Полная версия
Или… Нет, это было слишком фантастично. У него не было рук, чтобы печатать. У него не было голоса, чтобы говорить. У него был только взгляд. И этот взгляд был в клетке, построенной Виктором.
Он снова вспомнил о том, как Виктор сказал ему о «провалах в памяти». Это была психологическая атака. Он пытался заставить Андрея сомневаться в себе. И это работало. Андрей действительно начал сомневаться. А что, если Виктор прав? Что, если болезнь все-таки повредила его мозг, и эти «воспоминания» о неверных командах — лишь плод его воспаленного воображения? Что, если он, Андрей Строганов, просто параноик, а Виктор — ангел-хранитель, который пытается ему помочь? От этих мыслей кровь стыла в жилах. Потому что если это правда, то он, Андрей, опасен для самого себя. И его борьба — это борьба с ветряными мельницами.
Но затем он вспоминал конкретные факты. Слишком много совпадений. Слишком много сбоев в самые неподходящие моменты. Слишком много раз, когда «слова» Андрея, переданные Виктором, приводили к результатам, выгодным кому-то другому. Нет. Это не паранойя. Это его деловая хватка, которая не может ошибаться. Он чувствовал ложь. Это было у него в крови. Виктор лгал. И он должен был это доказать.
Как? Ему нужно было заставить Виктора выдать себя. Поймать его на противоречии. Но для этого нужно было контролировать ситуацию. А он не мог даже встать с кровати.
Пришла утренняя смена. Медсестра, молодая женщина по имени Светлана, которую Андрей знал только по голосу и по мягким, но уверенным прикосновениям, вошла в палату. Она была одной из немногих, кто, казалось, не испытывал к нему отвращения. Иногда, делая ему массаж, она тихонько напевала что-то неразборчивое. Сегодня она, как всегда, была деловита.
— Доброе утро, Андрей Валентинович, — произнесла она, хотя знала, что он не ответит. — Сейчас умоемся.
Она аккуратно протерла его лицо влажной губкой. Теплая вода, прикосновение мягкой ткани — это было почти приятно. Единственная телесная радость, доступная ему. Затем она проверила капельницу, поменяла пакет с питательным раствором, записала что-то в журнале. Андрей следил за ней взглядом. Она была его единственным окном в мир, не связанным с Виктором. Могла ли она стать союзником? Он не знал. Она была слишком осторожна, слишком профессиональна. Она не смотрела ему в глаза, как будто боялась увидеть там что-то.
Когда она наклонилась, чтобы поправить подушку, Андрей попытался сфокусировать взгляд на ее лице и удержать его. Он хотел, чтобы она заметила, что он на нее смотрит. Осознанно. Светлана на мгновение замерла. Ее глаза встретились с его. В них мелькнуло что-то — испуг? удивление? любопытство? — но тут же исчезло. Она быстро отвела взгляд и продолжила свою работу.
— Все готово, — сказала она, отступая от кровати. — Отдыхайте.
Она вышла, и Андрей остался один. Но этот момент, короткий, как вспышка молнии, дал ему надежду. Она смотрела на него. Она видела его. Возможно, в ее голове зародилось сомнение: а не осознан ли он? Может быть, стоит попробовать еще раз? Установить контакт, заставить ее понять? Но как? Если он начнет неестественно двигать глазами, она может испугаться и позвать врачей. Его примут за буйного. Это опасно.
Он должен был вести себя естественно. Притворяться. Играть роль бессознательного тела, но при этом искать любую лазейку. Он должен был стать актером, притворяющимся предметом. Одна-единственная ошибка могла стоить ему всего.
Ровно в девять утра в коридоре послышались знакомые шаги. Сердце Андрея сжалось. Виктор. Он шел, неся с собой свою обычную ауру уверенности и превосходства. Андрей заставил себя расслабиться. Мышцы его лица остались неподвижными, глаза — устремленными в потолок. Он должен был выглядеть так же, как всегда: как овощ, по случайности оказавшийся обладателем дорогой медицинской аппаратуры.
— Доброе утро, Андрей Валентинович, — произнес Виктор, входя в палату с неизменной, почти оскорбительной пунктуальностью. Его голос, как всегда, был ровным и бесстрастным.
Послышался стук кейса о стол. Шорох одежды. Виктор подошел к камере, проверил ее положение. Андрей чувствовал его присутствие рядом с кроватью. Запах дорогого одеколона, смешанный с едва уловимым запахом кофе. Запах жизни, той самой, которая была у него украдена.
— Сегодня у нас насыщенный день, — продолжал Виктор, настраивая оборудование. — Поступило несколько документов, требующих вашего решения. Начнем с договора о продлении аренды складских помещений. Я подготовил резюме.
На экране перед глазами Андрея загорелся интерфейс. Текст, таблицы, цифры. Он начал читать, но его мысли были заняты другим. Он искал лазейку. Как использовать эту ситуацию в своих интересах? Он должен был быть очень осторожен. Каждое его движение глаз теперь фиксировалось камерой. Виктор следил за всем.
Андрей читал документ, но его внимание было направлено не на содержание, а на структуру интерфейса. Где находится строка состояния? Где иконка отправки? Как работает программа? Он уже изучил ее за месяцы общения. Он знал, что каждое его действие логируется. Виктор может потом просмотреть всю историю его взгляда, как записи камеры видеонаблюдения. Любое отклонение от нормы будет замечено.
И тут он вспомнил о «сбоях». Виктор сам говорил, что система иногда зависает. Что, если он, Андрей, сможет имитировать такой сбой? Или наоборот, поймать момент, когда Виктор отвлекся, и сделать что-то неожиданное? Нет, это слишком рискованно.
Ему нужно было не просто поймать Виктора за руку. Ему нужно было, чтобы это увидел кто-то третий. Кто-то, кому Виктор не сможет просто солгать. Но такого человека не было. Все посетители, все контакты Андрея проходили через его ассистента. Он был в полной изоляции.
— Итак, — голос Виктора прервал его размышления, — условия аренды предлагают продлить еще на три года с повышением ставки на семь процентов. Ваше решение?
Андрей сфокусировался на экране. Он должен был ответить. Но что, если его ответ снова будет искажен? Что, если он скажет «нет», а Виктор передаст «да»? Или наоборот? Он должен был найти способ проверить это. Но сейчас, в данный момент, он не мог ничего сделать. Только подчиниться.
Он посмотрел на кнопку «Отклонить». Камера зафиксировала взгляд. Компьютер выдал короткий сигнал.
— Отклонить, — прочитал Виктор, не выказав никаких эмоций. — Хорошо. Я подготовлю письмо с отказом. Следующий пункт — отчет о движении денежных средств за прошлую неделю.
Он вывел на экран очередной документ. Цифры мелькали перед глазами Андрея. Он пытался сосредоточиться, но не мог. Его мозг лихорадочно искал выход. Он вспомнил, как однажды, еще до инсульта, читал статью о людях с синдромом запертого человека, которые научились общаться с помощью мигания. Но он не мог мигать осознанно. Его веки не слушались.
А что, если использовать зрачки для передачи сигналов? Например, смотреть в определенную сторону определенное количество раз? Но камера была настроена только на выбор объектов на экране. Виктор бы заметил, если бы он начал смотреть влево-вправо без видимой причины. Это было бы расценено как спутанность сознания.
Отчаяние снова начало подниматься в его груди, словно черная вода, готовая поглотить его. Но он сдержал его. Он должен был мыслить ясно. Он должен был использовать слабости Виктора. А у Виктора, как у любого человека, были слабости. Тщеславие. Уверенность в своей безнаказанности. Он считал Андрея полностью беспомощным. И в этом была его главная ошибка. Беспомощность тела не означает беспомощность разума.
Андрей решил начать с малого. Создать видимость полного доверия. Пусть Виктор поверит, что его жертва сломлена, что она готова на все ради общения. Что она благодарна ему за заботу. А затем, когда бдительность будет усыплена, — нанести удар.
После просмотра документов Виктор, как обычно, собрался уходить. Андрей проводил его взглядом. У двери Виктор обернулся.
— Кстати, Андрей Валентинович, — произнес он, слегка улыбнувшись, — я слышал, что совет директоров планирует назначить независимую медицинскую экспертизу, чтобы оценить вашу дееспособность. Не беспокойтесь, я буду рядом и обеспечу, чтобы все прошло гладко.
Андрей почувствовал, как его сердце пропустило удар. Экспертиза. Это могло быть шансом. Независимые врачи, которые не в сговоре с Виктором, могли бы увидеть, что он в сознании. Но Виктор сказал, что «будет рядом». Что это значит? Что он снова будет контролировать процесс? Или что он постарается, чтобы экспертиза прошла так, как выгодно ему — то есть, признала Андрея недееспособным?
Эта новость была и надеждой, и угрозой. Андрей должен был подготовиться. У него было мало времени.
Когда Виктор ушел, Андрей снова остался один. В палате было тихо. Он лежал и смотрел в потолок, но его мысли были далеко. Он анализировал каждое слово Виктора, каждую интонацию. Тот был слишком спокоен, слишком уверен. Значит, у него был план. Он знал, как использовать эту экспертизу в свою пользу.
Андрей должен был опередить его. Но как? Единственное, что он мог, — это попытаться наладить контакт с кем-то из медицинского персонала. С медсестрой Светланой? Или с кем-то из врачей? Ему нужно было дать им знак, но такой, чтобы его нельзя было списать на случайность.
Он снова вспомнил о своем взгляде. Что, если попробовать следить за медсестрой с особой настойчивостью? Не просто случайно смотреть на нее, а именно следить. Когда она двигается по палате, его глаза должны неотрывно следовать за ней. Это необычно для человека в его состоянии. Это может привлечь ее внимание. Возможно, она задумается: а вдруг он сознателен?
Но был риск, что она испугается. Или, что еще хуже, сообщит об этом Виктору. Ведь Виктор — его официальный ассистент, ему доверяют. Медсестра может сказать: «Ваш пациент сегодня как-то странно смотрит». И Виктор примет меры. Усилит контроль. Или, что более вероятно, добавит ему в капельницу какое-нибудь успокоительное, чтобы «снизить возбуждение». Он уже слышал от врачей о возможности седации при «психомоторном возбуждении». Андрей знал, что Виктор, как его ассистент, мог влиять на назначения. Это была опасная игра.
Но у него не было выбора. Играть осторожно значило ждать, пока Виктор окончательно не лишит его всего. Действовать резко значило рискнуть всем. Он выбрал средний путь. Он будет действовать постепенно. Сначала — едва заметные попытки удержать взгляд на лице Светланы чуть дольше обычного. Затем — если она отреагирует — усилить контакт. Он должен был вести себя как человек, который постепенно «просыпается». Это выглядело бы правдоподобно. В конце концов, врачи сами говорили о том, что у пациентов с его синдромом бывают периоды улучшения.
Он провел остаток дня, репетируя. Лежал с закрытыми глазами, представлял, как он будет это делать. Как он будет следить за ней, как она остановится, нахмурится, посмотрит на него. Как он попытается удержать ее взгляд. Как она отшатнется, но потом снова подойдет. В его воображении эта сцена повторялась снова и снова, пока не наступил вечер.
Пришла ночная смена. Другая медсестра, которую он почти не знал. Она была грубее, быстрее. Она не разговаривала с ним. Только делала свою работу и уходила. Андрей не пытался установить с ней контакт. Он ждал Светлану. Она должна была прийти утром.
Ночь прошла в полудреме. Ему снились кошмары. Будто он заперт в стеклянной камере, а снаружи стоит Виктор и смотрит на него, улыбаясь. В руках у него — пульт управления, и он нажимает на кнопки, заставляя Андрея корчиться в судорогах. Андрей просыпался в холодном поту, сердце бешено колотилось. Он ненавидел эти сны. Но они напоминали ему о том, что реальность может быть еще страшнее.
Утром, как только рассвело, он начал ждать. Минуты тянулись бесконечно. Он слышал, как в коридоре начинается обычная жизнь: шаги, приглушенные голоса, звон посуды. Наконец, дверь открылась, и вошла Светлана.
— Доброе утро, Андрей Валентинович, — произнесла она, как обычно.
Андрей собрался. Он должен был действовать. Как только она подошла к кровати, он начал следить за ней взглядом. Медленно, но настойчиво. Его глаза, как два серых маятника, следовали за каждым ее движением. Светлана, казалось, не замечала этого. Она занималась своими делами: проверяла приборы, поправляла простыни, меняла капельницу. Андрей не отрывал от нее взгляда. Это требовало огромных усилий. Его глазные мышцы, давно атрофированные от бездействия, дрожали от напряжения. Но он не сдавался.
Он смотрел на ее лицо, на ее руки, на белый халат. Он старался вложить в этот взгляд всю свою волю, всю свою мольбу о помощи. Он приказывал ей: посмотри на меня. Увидь меня. Пойми, что я здесь.
Светлана на мгновение замерла. Ей показалось, или пациент действительно смотрит на нее? Она неуверенно обернулась. Встретилась с ним взглядом. И на этот раз не отвела глаза. Она смотрела прямо в его серые, пронзительные глаза, и в ее глазах медленно, как рассвет, начало подниматься сомнение. Осознание.
Андрей понял: она видит. Она чувствует. Она не такая, как все. Она еще не потеряла человечность. Ему захотелось кричать от радости, но он сдержался. Он продолжал смотреть, пытаясь передать ей одну-единственную мысль: «Помоги мне».
Светлана вздрогнула. Она быстро оглянулась на дверь, словно боялась, что за ней подсматривают. Затем снова посмотрела на Андрея. Ее губы слегка приоткрылись. Она, кажется, хотела что-то сказать, но не решалась. Вместо этого она просто кивнула. Едва заметно, почти неуловимо. Но Андрей увидел этот кивок. И он понял: контакт установлен. Первый шаг сделан.
В этот момент в коридоре послышались шаги. Светлана мгновенно отвернулась и принялась с преувеличенной деловитостью поправлять капельницу. Андрей вернул взгляд к потолку. Сердце колотилось как сумасшедшее. Он молился, чтобы Виктор не заметил ничего подозрительного.
Дверь открылась. Вошел Виктор. Его лицо было непроницаемым.
— Доброе утро, Андрей Валентинович, — произнес он, как всегда.
Андрей не смотрел на него. Он смотрел в потолок, но краем глаза уловил, как Светлана, извинившись, выскользнула из палаты. Она ушла, но он знал, что теперь не один. У него появился союзник, пусть и невольный, пусть и неосознанный до конца. Надежда, тонкая, как нить паутины, затеплилась в его груди.
Виктор, не заметив ничего, сел за стол и открыл ноутбук.
— Сегодня у нас важный день, Андрей Валентинович, — сказал он, глядя в экран. — Пришли документы от юристов. Вам нужно подготовить ряд распоряжений по поводу предстоящей медицинской экспертизы.
Андрей перевел взгляд на экран, где уже светились строки документа. Его разум был ясен, как никогда. Игра вступила в новую фазу. Теперь у него была тайна, о которой не знал его тюремщик. И эта тайна была его единственным оружием. Он должен был использовать ее с умом. Хищник еще не знал, что его жертва начала охоту на него.
Глава 2. Танец с тенью
Оставшись после ухода Виктора в привычной тишине, Андрей продолжал лежать, глядя в серый потолок, но его внутреннее состояние разительно отличалось от того, что было ещё вчера. Вчера он был загнанным в угол зверем, который готовился к агонии. Сегодня в его груди, под неподвижной оболочкой из плоти, разгоралось нечто иное — холодное, расчётливое пламя. План, ещё не имеющий чётких очертаний, но уже обретший направление, начинал пульсировать в его сознании, как далёкий барабанный бой.
Медсестра. Светлана. Она стала первым существом из плоти и крови, которое увидело его по-настоящему. Не как пациента, не как обузу, не как овощ. Она увидела в его взгляде нечто, что заставило её замереть, а затем едва заметно кивнуть. Этот кивок был дороже любых миллиардов, которые он когда-либо зарабатывал. Это был знак. Знак того, что он не один. Или, по крайней мере, что он может перестать быть одиноким.
Но Андрей Строганов был не из тех, кто строит замки на песке. Эйфория от первого успеха быстро уступила место трезвому анализу. Светлана — не союзник. Пока. Она — испуганная молодая женщина, которая, возможно, уже жалеет о своём порыве. Её кивок мог означать что угодно: от «я тебя поняла» до «мне нужно бежать отсюда». Она могла уже сейчас рассказывать о случившемся коллегам, обсуждать странное поведение парализованного пациента в ординаторской, гадать, не померещилось ли ей. А если она расскажет? Если слух дойдёт до Виктора? Тогда его план, ещё не родившись, будет уничтожен. Виктор усилит бдительность, а возможно, и вовсе сменит медицинский персонал, убрав Светлану из палаты. Этого допустить нельзя.
Ему нужно было действовать иначе. Не напрямую. Не пугать её. Не заставлять её принимать решения, к которым она не готова. Он должен был стать для неё не пациентом, который «внезапно очнулся», а чем-то большим. Возможно, загадкой, которую ей захочется разгадать. Или, что ещё лучше, — жертвой, которую захочется защитить. Он должен был сыграть на её человечности, на её профессиональном любопытстве, на её врождённой тяге к справедливости. Но всё это требовало времени, которого у него, как он чувствовал, оставалось всё меньше.
Медицинская экспертиза. Слова Виктора об этом звучали в его голове снова и снова, как набат. «Независимая экспертиза для оценки вашей дееспособности». Это могло стать как спасением, так и окончательным приговором. Если эксперты — честные люди, они увидят, что его разум ясен. Они зафиксируют, что он способен общаться, что он в сознании. Тогда у него появятся права, возможность голоса, доступ к юристам, которые вытащат его из этой тюрьмы. Но если Виктор сумеет повлиять на них, если он представит всё так, что Андрей — лишь оболочка с рефлексами, — тогда его лишат последней дееспособности, и Виктор получит полный контроль над компанией на законных основаниях. Это был бы конец. Не только его дела, но и его самого как личности.
Андрей понимал, что Виктор не случайно упомянул об этой экспертизе. Он хотел, чтобы Андрей нервничал, чтобы его реакции, зафиксированные приборами, выглядели как признаки нестабильности, тревоги, возможно, даже помрачения рассудка. Он готовил почву. Андрей должен был быть безупречен. Каждое движение его глаз, каждая пауза, каждый выбор на экране должны были соответствовать образу спокойного, но ограниченного в возможностях человека. Никакой паники. Никакой суеты. Только выдержка.
Остаток дня прошёл в этом напряжении. Виктор несколько раз возвращался в палату, принося очередные документы, которые требовали его визы. Андрей играл роль. Он внимательно читал, выбирал ответы, стараясь не выказывать ни излишней подозрительности, ни показного безразличия. Он был сама сосредоточенность. Но под этой маской кипела работа.
Когда Виктор зачитал ему проект письма к юристам относительно экспертизы, Андрей внимательно вслушался. Письмо было составлено безупречно, с юридической точки зрения. В нём говорилось о необходимости обеспечить присутствие ассистента на всех этапах обследования «в интересах пациента, для облегчения коммуникации». Андрей внутренне усмехнулся. Разумеется, Виктор должен быть рядом. Иначе как он сможет контролировать процесс? Нужно было найти способ противодействовать этому, но не сейчас. Сейчас, напротив, следовало изобразить одобрение. Пусть Виктор верит, что его план работает.
— Хорошо, — набрал Андрей на экране, когда Виктор закончил чтение. — Согласен.
Виктор поднял глаза от ноутбука, и на его губах мелькнула едва заметная улыбка удовлетворения.
— Разумное решение, Андрей Валентинович, — произнёс он. — Ваше присутствие духа, несмотря на обстоятельства, заслуживает уважения.
— Когда назначена экспертиза? — спросил Андрей.
— Ориентировочно через десять дней, — ответил Виктор, закрывая крышку ноутбука. — Я позабочусь о том, чтобы вам было максимально комфортно.
Десять дней. Это было и много, и мало. Много, чтобы успеть что-то предпринять. Мало, чтобы всё испортить. Андрей кивнул на экране, хотя знал, что кивка Виктор не увидит — только текст.
— Я рассчитываю на вас, — набрал он.
— Я всегда оправдываю доверие, — отозвался Виктор, и в его голосе Андрею послышалась тонкая ирония, от которой у него похолодело внутри.
Когда ассистент ушёл, Андрей остался наедине с этой фразой. «Я всегда оправдываю доверие». Это было сказано так, словно он знал, что Андрей ему больше не доверяет. Или ему просто показалось? Паранойя снова подняла голову, но Андрей усилием воли загнал её обратно в клетку. Нельзя поддаваться. Нужно мыслить ясно.
Ночь он провёл в размышлениях. Светлана должна была прийти утром. Она была его единственной надеждой до тех пор, пока он не найдёт способ обойти Виктора. Но как сделать так, чтобы она не испугалась и не отступила? Как передать ей сообщение, если единственный канал — взгляд, а каждое движение глаз может быть расценено как патология?
Андрей вспомнил, что раньше, до болезни, он увлекался астрономией. Звёзды, созвездия, сигналы из глубин космоса. Он даже спонсировал небольшую обсерваторию. Теперь его собственная жизнь напоминала затухающий сигнал далёкой звезды, который нужно было расслышать сквозь шум помех. Если он хочет, чтобы его услышали, он должен был сделать свой сигнал различимым, но не вызывающим подозрений у тех, кто настроен на другие частоты.
Он решил попробовать простую вещь. Когда Светлана войдёт, он будет смотреть не просто на неё, а на определённую точку — например, на её левое плечо, затем на правое, затем на дверь. Это будет похоже на произвольное движение глаз, но если она внимательна, она заметит закономерность. Нет, слишком сложно. Она не поймёт. Нужно что-то иное.
Может быть, использовать ритм? Моргать он не мог, но мог быстро переводить взгляд с одного объекта на другой. Например, смотреть на неё, потом на капельницу, потом на дверь, потом снова на неё. Если повторить это несколько раз, это может быть воспринято как сигнал. Но опять же, слишком рискованно. Она может подумать, что у него приступ или судороги глаз.
Андрей вспомнил, как в детстве они с братом придумали тайный язык, основанный на количестве нажатий руки. Раз, два, три — это значило «да», «нет», «опасность». Сейчас у него нет рук, но есть глаза. Он может смотреть на один и тот же предмет несколько раз подряд. Например, три раза на дверь — «опасность». Или два раза на неё — «ты». Это примитивная азбука, но для начала сгодится. Однако ему нужно было сначала убедиться, что она вообще готова к такому общению.
Наступило утро. Андрей лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к звукам пробуждающейся больницы. Он не спал почти всю ночь, но усталость не ощущалась. Нервы были натянуты, как струны рояля. Он ждал.
Дверь открылась. Вошла Светлана. Она была одна. Это был хороший знак.
— Доброе утро, Андрей Валентинович, — произнесла она, и её голос звучал чуть тише, чем обычно, словно она сама боялась нарушить тишину.
Андрей перевёл взгляд с потолка на её лицо. Она стояла у изножья кровати, глядя на него. В её глазах была настороженность, но не та, что бывает у людей, столкнувшихся с чем-то пугающим. Скорее, любопытство, смешанное с осторожностью. Она ждала.
Андрей смотрел на неё прямо. Не отрываясь. Он постарался вложить в свой взгляд как можно больше тепла, благодарности и мольбы. Светлана замерла. Она не отводила глаз. Прошло несколько секунд. Затем она медленно подошла к изголовью.
— Вы… вы меня слышите? — прошептала она, наклонившись так близко, что он почувствовал запах её дыхания — лёгкий аромат зубной пасты и кофе.
Андрей не мог ответить словами. Он просто продолжал смотреть ей в глаза, стараясь передать всё, что чувствовал. Светлана поджала губы. Её брови сошлись на переносице. Она была в смятении.
— Я, наверное, схожу с ума, — пробормотала она себе под нос, но не ушла. Вместо этого она оглянулась на дверь, словно проверяя, что они одни. Затем снова посмотрела на Андрея. — Если вы меня понимаете, сделайте что-нибудь. Ну, хоть что-нибудь.
Что он мог сделать? Единственное, что ему оставалось, — это перевести взгляд. Резко, но контролируемо. Он посмотрел на её левую руку, лежащую на поручне кровати, затем на её лицо, затем снова на руку. Светлана проследила за его взглядом. Она нахмурилась ещё сильнее.
— Вы смотрите на мою руку? — спросила она. — Зачем?
Андрей повторил движение. Её рука, её лицо, снова рука. Светлана медленно подняла руку, на которую он смотрел, и показала ему ладонь.
— Вы хотите, чтобы я что-то сделала? — спросила она шёпотом. — Подошла ближе? Что?
Андрей перевёл взгляд на дверь. Потом снова на неё. Потом снова на дверь. Светлана поняла. Её глаза расширились.
— Вы боитесь, что кто-то войдёт? — догадалась она.
Андрей посмотрел ей прямо в глаза и не отвёл взгляда. Это было его «да». Светлана медленно выдохнула. Она бросила ещё один быстрый взгляд на дверь, затем снова наклонилась к нему.
— Я не понимаю, что происходит, — зашептала она, — но я вижу, что вы меня понимаете. Это правда?
Андрей снова удержал взгляд. Светлана прижала ладонь к губам, сдерживая возглас. Она была потрясена. Андрей видел, как в её глазах сменяются эмоции: изумление, страх, сочувствие, и снова страх.
