени, несет на себе эту страшную печать.

Мы с Джоан потрясенно переглянулись. В её глазах застыл немой ужас. Я открыла рот, чтобы задать вопрос, но Джоан опередила меня. Материнское сердце заговорило в ней быстрее, чем страх перед магом.

— Что за немыслимые вещи ты говоришь, Балдрик?! — воскликнула она, подавшись вперед. — Какое еще проклятие? Моя Авелин проклята? О чем ты говоришь?!

Балдрик медленно и сурово кивнул, не сводя глаз с перепуганной женщины:

— Я говорю лишь суровую правду, Джоан. Твоя дочь отмечена тьмой. И печать эта лежит на ней уже давно.

Лицо Джоан сделалось мертвенно-бледным.

— Как такое возможно?! — выдохнула она с надрывом, судорожно прижимая руку к груди. — Кто посмел сотворить подобное? Кто проклял мою девочку?

Балдрик ничего не ответил сразу. Он лишь тяжело посмотрел на неё, а затем перевел пронзительный взгляд на меня.

Я судорожно сглотнула, но заставила себя выпрямиться под его взглядом.

— И я... я тоже проклята? — тихо спросила я.

— Да, — кивнул он без тени жалости. — Как и все женщины в твоем роду.

Он постучал костлявым пальцем по дубовому столу, чеканя каждое слово:

— Но проклятие это настигает не всех, а лишь тех, кому передался Дар. Колдовская мощь в вашем роду пробуждается не в каждой женщине — магия являет себя лишь спустя поколения. Лишь изредка на свет появляется та, в чьих жилах течет древняя сила. Та, чьи волосы отливают огнем. Это ваше благословение... и ваша метка.

Я невольно потянулась рукой к своим волосам. Рыжим. Как и у моей прабабушки, и у истинной Авелин, в чьем теле сейчас была заперта я. Значит, моя мама и бабушка были обычными людьми, лишенными магии, поэтому они ничего не знали о проклятии. А на мне древняя кровь заявила о себе.

— А кто проклял нас? — спросила я, чувствуя, как внутри всё леденеет. — Кто это сделал?

Балдрик недовольно поджал губы и, прищурившись, взглянул на Джоан. В его глазах читался суровый укор — он явно искал ответ в ней. Он был уверен: мать знает.

Под этим тяжелым, испытывающим взглядом колдуна Джоан сжалась. Она отчаянно замотала головой:

— Не смотри на меня так! Видит Бог, я не знаю, кто желал зла моей дочери!

— Знаешь, — жестко перебил её Балдрик. — Быть может, ты не называла это проклятием, но тебе прекрасно известно, откуда пришла беда. Её проклял тот, чей гнев вы на себя навлекли. Тот, кто одной крови с её покойным мужем.

Эти слова оглушили Джоан. В её глазах вспыхнула страшная догадка. В отчаянии покачав головой, она прижала ладони к побледневшему лицу:

— Этого не может быть... Неужели он? Но разве под силу обычному человеку, не наделенному Даром, наложить проклятие? Одним лишь злым словом?

Она говорила это не нам, а скорее самой себе, всё еще отказываясь верить в страшную истину.

Балдрик тяжело вздохнул, положил обе руки на набалдашник своей трости и, склонив голову, произнес:

— Слово, брошенное в великой злобе или в безмерном горе, порой разит сильнее любого заклятия. Ведь кровь взывает к крови. Но в тот день этому проклятию послужили не только слова, но и магия.

Он устремил на неё строгий взгляд:

— Вспомни, Джоан. Тот день, когда Эдмунда предавали земле. В видении я отчетливо видел могилу, похороны. А рядом стояла заплаканная Авелин. Что там произошло?

Внезапно воздух в комнате показался мне раскаленным. Грудь сдавило ледяным обручем, да так сильно, что я пошатнулась.

Это была не моя боль. Она накатила изнутри темной, удушливой волной — чужая, но такая острая, что у меня потемнело в глазах. Я физически почувствовала, как душа настоящей Авелин внутри меня сжалась в комок от невыносимой муки.

Осознание вины — жгучее, разъедающее — ударило по мне. Это она, та Авелин, сейчас умирала от горя внутри моего тела. Она слышала правду. Она поняла, что стала причиной проклятия своего рода.

Я судорожно схватилась рукой за горло, словно пытаясь ослабить невидимую удавку, а другую руку прижала к сердцу, которое колотилось так, что готово было проломить ребра. Я сгорбилась, хватая ртом воздух, силясь удержать в груди рвущийся наружу крик отчаяния. Глаза мгновенно наполнились горячими слезами, которые я не могла остановить.

Джоан, уже открывшая было рот, чтобы ответить Балдрику, осеклась. Увидев мое побелевшее лицо и трясущиеся плечи, она тут же оказалась рядом. Её теплая ладонь крепко легла мне на спину.

— Что с тобой, дитя мое? — с испугом воскликнула она, заглядывая мне в лицо. — Что случилось? Тебе плохо?

Я замотала головой, не в силах сразу заговорить.

— Ничего... — с трудом прохрипела я, глотая слезы. — Это Авелин... Это она.

Я подняла на Джоан мокрые глаза:

— Это не я плачу, Джоан... Это её боль. Ей так больно сейчас, что сердце разрывается... Она всё слышит. Она винит себя. Боже, как же ей больно!

От моих слов лицо Джоан исказилось, она сама едва устояла на ногах, прижав дрожащую руку к губам. Ей стало жутко от осознания того, что страдающая душа её дочери сейчас была так близко — и так недосягаема.