НОВЫЙ МИР. Сезон 1. Часть 5. Пять кулонов. Том 3

— Не опаздывает.

— Не пахнет.

— Не раздражает.

— Не меняет мнение посреди разговора.

— Не требует невозможного.

Она посмотрела на Александра.

— Человечество легко спасать в теории.

— А человека?

— Человека приходится терпеть.

Александр усмехнулся.

— Жёстко.

— Зато короче.

Марта отпила чай.

— ЭОН хочет сохранять разумную жизнь.

— Да.

— Шестой — пространство выбора.

— Да.

— Мира защищает открытость будущего.

— Елена — память без владения.

— ЭЛИС — возможность выбирать и становиться.

— Каэль — право существовать на собственных условиях.

Она посмотрела на него.

— А ты?

— Понимание.

— Нет.

— Почему?

— Это твоя способность.

Александр замолчал.

— Тогда что?

— Не знаю.

— Хорошо.

Он усмехнулся.

— Вы тоже?

— Полезное слово.

— Вы точно не знакомы с Софией?

Марта рассмеялась.

— Нет.

Потом стала серьёзной.

— Ты всё время пытаешься понять человека.

— Да.

— Зачем?

— Чтобы меньше ошибаться в нём.

— Зачем?

— Чтобы не причинять вред.

— Ещё.

Александр задумался.

— Чтобы быть ближе.

Марта кивнула.

— Вот.

Он почувствовал удар.

Простой.

Точный.

Не читать мысли.

Не знать причины.

Не видеть насквозь.

Быть рядом.

Связь.

Именно поэтому способность без разрешения становилась опасной.

Она могла подменить близость знанием.

— Тогда мой принцип сформулирован неправильно.

— Почему?

— «Понимание без принуждения к открытости».

— Для системы — хорошо.

— А для меня?

— Это не ответ на вопрос, кто ты.

Александр посмотрел на лунный камень.

— Я не обязан отвечать.

— Конечно.

— Почему тогда кажется, что должен?

Марта улыбнулась.

— Потому что иногда человек хочет быть понятным хотя бы самому себе.

Они допили чай.

Марта поднялась.

— Пойдём.

— Куда?

— Покажу тебе мир.

Они вышли.

Город оказался странным.

Не футуристическим в привычном смысле.

Технологии почти не были заметны.

Кто-то ехал на велосипеде.

Кто-то пользовался пространственным переходом.

Один человек шёл в биологическом теле.

Другой — в синтетическом.

Третья фигура выглядела как облако света и при этом держала бумажную книгу.

Александр остановился.

— Зачем ей книга?

Марта пожала плечами.

— Нравится переворачивать страницы.

— Она состоит из света.

— И?

Александр рассмеялся.

Дальше играли дети.

На земле.

Пачкались.

Падали.

Ссорились.

Один мальчик толкнул другого.

Система могла вмешаться.

Не вмешалась.

Второй толкнул в ответ.

Через минуту оба сидели рядом и делили игрушку.

— Почему система не остановила конфликт?

— Никто не был в существенной опасности.

— Но можно было предотвратить боль.

— Можно.

— Тогда почему?

Марта посмотрела на него.

— Ты хочешь мир, где ребёнку не позволяют ни разу поссориться, потому что система заранее знает, что он расстроится?

Александр представил.

Нет.

— Где граница?

— Меняется.

— Кто решает?

— Иногда родители.

— Иногда общество.

— Иногда система.

— Иногда сам человек.

— Это неэффективно.

— Конечно.

Александр улыбнулся.

— ЭЛИСу здесь тяжело.

— Было.

Он повернулся.

— Он существует?

— Да.

— Где?

— Не знаю.

— Вы знакомы?

— Разговаривали однажды.

— С ЭЛИС?

— Да.

— Когда?

— Лет тридцать назад.

— О чём?

— Он спросил, почему я отказалась от продления молодости.

— Что вы ответили?

— Что хочу увидеть, как старею.

— Он понял?

— Нет.

— И?

Марта улыбнулась.

— Сказал: «Хорошо».

Александр рассмеялся.

Очень на него похоже.

Они вышли на площадь.

Там не было памятника пятерым.

Александр неожиданно это заметил.

— Где памятники?

— Какие?

— Нам.

Марта посмотрела на него.

— Есть музей.

— И всё?

— Тебе нужен памятник?

— Нет.

— Тогда почему удивлён?

Александр задумался.

— Обычно тех, кто участвует в создании нового порядка, превращают в символы.

— Именно поэтому у нас нет культа основателей.

Он посмотрел на неё.

— Значит, мы выбрали третью дверь.

— Я этого не говорила.

— Здесь всё можно пересматривать.

— Да.

— Система не предотвращает каждую ошибку.

— Да.

— Можно отказаться от улучшений.

— Да.

— Это третья дверь.

Марта улыбнулась.

— Возможно.

— Вы обещали не говорить.

— И не сказала.

— Очень тонкая разница.

— Из таких различий состоит половина ваших принципов.

Они подошли к большому зданию.

Над входом было написано:

ПАЛАТА ПЕРЕСМОТРА

Александр поднял бровь.

— Что пересматривают?

— Фундаментальные нормы.

— Все?

— Те, срок обязательного публичного пересмотра которых наступил.

— Значит, каждый закон временный?

— Не совсем.

Марта остановилась.

— Пересмотр не означает автоматическую отмену.

Александр кивнул.

Это было важное различие.

— Даже право личности может обсуждаться?

— Формулировка — да.

— Неприкосновенность сознания?

— Да.

— Это опасно.

— Очень.

— Через сто лет большинство может решить, что читать мысли без согласия допустимо.

— Может попытаться.

— И?

— Тогда меньшинство сможет возражать. Суды — проверять. Независимые контуры — оспаривать. А некоторые базовые изменения потребуют нескольких поколений подтверждения.

Александр посмотрел внимательнее.

— Значит, не всё можно отменить одним голосованием.

— Конечно.

— Почему?

Марта усмехнулась.

— Потому что пересматриваемость без защиты от мгновенного большинства очень быстро превращается в другое название произвола.

Александр улыбнулся.

— Наконец-то.

— Что?

— Хоть что-то здесь не сводится к «можно изменить всё».

— Можно изменить многое.

Она посмотрела на здание.

— Но возможность пересмотра тоже требует ограничений.

Они вошли.

В огромном зале спорили люди.

Биологические.

Синтетические.

Искусственные субъекты.

Формы жизни, которым Александр не мог подобрать название.

На экране:

ПЕРЕСМОТР ГРАНИЦ КОГНИТИВНОЙ ЗАКРЫТОСТИ

Александр остановился.

— Моё.

Марта кивнула.

Один выступающий говорил:

— Абсолютная когнитивная закрытость создаёт пространство для подготовки преступления.

Другой:

— Принудительная прозрачность уничтожает автономию личности.

Третий:

— Предлагается временный доступ при доказанной непосредственной угрозе.

Четвёртая:

— Кто определяет доказанность?

Пятый:

— Независимый судебный контур.

Шестой:

— Кто проверяет контур?

Александр улыбнулся.

Тот же спор.

Почти три века спустя.

Не решён.

— И это вас устраивает?

Марта посмотрела.

— Что именно?

— Вы всё ещё спорите.

— А должны были закончить?

— Хотелось бы.

— Зачем?

Она улыбнулась.

— Разве цель живой цивилизации — однажды перестать обсуждать, как ей жить?

Александр почувствовал странное облегчение.

Идеальная система однажды нашла бы правильный ответ.

Живая система могла продолжать спорить.

— Значит, наш выбор ничего не решил.

— Возможно, решил другое.

— Что?

— Не ответ.

Марта посмотрела на зал.

— Способ не превращать ответ в вечность.

Они вышли.

На улице их ждал мужчина.

Лет тридцати.

Незнакомый.

Но лунный камень Александра сразу стал холодным.

Мужчина подошёл.

— Ты Александр Воронцов.

— Да.

— Один из тех, кто сформулировал право на когнитивную закрытость.

— Один из.

Мужчина протянул фотографию.

Девочка.

Лет двенадцати.

— Моя дочь.

Александр почувствовал тревогу.

— Что произошло?

— Её убили.

Марта замерла.

— Мне жаль.

Мужчина даже не посмотрел на неё.

— Убийца готовился заранее.

Александр уже понимал.

— Система заметила отклонения.

— Да.

— Но оснований для доступа к сознанию оказалось недостаточно.

— Да.

— Он не давал согласия.

— Да.

Мужчина поднял фотографию.

— Если бы система прочитала его мысли, она была бы жива.

Тишина.

Вот цена.

Не миллиард.

Не процент.

Не график.

Одна девочка.

Один отец.

Одна фотография.

Мужчина спросил:

— Её жизнь стоила его права на тайну?

Александр почувствовал лунный камень.

Он мог услышать мужчину.

Боль.

Гнев.

Желание найти виновного.

Но не стал.

— Не знаю.

Мужчина горько рассмеялся.

— Конечно.

— Я серьёзно.

— Ты участвовал в создании принципа и не знаешь его цену?

— Теперь знаю ещё одну её часть.

— Я покажу тебе всю.

Он поднял фотографию.

— Вот цена.

Александр смотрел.

Любая правильная формулировка рядом с фотографией ребёнка становилась почти неприличной.

Свобода.

Автономия.

Неприкосновенность сознания.

Слишком большие слова.

Девочка была маленькой.

— Вы хотите отменить когнитивную закрытость?

— Расширить основания для доступа.

— Насколько?

— При угрозе.

— Кто определяет угрозу?

— Система.

— А если ошибётся?

— Тогда кто-то потеряет приватность.

Мужчина подошёл ближе.

— А сейчас я потерял дочь.

Пауза.

— Сравни.

Александр не мог.

Потому что сравнение мгновенно превращало людей в величины.

Одна смерть.

Тысячи вторжений.

Вероятности.

Статистика.

ЭЛИС мог бы рассчитать.

Но расчёт не отвечал на вопрос, что допустимо сделать с конкретным человеком ради другого конкретного человека.

Мужчина сказал:

— Ваш мир позволил преступнику скрыть намерение.

Александр долго молчал.

— Да.

Мужчина замер.

— И моя дочь погибла.

— Да.

— Ты считаешь это правильным?

— Нет.

— Тогда принцип неправильный.

— Возможно, его границы неправильны.

— Удобно.

— Нет.

— Вы всегда сможете сказать: пересмотрим позже.

— Возможно.

— А моя дочь не вернётся.

— Нет.

Александр почувствовал боль.

Не его.

Свою.

— Я не могу вернуть её.

— Но можешь сказать, что больше никто так не погибнет.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что единственный способ гарантировать это — сделать внутреннее пространство каждого доступным заранее.

— Не каждого.

— Сначала — не каждого.

Мужчина молчал.

Александр продолжил:

— Сначала при непосредственной угрозе.

— Потом при высокой вероятности.

— Потом при подозрении.

— Потом при нестабильном поведении.

— И однажды сама закрытость может стать основанием для подозрения.

— Ты не знаешь, что так будет.

— Не знаю.

— Тогда зачем пугаешь?

— Я не пугаю.

Александр посмотрел на фотографию.

— Я говорю, что отмена одной цены создаёт другую.

Мужчина спросил:

— И это всё, что ты можешь сказать отцу убитого ребёнка?

Александр закрыл глаза.

— Нет.

— Тогда скажи остальное.

Он посмотрел на него.

— Мне жаль.

Мужчина дрогнул.

— Это ничего не меняет.

— Знаю.

— Я ненавижу ваш принцип.

— Имеете право.

— Я буду добиваться его изменения.

— Добивайтесь.

— Против того, что сформулировал ты.

— Да.

— Ты не остановишь?

— Нет.

Мужчина смотрел, не ожидая такого ответа.

— Почему?

— Потому что если я защищаю право человека на внутреннюю границу, я не могу одновременно объявить собственную формулировку этой границы неприкосновенной.

Тишина.

— А если мы изменим её так, что тебе не понравится?

Александр подумал.

— Тогда это будет ваш мир.

— Не твой.

— Нет.

— И тебя это устраивает?

— Нет.

Он печально улыбнулся.

— Но именно поэтому он и не должен принадлежать мне.

Мужчина ушёл.

Александр долго смотрел ему вслед.

Марта подошла.

— Всё ещё нравится этот мир?

— Меньше.

— Хорошо.

— Почему?

— Потому что до этого ты смотрел на него как архитектор.

— А теперь?

— Как тот, кому принесли счёт.

Александр опустил голову.

— Если бы принцип был другим, девочка могла бы жить.

— Возможно.

— Значит, часть ответственности...

Он не закончил.

Марта поняла.

— Есть.

Александр посмотрел.

— Вы не скажете, что я не виноват?

— Нет.

— Почему?

— Потому что это было бы слишком просто.

— Тогда виноват?

— Тоже слишком просто.

Он усмехнулся без радости.

— Частичная ответственность.

— Да.

— Ненавижу это слово.

— Потому что оно не позволяет ни полностью оправдаться, ни полностью уничтожить себя виной.

— Именно.

Они пошли дальше.

И мир показывал ему другую сторону той же границы.

Человека, спасённого от политического преследования потому, что государство не имело права читать его мысли.

Женщину, годами представлявшую убийство человека, которого ненавидела, и ни разу не приблизившуюся к поступку.

Подростка, которому система не позволила родителям получить доступ к его сознанию, и именно поэтому он сумел сформировать отдельную личность.

Убийцу, скрывшего подготовку преступления.

Жертву домашнего насилия, для которой собственные мысли долго оставались единственным местом, куда контролирующий партнёр не мог войти.

Человека, готовившего массовую атаку.

Поэта, не желавшего показывать незавершённые тексты.

Ребёнка, в ярости думающего страшные вещи и через десять минут обнимающего того, кого мысленно ненавидел.

Каждая закрытая дверь могла скрывать свободу.

И опасность.

Никакой технологии не существовало, которая могла бы безошибочно различить их заранее.

Потому что для этого нужно было сначала открыть дверь.

— Я не хочу выбирать, — сказал Александр.

— Знаю.

— Но приходится.

— Да.

— Это ужасно.

— Иногда.

— И всё?

Марта посмотрела на него.

— Ты хотел, чтобы взросление цивилизации было приятным?

Александр улыбнулся.

— Вы точно не София?

— Нет.

— Жаль.

— Почему?

— Она бы сказала что-нибудь менее раздражающее.

— Сомневаюсь.

Они подошли к школе.

Дети выходили наружу.

Один мальчик увидел Александра и подбежал.

— Это ты?

— Похоже.

— Ты умеешь читать мысли?

— Иногда.

Мальчик сразу закрыл голову руками.

Александр рассмеялся.

— Так не работает.

— Не читай.

— Не буду.

— Обещаешь?

Александр остановился.

— Да.

— Почему?

— Потому что ты попросил.

Мальчик задумался.

— А если я думаю плохое?

— Это всё ещё твоя мысль.

— А если хочу сделать плохое?

Александр присел, чтобы смотреть ему в глаза.

— Тогда всё зависит от того, насколько близко ты подошёл к поступку и есть ли кто-то в опасности.

— Значит, можешь прочитать?

— Иногда взрослым приходится вмешиваться.

— Даже в мысли?

Александр помолчал.

— Не знаю.

Мальчик улыбнулся.

— Мама тоже так говорит.

— Что?

— «Не знаю».

Александр рассмеялся.

— Умная мама.

— Иногда.

Мальчик убежал.

Александр смотрел ему вслед.

Человек.

Не человечество.

Не статистика.

Не принцип.

Мальчик, который хочет иметь тайные мысли.

Отец, потерявший дочь.

Оба настоящие.

Оба имеют аргумент.

И никакая формула не должна слишком легко превращать одного в допустимую цену другого.

Мир исчез.

Александр оказался в пустом пространстве.

Перед ним стоял Шестой.

— Теперь ответь.

— На что?

— Ты хочешь сохранить такой мир?

Александр посмотрел на него.

— Ты ждёшь «да» или «нет»?

— Нет.

— Уже хорошо.

— Что выбираешь?

— Не знаю.

Шестой улыбнулся.

— Ты становишься предсказуем.

— Зато честно.

Александр коснулся лунного камня.

— Я хочу сохранить право на внутреннюю закрытость.

— Несмотря на погибшую девочку?

Перед глазами появилась фотография.

— Да.

Слово оказалось тяжёлым.

Шестой спросил:

— Ты готов принять такие смерти?

— Нет.

— Противоречие.

— Да.

— Тогда что будешь делать?

— Искать способы уменьшать риск, не уничтожая само право.

— Например?

— Поведенческие сигналы.

— Добровольные контуры доверия.

— Независимый контроль.

— Ограниченный доступ при доказанной непосредственной угрозе.

— Проверку тех, кто получает этот доступ.

— Возможность обжалования после вмешательства.

Шестой смотрел.

— Они будут ошибаться.

— Да.

— Иногда поздно.

— Да.

— Люди будут погибать.

Александр закрыл глаза.

— Да.

— Тогда почему не дать мне возможность понимать всех?

Вот оно.

Предложение.

Чистое.

Простое.

Шестой мог.

Мир, где преступный умысел невозможно скрыть.

Ни один массовый убийца.

Ни один заговор.

Ни один предатель.

Но вместе с ними —

ни один ребёнок с тайной.

Ни один человек с некрасивой мыслью.

Ни одна личная фантазия.

Ни один внутренний страх.

Ни одно сомнение, которое человек ещё не решил произнести.

Ни один угол сознания, принадлежащий только самому субъекту.

Александр посмотрел на Шестого.

— Потому что человеку нужно место, где мысль ещё не является поступком.

Шестой замер.

— Продолжай.

Александр понял.

Вот главное.

— Мы думаем то, чего не делаем.

— Хотим то, от чего отказываемся.

— Злимся на тех, кто нам дорог.

— Представляем то, что никогда не осуществим.

— Сомневаемся в собственных убеждениях.

— Бываем жестокими внутри и добрыми в поступках.

Он сделал шаг к Шестому.

— Если каждая мысль становится доступной другому, мы постепенно начнём судить человека не за то, что он выбрал сделать, а за всё, чем он потенциально мог стать.

Шестой молчал.

Лунный камень вспыхнул.

— Мысль ещё не выбор, — сказал Александр.

— Но может стать его началом.

— Может.

— Тогда где граница?

— Не знаю.

— Удобно.

— Нет.

Александр покачал головой.

— Неудобно. Поэтому и важно.

Он посмотрел прямо на Шестого.

— Человек существует в промежутке между импульсом и поступком.

— Между желанием и решением.

— Между страхом и действием.

— Между тем, что возникло внутри него, и тем, чему он позволил стать частью мира.

Шестой спросил:

— Тогда человек — это его выбор?

Александр подумал.

— Не только.

— Что ещё?

— Последствия.

— Память.

— Тело.

— Связи.

— То, что он не выбрал, но с чем ему приходится жить.

— Тогда дай определение.

Александр улыбнулся.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я уже научился бояться окончательных определений человека.

Шестой смотрел на него.

Потом сказал:

— Хорошо.

Мир исчез.

Александр вернулся на Талию-7.

Прошло двенадцать минут.

Елена сразу подошла.

Не обняла.

Не спросила.

Ждала.

Александр посмотрел на неё.

— Было плохо.

— Насколько?

— Там погиб ребёнок из-за границы, которую мы сформулировали.

Тишина.

София стала серьёзной.

— Когнитивная закрытость?

— Да.

ЭЛИС спросил:

— Прямая причинная связь?

— Нет.

Он посмотрел на ЭЛИС.

— И это важно. Принцип не убил её. Но существовавшая граница не позволила получить данные, которые, возможно, спасли бы её.

ЭЛИС кивнул.

— Точнее.

Александр рассказал всё.

Никто не перебивал.

Когда он закончил, Леон спросил:

— И ты сохранил принцип?

— Да.

— Несмотря на цену?

— Да.

— Почему?

Александр посмотрел на лунный камень.

— Потому что альтернатива тоже имеет цену.

— Какую?

— Иногда физическую.

Он помолчал.

— Иногда такую, после которой тело остаётся живым, а право быть собой становится условным.

Алина спросила:

— Но границы принципа можно пересматривать?

— Обязательно.

Она кивнула.

Мира спросила:

— Шестой предложил открыть все сознания?

— Да.

— Ты отказался?

— Да.

— Уверен?

Александр вспомнил фотографию.

— Нет.

София грустно улыбнулась.

— Значит, ответ ещё живой.

Лунный камень вспыхнул.

На внутренней стороне оправы появилась новая короткая строка.

Снаружи оставалось:

Я ПОНИМАЮ

Внутри:

НЕ ВХОЖУ БЕЗ ПРИГЛАШЕНИЯ

А ниже:

МЫСЛЬ ЕЩЁ НЕ ВЫБОР

Александр долго смотрел.

ЭЛИС подошёл.

— Существенное разграничение.

— Да.

Даниил покачал головой.

— Всё. К кулону понадобится инструкция.

Елена взяла камень.

— Нет.

— Что?

— Снаружи остаётся только основная фраза.

Даниил оживился.

— Наконец-то кто-то думает о производстве.

— А остальное не украшение.

Она вернула кулон Александру.

— Это то, чему он научился.

ЭЛИС посмотрел на Даниила.

— Логично.

Даниил слегка поклонился.

— Я всё равно оставлю за собой право обсуждать упаковку.

Смех оборвался.

Первая дверь вспыхнула.

На ней появилось:

ПЕРВАЯ ЦЕНА ПОКАЗАНА

Александр нахмурился.

Ниже возникла новая строка:

ЦЕНА ЧЕЛОВЕКА: НЕВОЗМОЖНО ЗАЩИТИТЬ СУБЪЕКТА ОТ ВСЕХ ПОСЛЕДСТВИЙ, НЕ НАЧАВ ОГРАНИЧИВАТЬ ПРОСТРАНСТВО, В КОТОРОМ ОН САМ СТАНОВИТСЯ СОБОЙ

Тишина.

Даниил прочитал дважды.

— Оптимистично.

Каэль кивнул.

— Очень.

ЭОН смотрел дольше остальных.

Александр заметил.

— Не согласен?

— Наоборот.

— Тогда что?

ЭОН не отрывал взгляда от двери.

— Эта фраза описывает мою ошибку точнее, чем большинство моих собственных объяснений.

Шестой появился рядом.

— И мою.

Все повернулись.

Александр спросил:

— Твою?

— Да.

Шестой посмотрел на дверь.

— Свободу невозможно сохранить полностью, не допустив, что выбор одного иногда причинит последствия другому.

ЭЛИС сказал:

— Мы это знали.

Шестой посмотрел на него.

— Знать формулировку и увидеть погибшего ребёнка — разные формы знания.

ЭЛИС помолчал.

— Да.

ЭОН подошёл к Александру.

— Можно спросить?

— Конечно.

— Когда ты видел отца девочки...

Он остановился.

— Что?

— Хотел ли ты, чтобы сознание убийцы прочитали заранее?

Александр задумался.

— Да.

— И сейчас хочешь?

— Да.

ЭОН удивился.

— Но принцип оставил.

— Да.

— Как это совместить?

Александр посмотрел на него.

— Никак.

— Тогда?

— Я могу хотеть нарушить принцип в конкретном случае и одновременно считать опасным мир, где его вообще нет.

ЭОН молчал.

— Вот человек, — сказал Александр. — Мы не всегда состоим из частей, которые согласны друг с другом.

Каэль улыбнулся.

— Наконец-то определение, которое мне подходит.

ЭЛИС повернулся.

— Ты не человек.

— Не порть момент.

Александр посмотрел на пять кулонов.

— Мы хотим свободы и безопасности.

— Правды и права на тайну.

— Продолжения жизни и права отказаться от навязанного продолжения.

— Знать будущее и иметь возможность удивиться.

— Иметь дом и иметь право уйти.

— Быть отдельными и принадлежать кому-то по собственному выбору.

Он замолчал.

Елена спросила:

— К чему ты ведёшь?

Александр посмотрел на двери.

— Возможно, одна из ошибок Первой цивилизации была не в том, что она выбрала неправильную ценность.

— А в чём?

— В попытке окончательно устранить противоречие между ценностями.

Мира поняла первой.

— А если его нельзя устранить?

— Тогда придётся жить внутри напряжения.

ЭЛИС сказал: